Перерождение

- Продолжим, - чекист сел за стол. – Мы располагаем также данными, что у тебя в доме проходили тайные встречи заговорщиков. О чем вы говорили?

- У меня в доме никто никогда не собирался, у меня же полон дом детей. И вообще, я не имею никакого отношения к контрреволюционному заговору.

- Это я буду решать, имеешь ты отношение к мятежу или нет. Говори!

Баранов едва стоял на ногах, кровавые полосы просочились сквозь рубашку, его тошнило от удара затылком, кружилась голова, горели огнем раны.

Видя такое состояние заключенного, следователь снова позвал помощника.

- Карпов, отведи арестованного в камеру, на сегодня хватит. Не будет сейчас от него толку.

А Дмитрию Митрофановичу сказал:

- Тебя сейчас только погладили, погоди еще, если этого мало, будем бить по нервным узлам. Это уже немногие выносят, а будешь еще упрямиться, запустим штук пять холодных клизм. Это выносят еще меньше. Если и тогда не поможет, сделаем из тебя шомполом мясо, посыплем солью и оставим на пару часов помариноваться, чтоб поразмышлял, как себя вести. Этого еще никто не вытерпел, все сознавались.

Баранова вернули в камеру, где еще полтора десятков мужиков из близлежащих деревень ожидали своей участи.

Завидя избитого, сокамерники помогли Дмитрию добраться до нар. Подошел невысокого роста старичок.

- Я фельдшер, давай посмотрю спину, - произнес он. - Ложись на живот.

Баранов с трудом лег на живот, его стало рвать. Тело горело. Боль при малейшем движении была такая, что темнело в глазах. Стиснув зубы, чтобы не закричать, он терпел дикую боль. Фельдшер осторожно снял рубаху с избитого. Она была вся в крови и разрезах от шомпола.

- Что с тобой сделали, изверги! – ахнул лекарь, глядя на кровавые вздувшиеся рубцы с разорванными и вывернутыми наружу краями. - Даже волки не издеваются так над жертвой. Сразу убивают, чтобы не мучилась, а тут люди…Хуже зверей.

Он порылся в своем мешке и вытащил из тайника под подкладкой несколько пузырьков.

- В одном облепиховое масло, - сказал он, - в другом- настойка календулы. Сейчас обработаю твои раны, потом смажу их облепиховым маслом. Дай Бог, заражения не будет. Что уж есть под рукой, не взыщи.

-Спасибо, живы будем, в долгу не останусь, - тихо произнес Дмитрий.

- Твои бы слова Богу в уши, - горько усмехнулся старичок.

- Верно говорит фельдшер, - поддержали сидельцы лекаря.

- Да кто тут выживет? – снова безнадежно вздохнул фельдшер. Потом продолжил. - Когда меня вели на допрос, я спросил у чекиста, не знает ли он, когда состоится суд. Знаете, что сказал он? «Сто плетей за шкуру, и на вешалку — вот наш пролетарский суд над вами, контрами».

В камере нависла тревожная тишина. Неужели такая участь ждала каждого? Ведь, действительно, страшный суд вершился по ночам в глухом застенке. Приговор составлялся заранее, проговаривался коротко: «Расстрелять!». Подсудимого вводили в кабинет только для того, чтобы объявить ему эти страшные слова. Часто решения выносились заочно и объявлялись подсудимому перед стволом винтовки или под петлей. Приводили в исполнение приговор небольшие группы в составе двух-трех полупьяных чекистов.

Несколько недель Баранова не вызывали на допрос. Раны на спине стали заживать, жар спал. Но на прогулку из камеры он не выходил. По- прежнему болели рубцы, сковывая тело.

С каждым днем «врагов народа» становилось все меньше. Поздно вечером в дверях появлялся охранник, называл фамилию арестованного и командовал:

- С вещами на выход!

В камере знали: человек больше к ним не вернется.

-Что – то не вызывают меня на допрос, - Баранов вопросительно посмотрел на фельдшера. – Это плохой знак?

- Не знаю. По- моему, что – то у чекистов не срастается в отношении тебя. А может, что – то другое. Не переживай, вызовут!

Как в воду глядел лекарь. Через день конвойный пришел за Барановым.

- С вещами?

- Не велено!

В допросной Дмитрия Митрофановича встретил человек в военной форме.

- Гражданин Баранов, ваше следственное дело передано мне. Товарищ, который работал с вами, отстранен от дела за упущения в работе. Моя фамилия Михайлов.

«Неужели и этот садист?» – промелькнуло в голове у арестованного.

- Присаживайтесь, - Михайлов жестом показал на табурет, стоявший в середине комнаты.

«Вежливый, на Вы обращается», - отметил про себя Баранов.

- Итак, начнем. Дмитрий Митрофанович, вы обвиняетесь в контрреволюционном заговоре. Дайте пояснения по этому поводу.

- Вашему предшественнику я уже давал разъяснения, посмотрите протокол допроса.

- Знаю. Но хочу лично услышать вас.

- Еще раз повторяю: никакого участия в контрреволюционной деятельности я не принимал, и вообще политические вопросы меня не интересуют. Я крестьянин, люблю на земле работать.

- Вы даете неправдивые показания, а следствие требует правдивых показаний.

- Мои показания самые правдивые.

- Против вас дал показания гражданин Широков.

- Я не знаю такого гражданина.

- Как же? Он показал, что вы входили в координационный совет заговора.

- Это неправда! – вскрикнул Баранов. – Ну, вранье же!

- Хорошо. При обыске вашего дома найдена фотокарточка царя Николая II. Это есть проявление контрреволюционного порядка.

- Виновным себя не признаю. Снимок принадлежит моим родителям. Ко мне попал вместе со шкатулкой их старых фотографий. Между прочим, фотокарточка царя Николая мною была вытащена для уничтожения, но затерялась среди вещей. Вообще не знаю, как она там оказалась снова. Может, подбросили.

- Назовите круг лиц, посещавших ваш дом, и расскажите о характере разговоров с ними?

- О том, что дом посещали мои брат и сестра, я уже говорил. Разговоры, которые вел, были семейные, бытовые, они не носили политического характера.

- На предварительном следствии вы показали, что были в плену у немцев. За какие заслуги вместо концентрационного лагеря вы оказались на ферме у богатой фрау?

- Начальник лагеря оказался братом фермерши. Его сестра взяла меня и еще одного военнопленного для работы на ферме и в поле.

- Какое задание германской разведки вы получили, когда вернулись в Россию?

- Никакое. Эту вину мне вменяют безосновательно. А вот то, что у меня там осталась гражданская жена и дочери – двойняшки, – правда.

- Ваши показания неискренни.

- Больше мне сказать нечего.

- Последний вопрос. Ваше отношение к Советской власти.

- Я думаю, что советская власть - явление временное, как любая власть.

- Понятно. Вы твердо стоите на позиции контрреволюции и являетесь опасным элементом для Советской власти.

Следователь вызвал конвойного.

После вечерней поверки в камере, где находился Баранов, наступала мучительная осенняя ночь. Спать арестованные размещались, кто как мог. Вдоль низких каменных влажных стен были приделаны деревянные нары, обтянутые грязными мешками. Но не все счастливцы могли спать на нарах. Время от времени каземат переполнялся арестованными. Многим приходилось размещаться прямо на голом полу, вповалку. Спали и под нарами, и рядом с вонючей парашей. Ночью было холодно и сыро. В окнах не было стекол, только решетки, и по камере гулял сквозняк. Дмитрий Митрофанович занимал верхний ярус нар. Там было теплее. Как – никак старожил. На допрос больше не вызывали, и это очень беспокоило. Трудно жить человеку в неведении.

В один из вечеров в камере появились двое чекистов. Выкрикнули фамилии арестованных. Среди них был и Баранов.

- На выход. Без вещей! – скомандовал старший.

Арестованных вывели из тюрьмы. Двое, сильно избитых, не могли самостоятельно идти, опирались на товарищей. Только завели за угол тюрьмы, как конвой, идущий впереди и по сторонам, зашел сзади и перестроился в цепь.

- Навались на меня, парень. Только не падай, а то запинают, - прошептал Дмитрий одному из шатавшихся сокамерников.

Послышалось клацанье затворов винтовок. Через секунду раздался залп.

Глава 2. Зорька плакала.

В комнате повисла тишина, будто плотная вата заполнила все пространство и не давала и звуку прошелестеть.

- Мда, - промычал Борис. –Давайте, братья – сестры, за деда Дмитрия тоже выпьем. За нашего с Николаем деда. Сейчас рюмка будет в самый раз от услышанного.

Нина поставила на стол еще одну бутылку и тарелку с нарезками из холодного мяса, сыра, молочной колбасы, овощей. Родня не чокаясь выпила в молчании.

- Я был на кладбище в Крыму, искал могилу деда. Нашел некоторых родственников, а деда Дмитрия нет. Видимо, и не хотели, чтоб родственники нашли могилы расстрелянных.

- Что там у тебя еще в папке, брат? – Борис кивнул на Володин рюкзак. – Доставай.

- Там еще папочка Крымских документов.

- Доставай, - повторили Лида, Валентина и Алевтина.

- А осилим? Может, хватит на сегодня?

- Доставай, Володечка, - присоединилась к сестрам Галина. – Не томи. Что дальше?

- Ну, что ж. Вечер у нас долгий. И ночь впереди. Всех по очереди сегодня поминать будем, - Владимир потянулся к рюкзаку. - А дальше баба Катя жила одна с ребятишками. Жила, как могла. Сами знаете, дальше – раскулачивание. Жили, как на вулкане. Мне разрешили познакомиться с документами Государственного архива автономной республики Крым с 1920 по 1930 годы, направленными в Феодосийскую городскую комиссию по вопросам восстановления прав реабилитированных. В них я без труда нашел историю жизни наших близких родственников, раскулаченных и сосланных как «врагов народа» на Северный Урал. Оттуда узнал, каким богатством они владели и как были (уже после смерти) реабилитированы.

Перед родней легли материалы архивного дела Феодосийской городской комиссии по вопросам восстановления прав реабилитированных № 98100 по делу Барановой Екатерины Ивановны.

Архивная справка.

«В фонде Сейтлерского райисполкома имеются следующие сведения о Барановой Екатерине Ивановне, жительнице деревни Бешкуртка – Вакуф (так в документе) Бешкуртка – Вакуфского сельсовета Феодосийского района Крымской АССР.

1)

Выписка из протокола № 41 заседания ЦИК от 25 марта 1930 года, в которой указано, что Баранова Екатерина Ивановна была лишена избирательных прав на основании п. «

II

» статьи 15 Инструкции ВЦИК о выборах, как находящаяся в материальной зависимости от лица, лишенного избирательных прав.

(Пунктуация и орфография сохранены. – Авт.)

(В переводе с канцелярского языка на русский, человеческий, это означало, что она повинна в том, что была женой Баранова Дмитрия Митрофановича, расстрелянного чекистами в 1924 году за участие в контрреволюционном заговоре против Советской власти. - Авт.)

2)

Выписка из протокола № 9 заседания правительственной комиссии по разбору дел и жалоб лишенных избирательных прав при Феодосийском райисполкоме от 9 мая 1930 года, в котором указано, что комиссия постановила Баранову Екатерину Ивановну оставить в списках лиц, лишенных избирательных прав.

3)

Справка Бешкурт - Вакуфского сельсовета от 2 февраля 1929 года, в котором указано, что муж Барановой Екатерины Ивановны Баранов Дмитрий расстрелян в 1924 году за участие в контрреволюционном движении.

Имущественное положение Баранвой Е.И.: земли – 13,75 сажен, фруктового сада – 0,8 гектара (так в документе), 2 лошади, 2 коровы, одна свиноматка, один плуг, один буккер (так в документе), одна лобогрейка (так в документе), одна бричка.

4)

Заявление Барановой Е.И. 30 декабря 1929 года, в котором указано, что Баранова (урожденная Непретимова)Екатерина Ивановна, 40 лет (так в документе), жила с детьми: Павлом -19 лет, Митрофаном -16 лет, Дмитрием – 15 лет и дочерью Марией 18 лет (так в документе), отец которых Баранов Дмитрий Митрофанович был арестован в 1924 году.

Других сведений о Барановой Екатерине Ивановне в Госархиве в Автономной Республике Крым, не имеется. (Пунктуация сохранена. – Авт.)

Директор Л. В. Гурбова

Хозяйство уполномоченными ОГПУ было конфисковано.

Екатерина Ивановна как могла боролась с несправедливым решением. Семья оставалась без средств. А ведь надо было чем -то кормить четверых детей – тогда еще подростков. Баранова обратилась за помощью в поселковый комитет бедноты. Председатель хорошо знал многодетную семью, которая исправно платила все налоги и пользовалась в деревне авторитетом. На заседании комитета было решено вернуть Барановым одну корову, главную семейную кормилицу. Так Зорька вернулась в свое стойло.

Вечером, уже впотьмах, к Екатерине постучался дальний родственник.

- Катя, - у меня в хозяйстве остался бычок. По секрету добрые люди из сельсовета шепнули, что завтра ко мне придут активисты и заберут последнюю животину. Я зарезал корову, но спрятать мясо некуда. Сама знаешь, какое у меня хилое подворье. Разреши спрятать мясо у тебя. Не обижу, поделюсь говядиной.

- А если обнаружат? - засомневалась Екатерина Ивановна.

- Не переживай, не обнаружат. Все сделаю, как надо.

- Привози.

Ночью родственник завернул куски мяса в разные тряпки и закопал в навозную кучу, которая копной возвышалась за сараем. Во дворе все подчистил, чтобы не осталось никаких следов.

Утром «гости» были тут как тут у родственника. Заглянули в стайку - нет бычка. Стали интересоваться, где скотинка? Хозяин честно признался, что бычка давно зарезал, а мясо продал на железнодорожной станции. Уполномоченные не поверили ему и стали искать схрон. Пустили по следу собаку. Та побегала, побегала по двору и стала тереться о ногу вожатого.

- Овчарка ничего не учуяла, - сказал уполномоченный, - наверное, правду говорит хозяин.

И тут один из активистов предположил:

- А что, если мясо поискать у его свояченицы?

- Барановой? - оживился старший. - А что? Все может быть. Давайте и у нее поищем.

Увидев уполномоченных у себя во дворе, да еще с собакой, Екатерина Ивановна всерьез заволновалась: вдруг найдут? Тогда у нее точно отберут Зорьку. Мол, не оправдала доверия Комитета.

Овчарка быстро учуяла спрятанное мясо. Стала бегать по навозной куче. У Барановой сердце зашлось: все, пропала!

Уполномоченной подошел к овчарке. Ты уселась на куче, как бы сторожа добычу. Тут подбежала пятилетняя племянница Танюшка, которая играла во дворе. Вожатый спросил у девочки:

- Дочка, скажи, а не знаешь, где мясо?

Девочка засмеялась и показала на овчарку.

- У собачки под хвостом!

- Районный активист выругался:

- Екатерина Ивановна, уведи девчонку. Нездоровое мышление у ребенка. Что из нее вырастет?

Не догадались уполномоченные, что девочка говорила правду. Побродив по подворью, гости удалились ни с чем. Так мясо удалось спасти. Зато потом Екатерина Ивановна каждый день варила детям щи с малюсенькими кусочками мяса, экономила.

Несчастья последовали один за другим: после расстрела Дмитрия из феодосийской гимназии отчислили Марусю, проучившуюся там два года. Мария хорошо училась и хотела стать после обучения учительницей. Все планы на жизнь рухнули, как и в свое время у Кати.

Потом понадобилось вспахать кусок целины, а самой ей не под силу.

Осенью уполномоченные изъяли всех здоровых лошадей, как они говорили, для нужд Красной Армии. На конном дворе остался старый мерин и две больные кобылы, которых по воскресеньям местный конюх Тиша запрягал для подвоза воды в поселковую баню и прачечную. Для других работ доходяги не годились. Об этом он сразу сказал Екатерине Барановой, когда та попросила лошадку, чтобы вспахать огород.

- Мужа нет, а подростки в доме – какая от них помощь? – просила Катя.

- Не могу помочь. Многие семьи для вспашки огородов стали использовать своих буренок.

Чтоб вспахать огороды, одни хозяева сами впрягались в плуг, другие использовали коров, если таковые имелись на подворье. Екатерина Ивановна кормилицу Зорьку жалела.

Вот уже несколько дней подряд, возвращаясь с поля, Екатерина задавала старшему сыну Павлу один и тот же вопрос:

- Не приехали?

Тот разводил руками:

– Сама видишь.

Мать, конечно, все видела, ну, а вдруг шутит сын. Гости где – нибудь во дворе спрятались. А поджидала она из дальней деревни брата с женой, обещавших на своей лошаденке вспахать часть земельного надела. Там она планировала посадить кукурузу с картошкой.

- Время для посадки уходит, а брат с невесткой не торопятся, - сетовала она. -Обещали же выручить. Никто их за язык их не тянул.

Катя была женщиной очень хозяйственной. Умудрялась на целый год растянуть небольшой запас кукурузы и картошки. Кроме картошки и кукурузы, она планировала высадить семена капусты и помидоров с огурцами. А ведь многие в деревне действительно бедствовали. Весной приходилось питаться лебедой и крапивой, чтобы сохранить семена для посадки.

Дети постоянно видели мать в работе и во многом помогали. Утором председатель сельсовета приносил наряд на общественные работы. Она тут же спешила к месту сбора и до вечера трудилась в поле. Вечером, после дойки Зорьки, тщательно цедила молоко, и, перекусив на скорую руку, делала домашние дела, молилась Богу, чтобы жизнь у ее детей была легкой, и только тогда ложилась спать.

Наступило воскресенье. Екатерина разбудила детей, как только взошло солнце, чего раньше не делала.

- Поднимайтесь, будем огород пахать. Надо срочно садить картошку и кукурузу. Время вышло.

- Так земля, вроде, еще не готова, - возразил Павел. Он понимал, что лошади нет, самим не осилить пахоту.

- Будем на корове пахать.

- Пахать на Зорьке? – удивился Павел.

Маруся заплакала.

Низкорослая рыжая Зорька молока давала не очень много, но хозяйка не стала менять ее на «ведерницу», когда появилась возможность: реквизировали корову - рекордистку у деревенского единоличника. Тот предложил обменяться коровами. Екатерина Ивановна поблагодарила благодетеля, но отказалась от обмена. Привыкла к своей Зорьке. А уж как она заботилась о кормилице! Старалась не упустить момент, чтобы успеть выкосить сочную траву у ближних овражков. Всегда готовила вкусное пойло, а перед дойкой угощала еще и корочкой хлеба, посыпанной солью.

Павел с матерью приладили к плугу постромки и запрягли Зорьку. Корова упрямилась и никак не хотела трогаться с места. Паша огрел ее кнутом. Зорька дернулась от обиды и унижения и пошла, мотаясь со стороны в сторону, отчего борозда получалась зигзагами. Плуг ей был явно не под силу. Зорька все норовила вырвать из рук веревку, за которую ее вела хозяйка.

Мучились целый час. Корова все артачилась. И когда Павел в очередной раз замахнулся на нее кнутом, строптивая Зорька кинулась вбок, вырвала из рук Екатерины Ивановны веревку и, брыкая, понеслась вместе с плугом по огороду.

- Зорька, Зоренька, стой! - кричала вслед хозяйка, но корова и ухом не повела. Остановилась только тогда, когда плуг зацепился за пенек у забора.

- Все, хватит издеваться над животиной, - решила Катя, - надо отцепить плуг и отвести корову в стойло.

Они с Павлом трудом поймали Зорьку. И тут появились долгожданные помощники на лошади.

- Чего – то долго ехали, - упрекнула Катя.

- Были причины, - уклончиво ответил брат.

Выяснилось, что они сами садили картошку, а тут еще дочка занемогла.

- Ладно, соловья баснями не кормят, - миролюбиво сказала Екатерина Ивановна и пригласила гостей к столу. Те не отказались – надо сначала отдохнуть. Путь был неблизкий. Тронулись в путь они еще в четыре часа утра.

На другой день к обеду часть земельного надела была вспахана. Картошку и кукурузу посадили быстро. Вечером Катя от Зорьки пришла расстроенная.

- Корова как с ума сошла, - жаловалась она, - не подпускает, брыкается. Хотела вас парным молочком угостить.

- Не беспокойся, обойдемся без молока, - успокоили гости.

Утром они уехали к себе. Екатерина позвала Павла помочь ей подоить корову. Зорька, увидев хозяйку, заметалась по стайке. Наконец, Паша привязал ее рога к скобе и поднес к губам краюху хлеба, посыпанную солью. Корова отказалась от угощения. Павел с удивлением посмотрел на корову и тут увидел слезинки, скатывающиеся из глаз Зорьки. Удивленный, он закричал матери:

-Мама! Зорька плачет!

- Зорька! Зоренька моя! Ну, что ты, хорошая моя? - Екатерина смотрела на слезы кормилицы, обхватила ее шею, стала целовать морду и тоже заплакала навзрыд.

Глава 3. «И дым отечества...»

- Ты поискал в Крыму могилу прадеда Баранова или его родственников? - спросила Галина.

- Конечно! Даже нашел людей, которые еще помнят бабу Катю!

Сестры заулыбались.

- Скорее, рассказывай!

- Правда, дядь Володь, давай уже! – стал поторапливать сын Бориса Сергей.

-Я сначала гостил у двоюродного брата Дмитрия, сына дяди Митрофана. Неделю пили вино, ели виноград. Потом я его сагитировал поехать в Заречье, которое раньше называлось Дортэ, где родилась баба Катя.

У магазинчика мы остановили такси, чтоб сориентироваться, куда дальше ехать, есть ли какие приметы, по которым можем найти хотя бы место нашего дома. Я вышел купить бутылку минеральной воды.

За прилавком сытая, загорелая, благополучная моложавая женщина пересчитывала мелочь и раскидывала ее по коробочкам.

- Красавица, а вы не знаете, кто из местных пожилых мог бы нам рассказать о давних жителях?

- А как же ж? Вера Николаевна Кузьмина. Я вас умоляю! Лучше и искать не надо.

Она вышла со мной на улицу, чтоб показать ее хату, стоявшую через несколько домов.

- Повезло вам, мужчины, что вы встретили именно меня, я знаю, к кому направить, - кокетливо окинула она нас взглядом. – Если кто и может помнить что-то, так это только Вера Николаевна. Живая история деревни. Она как раз два дня назад от сына приехала. Гостила, с внуками нянчилась.

Мы подкатили к низенькому забору, который ни от чего не защищал и не укрывал от посторонних глаз. Он, как щербатый рот, сделан был из редких гладких кольев, стянутых виноградными прутами.

- Вера Николаевна! – крикнул я, не заходя во двор.

Старушка появилась скоро, видно, отдыхала в теньке на ступенях домика, где был постелен пестрый старенький домотканый коврик.

Её глаза излучали такое тепло, такую любовь, что я даже оторопел. В голове мелькнуло: «божий человек» да и только. Вера Николаевна была в простеньком платье и цветастом переднике. Она никак не выглядела в 92 года на свой возраст.

- Вы чьих будете? – странно спросила она.

- Барановых, - с ходу ответил ей я.

- Каких именно?

- Екатерина Ивановна. Непретимова в девичестве.

- Конечно! Я с детства живу здесь, хорошо помню Екатерину Ивановну Баранову и ее дочку Марусю.

Речь ее была грамотная, четкая, понятная.

- И Катю, и ее сыновей, и дочку Маруську – всех хорошо помню, - продолжала она. - Я частенько лазала к ним в сад, где их дедушка угощал нас, детвору, фруктами, иногда - конфетами, что было редкостью в те годы. Пойдемте, покажу, где был их сад. Он был гордостью хутора Барановых.

- Хутора? - переспросил я.

Заметив, мой удивленный взгляд, пояснила:

- Мои родители рассказывали, что основателем хутора Дорте Бешкуртка – Вакуф был отставной солдат по фамилии Баранов. Кстати, в разговорном крымско-татарском языке Дортэ означает «четыре».

Мы остановились на берегу небольшой речки.

- Карасевка называется, - старушка устало оперлась на палку. - Сад Барановых был на этом месте, вдоль этой речки.

Вера Николаевна замолчала, думая о чем-то о своем. И я молчал, всматриваясь в грязные воды речушки. Вдруг вспомнились строки из справки, выданной реабилитационной комиссией:

«Имущество семьи Барановых было конфисковано в неделимый капитал только что образованного товарищества по коллективной обработке земли. Пашни –13,75 х 78,23 сажен, фруктового сада – 0,8 гектара, две лошади, две коровы, одна свиноматка, один плуг, один буккер, одна лобогрейка, одна бричка…»

- Сад вскорости местные власти приказали вырубить. Это случилось, когда ваших родственников раскулачили и отправили в Сибирь. - Вера Николаевна остановилась около старого плетня и показала на заросший кустарником и чертополохом бывший сад наших Барановых.

Знаете, ребята, у меня сердце внутри сжалось. Я вспомнил, как мама рассказывала о своих свиданиях здесь со своим любимым, о первом их поцелуе… Вот на этом самом месте!