Реитерация крови

СЦЕНА 3: АРХИВ МЁРТВЫХ ЭКСПЕРИММЕНТОВ

Москва, особняк Виктора.

Ян, София, Виктор.

Ночь девятнадцатого февраля, за окнами занимается рассвет.

---

Они вернулись в особняк под утро.

Город ещё спал, но Виктор во сне не нуждался. Он провёл их через анфиладу гостиных – мимо библиотеки с книгами на дюжине языков, где корешки трудов Феофана Прокоповича соседствовали с изданиями Михаила Ломоносова и первыми публикациями Александра Блока. Мимо застеклённой компактной лаборатории, где гули в стерильных комбинезонах бесшумно перебирали пробирки с образцами ДНК. Мимо гостиной в стиле ампир, где на стенах висели портреты людей, чьи имена Ян смутно помнил по учебникам истории.

В конце длинного коридора была потайная дверь, которая сливалась с остальной отделкой стен буазери, за которой скрывалась еще одна – массивная, стальная дверь, украшенная гербом, выбитым в металле: двуглавый орёл, без корон, словно утративший венцы за века скитаний. Дверь с электронным замком и старинной механической скважиной под ключ – резерв на случай, если цивилизация опять решит исчезнуть.

Виктор вставил и провернул ключ, приложил ладонь к сканеру. Дверь открылась бесшумно.

– Добро пожаловать в мой личный архив, – сказал он. – Сюда я привожу только тех, в ком видел потенциал. Или тех, кто уже одной ногой там, куда я не хочу возвращаться.

За дверью оказалась лестница вниз. Ступени были каменными, стёртыми за десятилетия. Узкий тоннель с арочным потолком сплошь выстланный тёмно графитовым металлом. Ещё одна идентичная первой, стальная, за которой покоилось основное подземное помещение. Свет автоматически включился, и они увидели, бетонные стены, выкрашенные белой краской.

Внизу пахло сухим воздухом, озоном от работающих систем поддержания микроклимата и чем-то ещё – неуловимым, сладковатым, тревожным, что Ян опознал как запах формальдегида, но приглушённый, смешанный с другими химическими оттенками.

Подвал оказался огромным – бывшее бомбоубежище сталинских времён, расширенное и переоборудованное в нечто среднее между научной лабораторией и мавзолеем. Вдоль стен, в три яруса, стояли стеклянные капсулы, напоминающие вертикальные аквариумы. Внутри каждой – тело, погружённое в прозрачную субстанцию, похожую на густой гель. От капсул тянулись тонкие трубки к системам жизнеобеспечения, мягко гудели насосы, переливались огни на контрольных панелях.

Ян насчитал шесть капсул – аквариумов.

– Это не морг, – сказал Виктор, перехватив его взгляд. – И не коллекция трофеев. Это – инкубатор. Архив. И, если хотите, чистилище. Каждый из них – моя ошибка, моя надежда или моё поражение. Некоторые мертвы – их мозг не выдержал столетий, и я сохраняю тела, потому что не знаю, как по-другому почтить их память. Некоторые – в торпоре. Глубочайший сон, из которого, возможно, однажды удастся их вывести. Когда появится лекарство от их болезни.

– От какой болезни? – спросила София.

– От вечности, – просто ответил Виктор. – Идём. Я покажу вам мою галерею ошибок.

Он подвёл их к первой капсуле. Внутри, в голубоватом свечении, парил мужчина, одетый в бежево-серебристый комбинезон. На лице застыла надменная полуулыбка человека, привыкшего повелевать.

– Граф Александр Андреевич Апраксин, – сказал Виктор. – Вернее, тот, кто носил это имя при дворе Елизаветы Петровны. Родился в 1728-м, обращён мной в 1756-м. Тогда я сам увлекался властью, масонством, дворцовыми интригами.

Думал, что смысл – в управлении людьми. Я учил его не править – направлять. Учился сам, как ветер учится обходить и обтачивать рельеф. Мы не двигали фигуры – мы меняли саму доску. Не говорили людям, что делать – лишь делали так, чтобы они сами приходили к нужным решениям и благодарили судьбу за собственный выбор.

Виктор провёл рукой по стеклу, и на мгновение в его глазах мелькнуло нечто похожее на гордость.

– Он превзошёл учителя. К 1790-м он уже контролировал половину европейских дворов через сеть агентов и подставных лиц. А потом случилось то, чего я не предусмотрел. Ему стало скучно. Власть – это игра, а любая игра приедается, если длится слишком долго. Александр попытался найти новый азарт – в алхимии, в мистике, в запретных ритуалах. Он возомнил себя новым Калиостро, пытался вызывать духов, искать философский камень. В конце концов, его рассудок не выдержал этого коктейля из цинизма и веры в чудеса. Он впал в манию величия, объявил себя мессией, собрал секту. Мне пришлось помочь ему закончить свой земной путь, когда он попытался принести в жертву своё дитя – Аду, к слову, мою внучку не по крови. – Виктор покачал головой. – Он в торпоре уже две сотни лет. Иногда мне кажется, что если бы тогда существовала психотерапия, если бы кто-то мог разобрать этот клубок из жажды власти и разочарования, может, его удалось бы спасти.

Они двинулись дальше. Следующая капсула хранила женщину с тонкими чертами лица, застывшую в грациозной позе.

– Анна, – голос Виктора изменился, стал мягче. – 1830-е годы. Эпоха романтизма, балов, дуэлей, Байрона. Я тогда сам искал смысл в мистике, в высоких материях, в поэзии. Анна была поэтессой, писала мрачные стихи о смерти, о вечности, о демонах. Она пришла ко мне сама – нашла через какие-то оккультные круги, умоляла дать ей бессмертие, чтобы проникнуть за завесу реальности, чтобы успеть написать всё, что задумала. Я видел в ней грань собственной души – такую же тоскующую, ищущую, готовую на всё ради творчества.

Он замолчал, глядя на спокойное лицо женщины.

– Я ошибся. Бессмертие не сделало её творческой глубины – оно убивало её. Она писала ещё лет двадцать, а потом нашла, что все её стихи – вариации одного и того же, что новых тем нет, что мир слишком тесен для вечности. Она попыталась найти утешение в добрых делах – стала врачом, лечила бедных, работала в холерных бараках. Надеялась, что если не может больше творить, то хотя бы будет спасать. Но каждый пациент, которого она не могла вылечить, оставался с ней навсегда. Вампирская память не стирается, Ян. Ты помнишь всё. Каждое лицо, каждую агонию, каждую мать, потерявшую дитя. Через пятьдесят лет она стала редко выходить из дома, чаще погружала себя в торпор, как акт побега в убежище небытия, где её собственные призраки не могли отыскать её. Ещё через пятьдесят – перестала двигаться. Кататония. Я забирал её память, фрагментами, но боль возвращалась. Эмпатия без тормозов – это ад.

Ян смотрел на Анну и чувствовал, как внутри разрастается холод. Тимур, умноженный на тысячи. Каждая смерть, каждый компромисс – навсегда.

– Торпор, – спокойно сказал Виктор.

Он постучал пальцем по стеклу колбы.

– Состояние, в которое вечные погружаются, когда не хватает крови, когда тело повреждено или когда нужно переждать время. Иногда годы. Иногда века.

Девушка внутри выглядела так, будто просто спит.

– В этом состоянии метаболизм почти останавливается, – продолжил Виктор. – Мозг работает на минимуме. Время перестаёт иметь значение.

– Удобный способ пережить катастрофу, – позволил себе комментарий Ян.

– Точно так. – продолжал Виктор. – Я не теряю надежды, что однажды появятся технологии или человек, способный выдержать чужую память, не растворившись в ней. Тогда я попробую разбудить её снова.

Он бросил быстрый взгляд на Яна. Тот почувствовал, как мурашки бегут по спине.

Третья капсула. Мужчина. Начало XX века, с жёсткими чертами лица, застывший в позе командира на мостике – прямая спина, чуть приподнятый подбородок, руки будто на эфесе шпаги.

– Пётр, – голос Виктора стал жёстче. – Конец XIX – начало XX века. Я тогда разочаровался в мистике и искал смысл в прогрессе, в науке, в железных дорогах и фабриках. Пётр был удивительно талантливым инженером, фанатиком порядка. Он проектировал мосты, заводы, целые города. Верил, что человечество можно спасти правильной организацией, научным подходом. Я дал ему силу – и он начал строительство своей утопии.

Виктор обвёл рукой капсулу.

– Сначала это выглядело прекрасно. Он создал образцовые посёлки в разных частях мира в рамках своих экспериментов для рабочих, где не было пьянства и преступности, где дети учились, а взрослые работали с полной отдачей. Система поощрений и наказаний, выверенная математически. А потом его модели показали, что «вредные элементы» – это не только преступники, но и просто несогласные. Инакомыслящие. Поэты, художники, философы – те, кто мыслил иначе, не как предписывала статистическая норма. Он начал «оптимизировать человечество». Сначала изолировал, перевоспитывал, потом... – Виктор запнулся. – Потом я узнал, что он создал на Кубе то, что он называл санитарной изоляцией общества. Сначала временной. Потом постоянной. Потом он перестал различать разницу. Я пытался остановить его – он ответил, что я устарел, что моя мораль – сентиментальный мусор, мешающий прогрессу. Что цель оправдывает средства, а он близок к цели.

– И вы его убили? – тихо спросила София.

– Пришлось. Но перед смертью он сказал мне слова, которые я запомнил навсегда: «Я делал то, чему ты меня научил. Ты дал мне силу, а силу нельзя применять наполовину. Либо ты используешь её до конца, либо она сожжёт тебя».

Виктор помолчал. – Он был прав. Я научил его только ремеслу, но не дал сердца. И теперь он здесь. Мёртв. Я храню его тело, как напоминание: чистый разум без любви – это тоталитаризм и деспотизм.

София смотрела на Петра и видела себя. Свою холодную расчётливость, свою готовность жертвовать малым ради большого. Свои эксперименты на добровольцах, свою веру в то, что она знает, как правильно. Она представила, как этот вектор уводит её дальше – и через сто лет она уже не отличает необходимость от жестокости.

Виктор провёл их дальше, показывая другие капсулы.

– Это Филиппо Беллини, – кивнул он на мужчину. – Сын флорентийского камнереза. Художник, скульптор, изобретатель. Я встретил его во Флоренции в конце XV века, думал, что бессмертие сделает его творчество бесконечным. Он создал несколько гениальных вещей, а потом... потерял вдохновение. Оказывается, творчество питается конечностью, смертностью, остротой момента. Когда у тебя впереди вечность, каждый мазок теряет цену. Всё, чем он обладает, – это его страдание. Он впал в депрессию, перестал питаться, перестал двигаться. Торпор. Уже почти 100 лет.

– А это – Зоя, – показал на пустую капсулу. Начало XX века. – Революционерка, эсерка… террористка. Она мечтала переделать мир, уничтожить несправедливость. Я поддержал её пламя из солидарности и интереса к неизвестному, потенциально прорывному мало предсказуемому результату. Она участвовала в трёх революциях, в Гражданской войне, в испанской, во Второй мировой. А потом увидела, как все её идеалы преданы, увидела цикличность истории, как маятник времени неумолим, новые вожди строят ту же несправедливость, только под другими флагами. Она разочаровалась в человечестве. Или близка к этому. Она пережила своё кризисный период, так что футляр не пригодился, чему я несказанно рад. Словом, всё же продолжает находить различные смыслы и сегодня.

Виктор обернулся к Яну и Софии.

– Я показал вам это не для того, чтобы запугать, – сказал он. – А чтобы вы поняли главное: сила не меняет человека. Она проявляет то, что уже есть внутри. Если внутри пустота – сила убьет вас. Если внутри жажда власти – вы станете тираном. Если внутри боль – вы утонете в ней. – Он помолчал. – В вас есть трещины. Но у вас есть то, чего не было у них… Баланса. Вы – система, а не монолит. Вы можете быть якорем друг для друга. Когда один начнёт тонуть в рациональности, другой напомнит о человечности. Когда второй захлебнётся в эмпатии, первый удержит его на плаву логикой. У них, – он кивнул на капсулы, – не было ни гибкости, ни противовеса. Они были одни. И одиночество убило их быстрее, чем что-либо ещё.

Он сел на старый деревянный ящик – единственный предмет мебели в этом зале, жестом приглашая их сделать то же. Ян и София остались стоять.

– Вы знаете, кто я? – спросил Виктор. – Не по документам, не по легендам. Кто я на самом деле?

Они молчали.

– Нет, конечно. – Он иронично улыбнулся. – Я родился в 1469 году, – начал он. – В семье Голицыных, не первых, но знатных. Звали меня Всеволод. Эпоха Ивана III, собирание земель, конец уделов. Я был диким, буйным, жизнелюбивым. Верил в сталь, в кровь, в хмель. В 1493 году меня обратила Елена, Византийская дама из свиты Софьи Палеолог, приехавшая в Москву с Софьей . Она была мастером манипуляций, вела тайные переписки, управляла брачными союзами. Ей было скучно при московском дворе, он искал развлечений. Увидел во мне идеального русского зверя, не способного к игре, идеальный инструмент – и обратила почти в шутку, на спор, как заводят борзую. Я был её псом. И я был счастлив. Бессмертие казалось вечной гулянкой, войной и охотой. Я пил кровь врагов на литовских фронтах, купался во внимании знатных и не только дам, жил с размахом упыря-аристократа. Смысла не было. Был азарт.

Он говорил, и его голос, словно калейдоскоп, менялся – в нём проскальзывали интонации разных эпох.

– Потом пришёл XVIII век. Разум, просвещение, Пётр, Ломоносов. Я увидел, как смертные строят империи, меняют мир. И мне стало скучно. Я решил, что смысл – в реальной власти. Стал масоном, железнодорожным магнатом, теневым покровителем императоров. Владел потоками денег, информации, судеб. А потом понял: власть над смертными, чья жизнь – вспышка, подобна власти над муравейником. Интересно, но... мелко. – Он усмехнулся. – Тогда наступил XIX век. Тоска повела меня в мистику. Масонские ложи, Сведенборг, старцы, алхимия. Я искал ответы в духе, в магии, в ритуалах. Окружил себя символами, писал мрачные стихи, видел себя трагическим демоном русской истории. – Он покачал головой. – И это был нарциссизм. Магия не работала. Солнце по-прежнему жгло. Кровь по-прежнему была нужна. К 1917 году я окончательно разочаровался в «духовных поисках».

Он замолчал, глядя куда-то сквозь стены.

– А потом случилось чудо. Настоящее, трагическое, кровавое. Революция, войны, но главное – наука. Физика, химия, генетика. Люди расщепили атом, расшифровали геном, полетели в космос. И я понял: если магия – самообман, то наука – стоящий метод. Я начал учиться заново. Стал врачом, потом биологом, потом генетиком. Менял имена, страны, лаборатории. Я больше не искал смысл во вне. Я искал его в коде своей собственной природы. – Он поднял глаза на них. – Вы знаете, почему солнце жжёт нам кожу? Это не просто аллергия. Это символ. Символ всего, что нам недоступно: жизни, роста, открытости, будущего. Моя тоска по солнцу – это тоска по эволюции. Я устал быть реликтом, хищником в ночи, тупиковой ветвью. Я хочу стать чем-то большим.

Он встал, подошёл к ним почти вплотную.

– Я успешно важивал на протяжении пятисот лет, потому что у меня не было ядра, которое можно сломать, – сказал он тихо. – Я пуст внутри. Как зеркало. Я отражал эпохи, принимал их ценности, их смыслы, их маски. Был зверем, когда это требовалось. Был царедворцем, когда это было выгодно. Был мистиком, когда душа просила чуда. Был учёным, когда наука стала новой религией. Я не менялся. Я приспосабливался. Жил как вода в чужих сосудах. А вода не помнит формы.

И теперь я не знаю, был ли у меня когда-нибудь свой облик.

– И теперь, глядя на вас, я думаю, что вижу то, чего у меня никогда не было: цельность. Вы знаете, за что боретесь. Вы знаете, кого любите. Вы знаете, ради чего готовы умереть – и ради чего готовы отнять жизнь. У вас есть это... – он повёл рукой, пытаясь подобрать слово, – это нечто, что, что связывает не словами, не обещаниями и даже не любовью – а каким-то упрямым выбором быть вместе, сделанным задолго до этой ночи.

Ян и София переглянулись. В глазах Софии мелькнуло что-то, чего Ян раньше не видел – озарение, глубокое осознание того, что было всё это время рядом.

– У вас есть живые дети, – сказала София. – Григорий. Почему… Он жив? Виктор усмехнулся – невесело.

– Григорий... Да, он мой. Я дал ему становление в начале XX века, когда сам был увлечен идеями порядка и прогресса. Он впитал это – и пошёл дальше. Он создал свою систему, свою философию. Он верит в патернализм, в то, что люди – дети, которых нужно опекать, направлять, контролировать. Я не всецело согласен с ним, я считаю это опасным заблуждением. Но... – Виктор помолчал. – Он нашёл свой собственный смысл. Не мой, не заимствованный, свой. Пусть ошибочный, с моей точки зрения, пусть ведущий к конфликту, но свой. За это я его уважаю и не считаю себя вправе убивать. Он – эксперимент, который ещё не завершён. Возможно, он придёт к истине, если она вообще существует, своим путём. Или погибнет в борьбе за свою правду, но не в пустоте.

Он повернулся к капсулам.

– Эти – сломались. Потеряли себя, разбились о вечность. Григорий – держится. Он цельный внутри своей веры. Я не могу лишать его шанса.

Виктор снова посмотрел на них.

– Я не предлагаю вам стать моими учениками, не предлагаю гарантий – сказал он. – Я предлагаю партнёрство. Предлагаю вам силу, знания, опыт, ресурсы. Вы дадите мне то, чего у меня никогда не было: якорь. Пример. Возможность увидеть, как можно быть противоречивым, но целым. – Он чуть склонил голову. – Научите меня быть человеком. Или станьте моей самой прекрасной и страшной ошибкой.

В подвале повисла густая, как гель в капсулах, тишина.

София посмотрела на Яна. Ян – на неё. В этом взгляде было всё: память о Тимуре, страх за Элизу, усталость после побега, и то самое, невыразимое, о чём говорил Виктор.

– Мы видим риски, – сказала София. – Но без дара мы не защитим Элизу. И не построим то, что задумали.

– Тогда я обращу вас, – кивнул Виктор. – Не сегодня. Подготовьтесь. Завершите дела. Попрощайтесь с жизнью, которую знаете. Дайте знать, как… если будете готовы. Кроме того, решим ещё ряд организационных вопросов, касающихся Элизы на период вашего отсутствия.

Ян шагнул вперёд.

– Спасибо... за откровенность. И за историю – Он обвёл рукой капсулы. – Мы запомним.

Виктор чуть улыбнулся – одними уголками губ.

– Идите. Вам нужно отдохнуть. А мне – подумать.

Они пошли к выходу. У двери Ян обернулся. Взглянул на капсулы – на Александра, Анну, Петра, Филиппа. На лица, застывшие в вечном сне или в торпоре. Анна особенно привлекла его внимание – ему показалось, или её палец чуть дрогнул, когда он смотрел на неё? Нет, наверное, просто игра света.

Дверь закрылась, отсекая подвал с его призраками.

Наверху их ждал рассвет. За окнами особняка занималось обычное серое февральское утро. Для них – последняя зима человеческой жизни.

СЦЕНА 4: ПОСЛЕДНИЙ ВЗДОХ

Двадцатое февраля, 07:13

Москва, квартира Яна и Софии.

---

Будничное утро сборов на работу несло в себе напряжение, требующее разрядки, будущее имело слишком туманные очертания.

– Нам надо поговорить, – сказал Ян.

Они сели на кухне. Чайник закипел, щёлкнул автомат – обычный, звук человеческого быта, который скоро станет для них таким же чужим, как звон колоколов для глухого.

София разлила чай. Ян смотрел, как пар поднимается над чашками, и думал о том, сколько таких утр у них было. И сколько не будет.

– Виктор дал нам время, выбор, – начал он. – Но дело не в этом. Дело в том, что мы хотим делать с этой жизнью. С той, которая будет после.

София сделала глотов чая. Молчала.

– Я не про Элизу, – продолжил Ян. – Элиза – это данность. Это наша ось, наша причина. Но если у нас впереди столетия, мы не можем просто вращаться вокруг неё вечно. Она вырастет. Уйдёт. Возьмётся строить свою жизнь. А мы останемся. И должны будем чем-то наполнить эту пустоту.