Перерождение

- И я помню этот рассказ! – оживилась Валентина. – Ей тогда было семнадцать лет, счастливая девушка, полная радужных надежд, она хотела просто хорошо жить.

- Да...Но, увы… Не судьба. Она еще не знала, что ждут ее годы ссылки, расстрел матери, якобы как врага народа, скитание по северному Уралу.

- А вот здесь стоял дом Дмитрия Митрофановича Баранова. Каменный, большой, -продолжала Вера Николаевна показывать на чуть видимый под травой и культурным слоем фундамент строения из местного ракушечника. - Почти до семидесятых годов (двадцатого века) в нем была школа.

- Я обошел фундамент дома, потрогал нагретый крымским солнцем ракушечник. Он шершавый, теплый, и, кажется, он отдавал мне свое тепло вместе с памятью о родных людях. В голове был полный сумбур. Присел на какой-то валун, наверное, что –то оставшееся от несущей перегородки, пытался унять сердцебиение, даже положил валидол под язык. Через минуту боль в груди прошла, и я сфотографировал то, что осталось от родового гнезда.

- В реальность нас вернул клаксон такси. Посмотрел на часы. Ба! Я продержал машину уже час. Попрощались мы с милой Верой Николаевной, молча сели с Дмитрием в такси. Понимая мое состояние, водитель не задал на одного вопроса.

… Я вообще не люблю жаркое лето: душно, мухи. Обожаю осень, особенно раннюю. Знаете, в Крыму это время года вдвойне прекрасно. Едешь в Таврии по степи, между горами и морем. Это одно из прекраснейших мест, которые я видел в своей жизни. Здесь почти всегда чистое небо, климат мягкий, но очень засушливый, как многие места Черноморского побережья.

- А какой там воздух! – подхватил Борис. – Душистый, мягкий, сладкий и прозрачный, Им не дышишь - его пьешь и не напьешься. Это хорошо заметно после нашего разряженного зимой северного воздуха. В нем всегда дефицит кислорода. Мы часто бывали с женой в Крыму до разрыва с Украиной.

- Мы поехали в Ново – Ивановку, - продолжил Владимир. - Вдоль дороги опустевшие виноградники, бахчи. Огромные валуны, будто с древнейших времен сторожат. Вдали виднеются лесополосы с дикими абрикосами. Земля плодородная, хотя на первый взгляд иссушена солнцем. И во всем там чувствуется свое неповторимое очарование. Степь, холмы, ветер. Небо окрашено в темно- синий, бирюзовый цвет, оно живописное и загадочное. Через три километра подъехали к сельскому кладбищу. Чуть в стороне - несколько домов. Остановились у приглянувшегося саманного строения, во дворе которого с тележкой суетился мужик среднего возраста.

Я позвал его в открытое окно такси:

- Здорово, товарищ! Поговорить можно?

Тот, оглянувшись на голос, закивал головой:

- Отчего не поговорить? Подгребайте до хаты.

Я открыл калитку и вошел в очень ухоженный двор с летней кухней, дворовыми постройками, – совсем, как у нас на Урале.

- Слышь, хозяин, помоги. Мои бабушка, дед и прадед жили на бывшем хуторе Дортэ до 1930 года. Затем их семью раскулачили и выслали на Урал. Может, что слышал об этой семье?

- Мать! - кричит мужик. - Иди сюда! Тут люди шукают свои корни. Ты же все про нашу деревню знаешь… и людей помнишь. Я –то сам давно здесь не живу, - обернулся он к нам. – Матери приезжаю помочь.

Из дома вышла женщина лет восьмидесяти.

- Здравствуйте, - хозяйка приветливо улыбнулась. – Меня бабой Лидой кличут. Жукова моя фамилия. Я тутошняя. Родилась еще в то время, когда, деревня носила татарское название …

- Бешкуртка – Вакуф? - подсказываю я.

- Точно. А вы откуда знаете? Сейчас мало кто помнит это название. Кого ищите – то?

- Барановых, моих ближайших родственников. Дед и прадед должны быть захоронены здесь на кладбище. Деда чекисты расстреляли в 1924 году, а прадед умер перед высылкой семьи на Северный Урал.

Старушка пригласила присесть на лавочку, внимательно всматриваясь в меня. Мне стало неуютно от ее взгляда.

- Вот решил найти корни своих предков, подробнее узнать об их судьбе…

- Про Барановых я слышала от своего отца Жукова Николая Михайловича. Он был близко знаком с твоим дедом и прадедом. Зажиточные люди были. Земли много имели, лошадей, овец. Шибко богатые по тем временам были!

-Почти триста гектаров пашни. Узнал из документов о реабилитации моей бабушки Екатерины Ивановны, - пояснил я.

- Да, - подтвердила баба Лида. - А у них даже свое родовое кладбище было. Вернее, оно и сейчас есть, только заросло все.

- Во, как! – я был удивлен такой подробностью.

- Я знаю, где кладбище находится, - поддержал старушку ее сын. Мы в детстве там часто играли в войну. Там такие надгробные плиты были интересные: с надписями, рисунками, высеченными барельефами.

- Мой отец рассказывал, что Барановы единоличниками были, не любили Советскую власть, жировали, когда другие голодали. Вот за это и поплатились. Власть зря не наказывала, - баба Лида говорила об этом как о непреложном факте.

Я не пытался ей возражать, понимая, что все это бесполезно. Иначе придется объяснять старушке многое такого, чего она все равно не поймет и не примет. У нее своя Правда. А у нас, живших на переселении на Урале, - своя.

- Может, проводите до кладбища, - прошу я мужичка, - хочу проведать своих предков.

- Петро, сходи с человеком на кладбище, покажи, что хотят. Да возьми с собой лопатку и металлические щетки, там многие плиты уже вросли в землю, мхом покрылись, придется расчищать…

Петро засуетился, кинулся в сарайчик, долго гремел там железками и, наконец, вывалился наружу с необходимыми инструментами в руках.

- Понимаешь, вчера с мужиками пива попили, - хитро глянул на меня Петро. - А старое кладбище еще хорошо сохранилось. Обязательно найдем ваших родственников, - тараторил он.

По всему было видно, что ему очень хочется услышать от меня слова, которые бы его взбодрили.

- На пиво ты по - любому получишь, - заверил я.

Петро заулыбался и скорым шагом устремился к кладбищу, так что мы с трудом поспевали за ним. Дорога раздвоилась.

- Одна из них идет на кладбище, где сегодня хоронят, она, вишь, накатанная, другая, посмотри, еле заметная – это куда нам нужно, к вашему погосту, - объяснил Петро.

- Почему «к нашему погосту»? – поинтересовался я.

- Так на нем же ваши родственники упокоены.

-А-а.

Я раньше никогда не обращал внимания на планировку последнего пристанища людей, его расположения. Кладбище и кладбище. Что в нем может быть необычного? Помню, наше поселковское, где мы с Колей родились.

- И мы с Борисом, кстати, - добавила Галина.

- Да, и вы с Борей. Не знаю, ходили ли вы на то кладбище. Там хмурые ели в обхват, зеленый мох, деревянные кресты, изредка памятник в виде обелиска с красной звездой. Оградки, сваренные из арматуры и покрашенные в черный или голубой цвет. На окраине кладбища всегда куча старых венков с блеклыми траурными лентами. Мне не нравилось бывать там. Я не ходил провожать в последний путь сельчан. И только один раз был на похоронах дяди Павла, маминого брата. Это была первая смерть моих близких в поселке.

- А помнишь, - сказала Валентина, - после самоубийства четы фронтовиков стали ходить слухи (особенно судачили об этом подвыпившие бабы), что на кладбище по ночам стал приходить призрак, которого довольно быстро окрестили Хозяином погоста. Люди якобы видели сероватый силуэт согбенного старика, который бесшумно двигался между могил. Наш класс - без меня, конечно, - ходил специально посмотреть на этот призрак в полнолуние: кто – то сказал, что именно в эти дни он и появляется. Но, увы, свидание не состоялось – хозяина не увидели. Было только свечение над одной свежей могилой.

- Помню, конечно. Но там, в Крыму, на родине наших предков, древнее кладбище выглядит совсем по - другому. Только приглядевшись, можно угадать в чуть видимых холмиках могилы. Трудно разглядеть среди пожухлой травы и прошлогодних высохших кустарниках старые, ушедшие в землю почти целиком остатки надгробий и ржавые кресты, зеленые от мха обломки мраморных памятников и барельефы. На них полностью отсутствуют позолоченные вычурные кресты, массивные чугунные ограды, таинственные подземные склепы, которые, как мне казалось, должны быть на дореволюционных погостах.

Я увидел надписи: Плаксины, Сальцины, Полюшкины, Древятники. Эти фамилии часто произносились в нашей семье. Это все наши дальние родственники.

Смотрю, Петро машет рукой – что – то обнаружил интересное. Подхожу. Несколько надгробных плит чуть выглядывают уголками.

- Давай расчистим эти плиты. Мне кажется, я раньше где – то здесь встречал фамилию «Баранов».

Я начал яростно очищать железными щетками поверхность от многолетнего мха и лишайника. Медленно проявлялись буквы. С трудом пытался читать. Понял, что это не та фамилия. Скребу следующую – мимо.

- Все, мужики, перекур, – сказал я и привалился к оградке, чтоб отдохнуть. Петро куда – то исчез.

Отдохнув, начал все по новой. Чуть видны буквы. Читаю и ничего не понимаю. Перечитываю. Вдруг до меня доходит, что это могила моего прадеда. «Здесь покоится Баранов Иван Митрофанович. Родился 23 сентября», год рождения и смерти не просматривается.

Меня как током ударило – здесь похоронен прадед! Пытался осмыслить происходящее. Получилось плохо. В голову полезли мысли: прадед Иван Митрофанович умер своей смертью, а моего деда Дмитрия расстреляли чекисты как пособника белогвардейцам и немецкого шпиона. У первого есть место упокоения – могила с надгробной надписью, а у деда – пока только память о нем. Сколько ни бился, так и не удалось найти его могилу. Где похоронен?

Мы вернулись в дом бабы Лиды. Она ни о чем не спрашивала. Все поняла по моему виду, да и сын Петро уже доложил о нашем походе.

- А показать, где стоял дом прадеда Ивана Митрофановича, сможете? Хотя бы приблизительно?

- Почему приблизительно? Точно покажу, его ведь снесли только лет двадцать назад. Татарин там какой – то землю выкупил и начал строить новое жилье. Петро, сходи, покажи гостю, где строится Мустафа.

Петро радостно замахал руками. Видно, что деньги, которые я ему дал, уже ушли по назначению. Глаза блестят, речь полупонятная. Минут через пять остановились около кучи стройматериалов: кирпича, досок цемента…

- А это точно здесь? – поинтересовался я.

- Конечно, вот видите, лежит куча ракушечника – это остатки фундамента дома, - Петро опять замахал руками, - а пиво подорожало, - без всякого перехода продолжил он.

Я молча достал еще купюру и вручил ему. Он моментально исчез. А я сделал несколько фотографий на память.

Вот оно: начало начал. Я всматривался в место, где жил прадед Иван Баранов, делал свои первые шаги, где бегал он пацаном и дрался со сверстниками. Где влюблялся и женился. Боже, как короток век человеческий!

Опять запылила дорога. В душе были легкость и умиротворение.

4. Пересылка

Историческая справка

Выступая на Всесоюзной конференции аграрников-марксистов в конце декабря 1930г., И.В. Сталин впервые озвучил лозунг о «ликвидации кулачества как класса»: «Теперь мы имеем возможность повести решительное наступление на кулачество, сломить его сопротивление, ликвидировать его как класс и заменить его производство производством колхозов и совхозов». В речи Сталина и постановлении ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. была провозглашена политика «ликвидации кулачества ». Методы и формы ее практической реализации выработала созданная в середине января 1930 г. комиссия во главе с секретарем ЦК В.М. Молотовым. Итогом работы этой комиссии стала подготовка проекта постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», принятого 30 января 1930 года.

В районах коллективизации, согласно инструкции, у кулаков конфисковали «средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия производственные и торговые, продовольственные, кормовые и семенные запасы, излишки домашнего имущества, а также и наличные деньги».

Раскулачивание рассматривалось государством как кампания по уничтожению кулачества. Производилось оно следующим образом. Сразу же после выхода постановления на территориях, где проводилась сплошная коллективизация, создавались специальные «тройки», состоявшие из первого секретаря райкома партии, председателя райисполкома и уполномоченного ГПУ. Они рассматривали вопрос о принадлежности того или иного крестьянина к кулацкому классу.

Также 4 февраля 1930 года была издана секретная инструкция Президиума ЦИК СССР «О выселении и расселении кулацких хозяйств», подписанная председателем ВЦИК СССР М. И. Калининым и председателем СНК СССР А. И. Рыковым.

Кулаков следовало разделять на три категории. К первой принадлежали организаторы и исполнители террористических актов и антисоветских восстаний – они передавались органам ГПУ для выяснения меры их личной вины, а члены их семей выселялись в отдаленные районы страны. Ко второй относился «оплот кулачества в деревне», они с членами семей тоже выселялись в отдаленные районы. К третьей категории принадлежали все остальные кулаки, которые вместе с семьями выселялись за пределы колхозных земель, но в своем районе (то есть они не попадали в спецпоселения). Имущество выселенных конфисковывалось и становилось колхозным.

Прибывшие на новое место кулаки (главным образом, второй категории) и члены их семей приобретали статус спецпереселенцев. В число спецпоселенцев входили не только кулаки, но и выселенные из городов антиобщественные элементы (бродяги, пьяницы), а также лица, совершившие не тяжкие правонарушения, которым лагерь заменили спецпоселением. Жили они в спецпоселках, построенных в местностях, где ощущался недостаток рабочей силы, находящихся не ближе 200 километров от границ, железных дорог, городов и селений. Их не принимали в профсоюзы и в партию, из их зарплат удерживались деньги для содержания администрации спецпоселения, наконец, они были лишены всех избирательных прав.

Всего за два года кампании (1930–1932) было переселено около двух миллионов человек, то есть около 400 тысяч семей, или около 2% от тогдашнего населения СССР.

2 февраля 1930 года был издан приказ ОГПУ СССР № 44/21[14]. В нем говорилось, что «в целях наиболее организованного проведения ликвидации кулачества как класса и решительного подавления всяких попыток противодействия со стороны кулаков мероприятиям Советской власти по социалистической реконструкции сельского хозяйства — в первую очередь в районах сплошной коллективизации — в самое ближайшее время кулаку, особенно его богатой и активной контрреволюционной части, должен быть нанесён сокрушительный удар».

Летним вечером 1930 года, в сумерки, в двери тихонько проскользнул Прохор, дальний Катин родственник, работающий в сельсовете. Катя улыбнулась, разгладила скатерть, потянулась к буфету, чтоб достать чайные чашки.

- Катя, не до чая, - быстро зашептал Прохор, - высылают вас из Крыма.

Катя от неожиданности села на табурет. Сердце давно чуяло: в покое их не оставят. Но это сообщение походило на приговор к расстрелу.

- Надолго? – она онемела и не знала, что спрашивать.

- Никто не знает. Думаю, ненадолго. Но не уверен. А давай, налей - ка мне, но не чаю, а покрепче чего.

Она вытащила из буфета бутыль вина, похожую на длинношеюю гусыню, и два больших стакана.

- И то. Давай – чтоб уехали близко и вернулись быстро.

Прохор в несколько глотков выпил стакан. Катя сделала несколько глотков, и слезы покатились по щекам, подбородку, шее.

- Ты, Катерина, спрячь, все ценное. С утра приедут уполномоченные из Феодосии, и начнется раскулачивание. Дадут два часа на сборы и на телегах отправят в Феодосию. А там- куда Бог пошлет и товарищи укажут. Еды возьми детям, одежу какую – нето. Вдруг до холодов не вернетесь.

- Спасибо, Проша.

Всю ночь Екатерина с ребятами не спали. Павел и Митрофан в огороде закопали с десяток мешков пшеницы. Все присыпали и сверху уложили доски. Катя положила золотые вещи в железную банку из-под чая, и сыновья прикопали и ее. Думали, что уедут не навсегда, что в Феодосии во всем разберутся, и к следующей посевной они точно будут дома. Уложили в мешки вещи и еду и сели ждать гостей. Они появились ровно в шесть утра, объявили о раскулачивании и дали два часа на сборы. Ватага уполномоченных обыскала двор, сараи, повытаскивала из дома все ценное, что спрятать было невозможно, вывели на веревке Зорьку. Та нашла глазищами хозяйку, хотела было снова показать норов, но, увидев у телеги Екатерину с детьми и, словно почуяв, что и те сейчас будто на веревке, безвольно опустила голову. Катя отвернулась. Смотреть не было сил.

Тут из Бешкуртки с гиканьем подъехали крымские татары, которым уполномоченные дали добро на то, чтоб разобрать оставшееся имущество. Не пропадать же! Понаехавшие начали растаскивать бочки, инструмент, дуги, соления, варения, копчености, которые уже нельзя взять с собой, не обращая внимание на то, что хозяева еще во дворе и у них текут слезы.

Маруся на секундочку спустилась в погреб за салом. Там стоял Павлик.

- А ну, Маруська, отвернись! – приказал он.

- Еще чего? – взбрыкнула сестра.

- Отвернись, я сказал!

Он спустил штаны и помочился в бочку с квашеной капустой.

- Хрен им, а не капуста!

Ехали на телегах в Феодосию молча. У своротка в Коктебель Катя вспомнила поездки на море с родителями, а потом с мужем и детьми. Вспомнила, как она так же, как и ее родители, с вечера собирала корзины с едой, бутылями с водой и не только, все ставила в сарай на холод, а рано поутру детей, провиант, простыни укладывались в телеги, и все оправлялись в трехчасовое путешествие. Катя радовалась, что и у ее ребят будут такие же воспоминания детства, пропахшие сушеной рыбой, выброшенными в шторм водорослями, солью и загаром.

В одну из таких поездок лежавший в телеге Митрофан вскочил на ноги и закричал:

- Отец! Стой! Планеры!

Барановы остановились. С горы, которая сейчас называется Планерная, слетал планер. В чистом небе он парил, как птица, замирая на мгновение и снова взмывая, подхваченный потоком ветра. Несколько минут все ошалело смотрели в небо. Потом мальчишки с отцом наперебой начали спорить, из чего он сделан, сколько он может пробыть в воздухе, начали махать простынями, чтоб обратить на себя внимание. Тогда сын сказал:

- Как здорово летать в небе! Я б тоже так хотел.

Это было тысячу лет назад. Сердце онемело в груди. Катя почувствовала: она сюда больше не вернется. Она часто - часто вдыхала засолоневший от приближающегося моря воздух, и слезы, наконец, снова беззвучно полились.

Маруся прижалась к Катиному плечу, поцеловала его, потом свернулась калачиком и уткнулась лицом в мягкий теплый мамин живот. Им обеим стало спокойнее. Ничего. Они, слава Богу, вместе. Это сейчас главное. Могло быть и хуже.

Маруся обнимала мамины колени и, закрыв глаза, сквозь плотно сжатые веки ловила еще не жаркое солнце. Картинка из ее памяти выплыла сама.

Ранним утром мать разбудила Марусю, чтобы та шла в сад собирать яблоки, которые нападали на землю за ночь.

-Почему не Пашка, а я? - сердилась Маруся, но вставала, гремела умывальником, и сон проходил.

- Потому что тебе осенью в школу. Ты у меня большая уже, - разглаживала Катя Марусины волосенки и заплетала их в косу. Дочка была одна среди парней, она ее баловала, как могла, старалась приласкать лишний раз, прижать и поцеловать. Любила петь с ней вечером под вишнями в саду, у Маруси был хороший голос.

Маруся брала корзину и шла в сад собирать яблоки. А они дурманили сладким медовым запахом, напоминавшим редко привозимые в сельский магазин конфеты. Она брала ровные, гладкие, атласные фрукты, долго держала в ладошках, поднимала к не палящему еще утреннему солнышку и смотрела сквозь просвечивающую мякоть, через которую видны были косточки. Как потом ей будет не хватать этих солнечных сладких конфетных запахов!

Повозка не торопясь увозила Барановых прочь от радостных мыслей.

Катя смотрела на поле, в котором паслось небольшое стадо коров. Она рассматривала их тощие бока, прицепившиеся шарики репейника, и вдруг мелькнуло еще одно неожиданное воспоминание, еще одна картинка, и горькая улыбка смягчила плотно сжатые губы.

У Барановых было два бычка – Полковник и Генерал. Полковник весной неожиданно пал. И от Генерала тоже не было толка: худой, малосильный, он все время работал с ленцой. Пахать на нем не было никакой возможности.

Каждую осень муж Кати колол скотину. Как правило, это был годовалый бычок. Но тут Генерал случайно пропорол брюхо на пастбище, и на этот раз под нож попадал он.

Для мероприятия всегда приглашался мужик по имени Тихон, который за один удар расправлялся с животным и пил бычью кровь сразу же после забоя. Но в эту осень его не было в поселке.

– Да, ладно, – успокоил Дмитрия Митрофанович сосед, – я не хуже Тихона справлюсь.

Решили стрелять из ружья, правда, подстраховавшись колуном. Выпустили быка в загон, привязали к изгороди. Сосед объяснил:

– Значит, так, я бью обухом колуна между рогов. Бык теряет сознание. В это время ты, Дмитрий, стреляй ему в ухо. Все. Дальше остается только перерезать горло и спустить кровь.

Сосед со всего маха ударил бедное животное по голове. Тот, вместо того чтобы потерять сознание, так рванулся от своих мучителей, что выворотил изгородь и, задрав хвост, бросился нарезать круги по загону.

Катя держала маленькую Марусю на руках, повернув личиком к себе, и прижимала лицом к себе в юбку стоящего рядом Павлика, плечики ребенка тряслись. Митрофан забился под стол, ожидая, когда рев с заднего двора прекратится. На рев быка к забору Барановых собрались почти все соседские мужики. Кто с ужасом смотрел на метавшееся животное, кто с иронией на мужчин.

Наконец, Дмитрий Митрофанович все – таки сумел застрелить быка.

Целую неделю горе – забойщики были мишенью для шуток и издевок в деревне: и стрелок- то Дмитрий не меткий, и сосед-то слабак, и не брались бы они за непосильное для себя дело, и дождались бы Тихона, профессионала, коль сами в ремесле не смыслят. А Дмитрий с соседом всю последующую неделю запивали стресс незрелым виноградным…

В Феодосии Катю с детьми поселили в большом ангаре, бывшем здании заготзерно, недалеко от железнодорожных путей. Даже такое большое пространство не было рассчитано на огромное количество переселенцев. Семьи гудели, как в улье. Люди старались говорить тихо, но все равно вырывались нервные вскрики, плач детей, окрики матерей, пытавшихся быстро их успокоить, укачать на руках. Крик не прекращался ни на минуту. Тревога металась над головами.

Катя с ребятами прошла в закуток недалеко от двери.

- Чтобы было, чем дышать! – объяснила она детям и была права. Все пытались спрятаться в дальние углы, и там постепенно образовалась духота.

Они разложили мешки на застеленный соломой пол, положили одеяло, соорудили спальные места. На что – то большее просто не было места: или только стоять, или плотно друг к другу лежать. Посередине ангара занавесили импровизированный туалет. Помещение плохо проветривалось, и вонь периодически стояла невыносимая. Дети часто не терпели, когда за шторкой кто-то был, они присаживались и оправлялись прямо там, где и стояли. Через пять дней под соломой зашевелились черви.

В ангаре Катя увидела родных мужа – Барановых - братьев с их семьями, они ведь тоже родственники врага народа. Это была удача! Они объединились и старались всегда держаться рядом, чтоб их случайно не разделили. Из соседних деревень и хуторов переселялось много знакомых семей, таких же «врагов». В чужих местах хотелось быть всем вместе.

По утрам в баках привозили баланду, есть которую было невозможно. Она была серого цвета и пахла несвежей рыбой или кислой капустой. Брали ее сначала не все, у многих оставалась своя еда. Но на третьи – четвертые сутки очередь за прокисшей похлебкой все же выстроилась, к концу недели стояли уже все. Видимо, решили поэкономить продукты, так как люди не понимали, сколько им еще ждать в этом ангаре и сколько потом ехать. Пить людям давали, но о воде гигиенические нужды речь не шла. От жары у многих потрескались губы, руки, пятки.

Ждали отправления больше недели. У некоторых закралась надежда, что их вернут по домам. Разберутся, извинятся и распустят.