- -
- 100%
- +
Я торопливо накинула обычную белую футболку, белые спортивные велосипедки, и мы сорвались в ночь.
В замкнутом, душном пространстве автомобиля, летящего на огромной скорости сквозь ночную черную трассу под проливным, бьющим по стеклам дождем, весь мой летний страх перед Сашей куда-то бесследно испарился. Меня полностью отпустило. Я расслабилась, шутила, громко смеялась, жестикулировала — я наконец-то была настоящей, теплой, живой и невероятно притягательной девчонкой. Саша впервые увидел меня без этой напыщенной маски ледяного, неприступного бармена и просто всю дорогу, не отрываясь, как завороженный, не сводил с меня глаз. Его взгляд в полумраке приборной панели казался гипнотическим.
На обратном пути, когда черное небо уже начало стремительно сереть, уступая место чистому, прозрачному дню, он плавно припарковал машину на обочине пустой трассы, заглушил мотор, медленно повернулся ко мне и тихо, но очень весомо сказал: — Давай будем встречаться, я серьезно.
Бешеного, ураганного трепета внутри меня в эту секунду не вспыхнуло, эта искра полностью перегорела в том кафе и у реки. Но мне жизненно необходимо было закрыть этот гештальт. Мне нужно было залечить свежую, кровоточащую рану, спрятаться от предательства прошлого и укрыть свои израненные чувства за этой сильной, надежной и жесткой мужской спиной. Мне казалось, что с ним я буду в абсолютной безопасности. — Давай, — тихо ответила я, делая решительный шаг навстречу новой жизни и даже не представляя, в какую страшную драму и бытовой кошмар я добровольно вляпалась из-за своего глупого упрямства.
После той безумной ночной поездки в Ростов наша жизнь с Сашей не просто завертелась, нас будто со свистом затянуло в какой-то мощный, неуправляемый водоворот. Мы проводили вместе каждую свободную минуту, отлипнуть друг от друга не могли физически, сходили с ума от этих новых эмоций. Его мама была в абсолютном восторге от нашего союза. Она сразу увидела во мне ту самую внутреннюю силу, стержень и характер, которые могли бы наконец-то направить ее вспыльчивого, неуправляемого сына в нужное русло.
А вот моя мама сразу, с первой же секунды почуяла неладное. Материнское сердце — это какой-то безошибочный радар, его не обманешь никакими красивыми словами. Она кожей видела эту его скрытую, глухую агрессию, деспотичные замашки, этот тяжелый взгляд и буквально умоляла меня: — Ира, остановись, одумайся, пока не поздно, ты совершаешь страшную ошибку.
Дома из-за этого начался настоящий, удушающий ад. Бесконечные материнские слезы, взаимные упреки, крики и тяжелые, выматывающие разговоры до самого утра на кухне. Но во мне тогда слишком сильно бурлило это глупое, упрямое эго, гордость и подростковый максимализм. Любые ее мудрые советы я воспринимала в штыки, как прямую попытку сломать мою волю, навязать свое мнение и ограничить мою свободу. Чем сильнее мама просила и умоляла меня разойтись с ним, тем отчаяннее я вставала в позу и хотела доказать всему миру: «Да я сама все знаю, я сама строю свою судьбу, не лезьте ко мне». Вся эта домашняя война только подливала масла в огонь моего упрямства.
В один из дней, окончательно вымотавшись от этих бесконечных домашних войн и скандалов, я просто не выдержала. Психанула, собрала все свои вещи в охапку и сорвалась из дома мамы. Мы с Сашей сняли квартиру на десятом этаже в панельной высотке. Это были типовые, строгие военные высотки, которые стояли на каком-то глухом отшибе, абсолютно далеко от цивилизации и нормального города. Там не было вообще ни одной живой души знакомых, кругом только серый бетон и чужие лица. Невидимая клетка со свистом захлопнулась за моей спиной, причем я сделала этот шаг абсолютно добровольно, с гордо поднятой головой. Началась моя так называемая взрослая, самостоятельная жизнь.
Когда мы впервые переступили порог этой квартиры на десятом этаже, нас встретил тотальный, удручающий минимализм голых стен. Там не было вообще ничего, даже простенького кухонного гарнитура, не говоря вообще о какой-то мебели. Абсолютная, серая пустота, в которой из удобств были только унитаз и старая, облупившаяся ванна. Благо, в комнатах был сделан хотя бы минимальный косметический ремонт, обои чистые, так что стены мы переклеивать не стали. Но всю мебель, технику и утварь нам пришлось покупать абсолютно самим, с нуля. Мы обставляли это жилье на ходу, обустраивали каждый угол, покупая все своими силами, начиная от кровати и заканчивая элементарными ложками и вилками для кухни. Слава богу, деньги на этот масштабный закуп у нас на тот момент были, финансово мы крепко стояли на ногах. Я продолжала вкалывать барменом на побережье, смывая по ночам липкий сироп со стойки, а Саша успешно служил в органах, так что средства позволяли ни в чем себе не отказывать. Мы тратили деньги легко, пытаясь заставить эти голые стены выглядеть обжитыми.
Но ловушка этого переезда заключалась в другом. В точно такой же соседней военной высотке, буквально в двух минутах от нас, квартиру снимала его мама. Для нее это стало официальным, легальным приглашением к тотальному, ежедневному контролю над нашей жизнью. Ощущение, что ты постоянно живешь под прицелом чужого, оценивающего взгляда, не покидало меня ни на минуту. Плюс ко всему, лифт в этой панельке не работал никогда. Это была отдельная, изнуряющая физическая пытка каждый божий день — подниматься на такую высоту на своих двух. Но серые стены высотки давили все сильнее, превращаясь в настоящую тюрьму. Шаги по лестнице отзывались гулом в коленях.
Очень скоро, буквально через несколько месяцев после этого суматошного переезда, я поняла, что беременна. Внутри меня зародилась новая, крошечная жизнь. Но вместо абсолютного, летящего счастья и бабочек в животе, которые должна чувствовать девчонка в такой момент, я ощутила только глухую, липкую и тяжелую тревогу. Мой внутренний голос, который я так упрямо, со всей своей дурью глушила все это время, теперь отчетливо и громко шептал мне каждую ночь в темноте съемной спальни: «Ира, этот брак ненадолго, ты здесь временно, это страшная ошибка». Каждое утро я просыпалась с этим холодным осознанием катастрофы в груди. Мне до безумия, до слез хотелось все бросить, развернуться и уехать обратно в тихую гавань к маме. Но признать это перед ней, показать, что я сглупила, приползти на коленях после всех моих громких криков? Ну уж нет. Моя упрямая гордость и этот затяжной домашний скандал сожгли все мосты. Пути назад не было, я сама заперла себя в этой клетке и теперь должна была стиснуть зубы, терпеть и идти до самого победного конца, изо всех сил создавая видимость благополучия.
Я знаю, о чем вы сейчас спросите меня. Вы, люди, которые читают эти строки, наверняка остановитесь здесь, недоуменно покачаете головой и зададите один-единственный, логичный вопрос: «Ира, ну если ты уже тогда прекрасно понимала и видела, с кем именно ты связалась, то почему ты сразу не ушла от него? Почему осталась в этой пустой бетонной коробке?» И у меня есть для вас честный, пугающий своей простотой ответ. Меня держал глухой капкан собственной девчоночьей гордости. С каким диким боем, слезами и криками я забирала свои вещи из маминого дома. Как я кричала ей в лицо, что сама все знаю и сама строю свою судьбу. Вернуться обратно через пару месяцев после этих домашних войн, приползти на коленях и признать перед мамой, что я сглупила, а она была права? Ну уж нет. Моя упрямая гордость намертво сожгла все мосты позади меня. Мне было невыносимо стыдно даже подумать о капитуляции. Пути назад для меня просто не существовало, я должна была идти до самого конца, делая вид перед всем миром, что у меня все идеально.
Новая реальность начала диктовать свои условия сразу, как только пустая кухня обзавелась новеньким гарнитуром. Саша оказался человеком с тяжелым, монолитным характером, который принципиально не гнулся ни под какие бытовые компромиссы. В его голове существовал один-единственный стандарт порядка: хочу так и никак иначе. Он требовал, чтобы я вела хозяйство и готовила точь-в-точь как его мать, и любое мое блюдо подвергалось дотошному, брезгливому анализу. Если какая-то мелочь лежала не на своем месте, он не считал нужным разговаривать, спорить или читать нотации. Он просто вообще не церемонился, уничтожая то, что не соответствовало его выверенным правилам. Шкафчики захлопывались с грохотом, если тарелка стояла под неправильным углом.
В один из самых обычных вечеров я приготовила огромную, пятилитровую кастрюлю свежего, наваристого борща. Аппетитный запах стоял на всю кухню. Саша зашел, молча подошел к плитке, смерил кастрюлю ледяным взглядом и заглянул внутрь. На его лице отразилось полное отвращение — суп был сварен не по рецепту его матери. В абсолютном молчании, не произнося ни единого слова, он спокойно поднял эту тяжелую, наполненную до самых краев горячим борщом емкость и целенаправленно вышел на балкон. Одним мощным, точным движением он перекинул ее через перила и швырнул вниз, с десятого этажа, прямо в темноту лесного массива под нашим домом.
Несколько секунд я стояла не дыша, оцепенев, пока в ночной тишине затихал жуткий свист летящего металла, а затем из темноты раздался далекий, глухой удар о землю. Саша так же молча вернулся в комнату, плотно прикрыл за собой балконную дверь. Сердце колотилось где-то в горле, а внутри все перевернулось от этой бесшумной, непредсказуемой жестокости. И этот борщ стал лишь началом. Вслед за ним в разные дни с балкона десятого этажа регулярно летели сковородки, кастрюли с другими супами и посуда, а в лучшем случае еда просто демонстративно вываливалась им прямо в мусорное ведро у меня на глазах.
Глава 4. Пороховой дым
Ревность мужа со временем перешагнула границы здравого смысла. Пытаясь полностью контролировать каждый мой шаг и изолировать от внешнего мира, он устроил настоящую охоту на средства связи. Из-за диких подозрений Саша один за другим разбил в щепки два моих ноутбука. Происходило это обыденно: вещь просто швырялась об пол, превращаясь в груду пластика. Перед общими знакомыми он потом с невозмутимым видом обставлял случившееся как забавную шутку: «Да ладно вам, народ, просто случайно задел, с кем не бывает». Третий компьютер мне приходилось прятать в самые неожиданные места, оберегая как зеницу ока. Он до сих пор цел у меня дома как безмолвный памятник выживанию в том периоде.
Именно тогда Саша решил оформить наши отношения официально. Все произошло максимально серо, в салоне его машины, без пафоса, красивых букетов или романтического сценария из голливудских фильмов. Мы просто поднялись по извилистой дороге на возвышенность, откуда открывался панорамный вид на весь город. Он припарковался, заглушил мотор, повернулся ко мне и обычным голосом сказал: — Выходи за меня замуж. Конечно, это не походило на кадры из мелодрамы, но это было нормальное мужское предложение, жизненное и прямое. И я согласилась, потому что мосты назад оставались сожженными моей собственной гордостью.
Но моя семья выбор категорически и наотрез не принимала. Мама и брат прекрасно предчувствовали, что этот союз принесет мне только тонны слез, трудности и боль. Они наотрез отказались присутствовать на нашей росписи. И поскольку моих самых родных людей рядом быть не могло, устраивать стандартную, пышную свадьбу со счастливой толпой гостей, белым платьем и фатой не имело для меня никакого смысла. Это было бы просто невыносимо, до судорог больно — стоять там в одиночестве под прицелом чужих родственников. Да я и сама не видела в этом никакой нужды, глубоко внутри отчетливо понимая, что эта история вряд ли продлится долго. При этом мы ничего не пытались судорожно засекретить от общественности. Скрывать мне было абсолютно нечего, животик на тот момент был совсем маленьким, аккуратным, под свободной одеждой его никто из окружающих даже не замечал. Просто устраивать классическое торжество для галочки, без поддержки близких, не хотелось.
Для росписи мы выбрали простое, строгое серое коктейльное платье чуть выше колена, украшенное неброскими выбитыми светло-серыми цветами. Деньги на него дал Саша, обычные предсвадебные хлопоты. Платье было действительно симпатичным, но этот тусклый цвет подсознательно очень точно отражал все мои сомнения, страхи и ту удушливую тревогу, которую я тогда ежедневно носила в себе.
Еще до того, как мы отправились в ЗАГС, в нашей пустой квартире на десятом этаже появились те, кто стал для меня единственным источником безусловной, чистой любви и тепла посреди этого холода. Нам очень хотелось создать хотя бы видимость уюта, иллюзию настоящей, дружной семьи, и мы решили завести собаку. За породистым палевым лабрадором мы специально поехали в другой город к профессиональным заводчикам. Он был нашей гордостью, ожившей картинкой из красивой рекламы благополучной жизни. А чуть позже, в один из обычных вечеров, мы заметили на обочине улицы крошечный, грязный и дрожащий комочек. В темноте, по окрасу и форме мордочки нам показалось, что это потерявшийся щенок лабрадора. Мы забрали его домой, отмыли в ванне и поняли, что это обычная палевая дворняжка. Но мы уже так всем сердцем к ней привязались за эти часы, что не смогли вернуть обратно на холодную улицу. Эти две собаки — благородный породистый лабрадор и преданная маленькая дворняжка — стали моими единственными молчаливыми защитниками в этом доме. В тяжелой атмосфере квартиры они радовались мне просто так, за то, что я есть, ничего не требуя взамен. Их мокрые носы, уткнувшиеся мне под руку в минуты полного отчаяния, были лучшим лекарством от подступающей паники.
И вот наступил день нашей регистрации. Небо над городом окончательно затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, и с самого утра хлынул унылый, проливной дождь. В ЗАГСе все казалось ненастоящим, картонным и чужим. Из гостей были только его мама со своей дочерью и мой родной брат, который пришел исключительно ради того, чтобы молча постоять рядом, сжать мою руку и поддержать меня в этот момент. Когда регистратор попросила меня поставить подпись в книге, мои пальцы словно полностью онемели. Рука тряслась так сильно, что ручка едва не выпадала на стол. И это были не сладкие слезы невесты от избытка чувств. Это было леденящее предчувствие беды, которое сковало все мое тело изнутри. Настроения не было вообще никакого. Все происходило так, будто мы не на собственную свадьбу пришли, а просто дежурно сходили на обычную, скучную работу. Никакого торжества, никакой летящей радости. У меня не было даже элементарной фаты. Возле ЗАГСа, сразу после регистрации, мы наспех сделали пару дежурных снимков на мобильный телефон — и все. Кадры получились какими-то блеклыми, и со временем они просто затерялись. Сегодня у меня нет ни одного из этих снимков, и я даже понятия не имею, где они сейчас находятся и у кого хранятся.
Когда мы наконец вышли из тяжелых дверей ЗАГСа на улицу, сильный утренний ливень уже потихоньку уменьшился. Небо больше не обрушивало на нас потоки воды, но ливень сменился мелкой, противной и въедливой изморосью. Погода стояла максимально неприятная, липкая и сырая. Серая дымка висела над асфальтными дорожками, идеально подчеркивая всю эту бытовую серость момента. Атмосфера вокруг была абсолютно никакой и пустой. Мы просто молча подошли к нашей серебристого цвета Мазде третьего поколения. Саша, который вообще никогда и никому не доверял вождение, сразу же привычно сел за руль. Мы просто сели в этот холодный салон, захлопнули за собой двери, отсекая серую сырость улицы, и просто поехали в сторону арендованного дома, где планировался банкет. Дворники уже не метались в панике, а лишь медленно и монотонно смахивали со стекла капли мороси, а внутри машины стояла оглушительная, глухая тишина, в которой каждый из нас думал о своем.
Праздновать это событие мы приехали в арендованный дом, но если кто-то представляет себе свадебное торжество как красивый отдых, то для меня это был очередной, изнурительный рабочий день официантки, только на чужой территории. Весь вечер я, будучи беременной, накрывала на стол, подносила горячее гостям, убирала тарелки и улыбалась через силу, натянув привычную маску. А когда ночью все наконец закончилось и гости разошлись, мы вернулись обратно в нашу квартиру на десятом этаже. Стоило переступить порог, как Сашина романтика улетучилась, а я осталась один на один с горой грязной посуды, которую привезли с собой. Спина раскалывалась, ноги гудели так, что хотелось кричать. Наша брачная ночь полностью стерлась из моей памяти — я просто без сил, как подкошенная, домыла эти тарелки, доползла до подушки и отключилась, чувствуя себя измотанной, бесплатной прислугой на чужом, чуждом мне празднике.
Календарь стремительно приближал меня к главному рубежу. Мой живот уже стал большим, тяжелым, а сумки в роддом стояли полностью собранными у двери в ожидании своего часа. Все случилось глубокой ночью, двадцать девятого марта две тысячи двенадцатого года. На часах было около двенадцати ночи, вокруг стояла мартовская темнота, когда я вдруг физически почувствовала, как внутри начал как-то странно и тянуще ныть живот. Для меня это был самый первый раз в жизни, опыта ноль, и я вообще не понимала, что со мной происходит и как ощущаются настоящие схватки. Решив перестраховаться, я разбудила спящего Сашу. Стоило ему открыть глаза и услышать, что процесс, кажется, пошел, как в квартире начался настоящий, сумасшедший хаос. Саша мгновенно впал в дикую панику, метался по комнатам как умалишенный, хватал вещи, терял ключи и совершенно не контролировал себя от запредельного волнения. Он выскочил на улицу, завел мотор, и наша Мазда на бешеной скорости полетела в роддом, потому что Саша выжимал из машины максимум. Ночные дороги были абсолютно пустыми, ни одной попутной тачки, кругом темнота. Прямо на ходу, под свист ветра за окнами, я набрала номер своего врача. Телефон ответил сразу, и спокойный, уверенный голос доктора в трубке попытался охладить этот ураган, да не спеши ты так, Ира, время еще есть, спокойно попила бы горячего чаю, поела и без лишней суеты ехала ко мне. Но мы уже неслись на всех парах, и я всю дорогу продолжала откровенно хохотать над безумной паникой мужа за рулем. У меня внутри стояло абсолютное спокойствие. В больнице нас встретил мой врач. Все было очень спокойно, профессионально и надежно. Кстати, это был легендарный для нашей семьи доктор — именно у этого же врача когда-то, много лет назад, родился мой родной брат.
Я рожала абсолютно сама. Без какой-либо анестезии, без обезболивающих уколов, один на один с этой разрывающей плоть болью. И за все эти бесконечные, изнурительные двадцать два часа, что тянулся мой личный марафон, я не издала ни единого звука. Железобетонно сжав зубы, я не пикнула ни разу, терпя каждую лавину боли со стальным выражением лица. Все прошло вполне терпимо, тело выдержало этот экзамен на прочность. И вот, у нас родился долгожданный, крошечный сын. Изначально я очень хотела назвать его Матвеем, но Саша был сильно против и устроил из-за этого целый протест. В итоге я выбрала имя Артём.
Через три дня нас выписали. На пороге роддома нас встречал Саша с огромным, торжественным букетом цветов и моя свекровь, которая сразу же включила свой режим контроля. Мы сели в Мазду и вернулись в нашу панельку на десятом этаже. Дома нас ждал сюрприз — пока меня не было, Саша сам все подготовил и собрал детскую кроватку в комнате. Но на этом вся его отцовская романтика быстро закончилась, и начались суровые, серые будни. С маленьким сыном я осталась абсолютно одна в этих четырех стенах. Я сама его купала, сама пеленала, сама укладывала, совершенно не умея и не зная, как это делать правильно. Мне никто в этой жизни не подсказывал, не помогал и не говорил, что да как нужно делать с младенцем. Свекровь только раздавала советы со стороны, но реальную работу я тащила одна. Мне пришлось на ходу, чисто интуитивно, методом проб и ошибок учиться обращаться с собственным ребенком. Мои руки каменели от усталости, лифт на десятый этаж не работал, превращая каждую прогулку с коляской в адский физический квест вверх по ступеням. Но глядя в глаза маленького Артёма, я понимала, что обратного пути нет. Моя невидимая клетка наполнилась детским смехом, и этот звук заставлял мой внутренний стальной стержень отливаться еще быстрее.
Удушающая атмосфера в четырех стенах высотки на десятом этаже в конце концов доконала меня окончательно. Мне до безумия, до какой-то физической тошноты хотелось пространства, свободы и нормальной земли под ногами. Безумно хотелось иметь банальную возможность в любой момент просто распахнуть дверь и выйти на свежий воздух, не проходя каждый раз через этот проклятый, вечно сломанный лифт и темные пролеты панельки. На тот момент с финансами у нас все было вполне прилично, даже более чем. Саша успешно работал в органах, а я, не желая сидеть сложа руки и зависеть от его кошелька, начала вовсю крутить собственный интернет-магазин одежды. Доходы позволяли нам не экономить на комфорте, и мы приняли решение съехать из этой бетонной коробки.
Мы арендовали небольшой, но очень просторный двухэтажный частный дом. О, когда мы впервые приехали его смотреть, у меня внутри случился настоящий, чистый восторг. Это был совершенно новый, еще пахнущий свежей строительной краской и деревом дом, но абсолютно необжитый, не успевший напитаться чужой энергетикой. Внутри стояла мебель — не какая-то там дорогая или эксклюзивная, но вполне приличная, свежая и аккуратная. Планировка после тесной панельки казалась мне верхом роскоши. На первом этаже раскинулся огромный, залитый светом зал, просторная кухня, удобные санузлы и большой, широкий балкон, где можно было пить кофе по утрам. А на втором этаже располагались целых три изолированные, светлые спальни.
Но самым главным козырем этого места было его расположение. Дом стоял на самом отшибе, буквально в глубине густого лесного массива. Воздух там был просто потрясающим, чистым, прохладным, кругом шумели деревья, а соседей вокруг не было вообще. В первые дни этот загородный оазис дарил мне невероятное ощущение покоя и передышки. Меня безумно радовало, что свекровь теперь осталась жить чуть дальше, в своем районе, и больше не могла контролировать каждый наш шаг и устраивать свои ежедневные проверки. Но у этой лесной изоляции была и оборотная сторона. По ночам, когда вокруг нашего дома ложилась лесная тишина, а за окнами скрипели ветки, мне подсознательно становилось жутко. Это уединение одновременно и дико восхищало, и пугало своей отрезанностью от остального мира.
Пока Саша целыми днями пропадал на своей службе, а маленький Тёма мирно спал в одной из спален на втором этаже, я полностью уходила в работу. Мой интернет-магазин одежды требовал колоссальной концентрации. Самое интересное, что у меня вообще не было никакой усталости или выгорания. Наоборот, эта ночная деятельность у монитора в огромном пустом зале на первом этаже давала мне мощнейший заряд адреналина и азарта. По сути, я занималась даже не банальными продажами, а сложнейшей интернет-рекламой, настраивая кампании методом тыка. В то время крутить такой бизнес было непросто. Чертовски трудно было найти реальных клиентов, которые согласятся отдать свои кровные деньги за вещи и потом покорно, без лишних вопросов будут ждать доставку целый месяц. Логистика и поставки из-за границы были невероятно долгими, затяжными, и удержание людей требовало от меня настоящей деловой хватки. Но когда все получалось и клиенты шли, я ловила такой кайф от собственной независимости, что все остальное казалось мне пустяком.
Правда, свекровь все равно находила лазейки в нашем лесничестве. Да, она жила дальше, но стоило ей приехать, как границы нашего дома стирались. Она по-прежнему открывала входную дверь своим собственным ключом, заходя без стука и предупреждения, как к себе домой. Физически этот внезапный скрежет замка внизу всегда заставлял меня внутренне напрячься. Свекровь по-хозяйски проходила в дом и прямо с порога, пока я крутилась с Тёмой или мыла посуду, принималась раздавать свои фирменные житейские советы. — Мужчина — это пластилин, Ира, — со знанием дела поучала она меня своим монотонным голосом. — Ты женщина, ты должна мягко его направлять и лепить из него то, что нужно тебе. Самое поразительное, что во всех Сашиных закидонах, его вспышках ярости и тяжелом характере она винила исключительно меня. Плохо леплю, видимо, не по ее стандартам.
Но все эти бытовые придирки и визиты оказались просто невинными цветочками. Настоящий кошмар начался чуть позже — когда вся наша сытая, благополучная и понятная жизнь рухнула буквально в одночасье. На службе у Саши начались серьезнейшие, затяжные проблемы. Нагрянули жесткие ведомственные проверки, тучи над его головой сгущались с каждым божьим днем, и психологическое напряжение в нашем доме росло на глазах. Точка невозврата наступила в один из дней, когда его опытный, проверенный напарник по службе улучил момент и тихо, с глазу на глаз выдал мне страшную правду: — Ира, повлияй на мужа, ради бога, его посадят, — жестко сказал он. — Если он прямо сейчас сам не уйдет и не напишет рапорт, его просто закроют в тюрьму, его сожрут. От этих слов у меня внутри просто все оледенело от ужаса. Реальный тюремный срок для мужа — этого я боялась до жути. Включив все свое красноречие, я устроила тяжелейший ночной разговор, плакала, умоляла, давила на него и убеждала Сашу уйти по-хорошему, пока не поздно. Он в итоге сдался, сломался под моим напором и написал рапорт об увольнении. Но на гражданке Саша сломался окончательно и бесповоротно. Лишившись своих погон, власти, статуса человека в форме и этой ведомственной неприкосновенности, он полностью потерял всякие ориентиры в жизни. Его уязвленное, раздутое до небес самолюбие и гордыня просто не позволяли ему пойти на самую обычную, земную работу со средним заработком. Работать как все нормальные люди для него было ниже своего достоинства. И он просто сел дома, высокомерно отказываясь от любых недостойных его персоны вариантов. Его характер в этих больших необжитых комнатах стал еще более давящим, агрессия накапливалась, а зловещая тишина в доме посреди леса с каждым днем становилась все более осязаемой и опасной.