Вкус твоего греха

Он замолчал, сжимая челюсти так сильно, что желваки заходили ходуном. Я поняла, чего он не договорил. Тогда они придут за нами обоими.

— Поэтому этот дом, — закончил он, указав рукой вокруг себя. — Это единственное место, которое ещё не засвечено перед ними. Здесь нет камер, нет охраны, которую можно купить. Только Сергей Иванович и его люди. Мы прячемся в тени, потому что другого выхода нет.

Он подошёл ко мне, присел на корточки и взял мои руки в свои. Его ладони были тёплыми и грубыми, но прикосновение было бережным.

— Послушай меня, Руслана. Я знаю, что ты устала бежать. Я тоже устал. Но сейчас единственный способ защитить тебя — это увезти подальше, пока я не решу проблему. Это не навсегда. Я обещаю, что вернусь за тобой, когда всё закончится.

— А если не вернёшься? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Вернусь, — он сжал мои пальцы. — Я всегда возвращался.

Я хотела верить, но в его глазах я видела ту же тьму, что и три года назад, когда он говорил, что не сможет измениться. Он жил в мире, где обещания часто превращались в пепел.

— И куда ты меня отвезёшь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— К моему человеку. Он живёт в тихом месте, в трёхстах километрах отсюда. Там тебя никто не найдёт. Я дам тебе охрану, деньги, всё, что нужно. Ты будешь в безопасности.

— А ты?

— А я останусь и закончу то, что начал.

Я молчала, переваривая услышанное. В глубине души я понимала, что он прав. Моя эмоциональность могла стоить нам обоим жизни. Но где-то внутри рос протест: я не хотела снова расставаться, не хотела сидеть в неведении, пока он рискует собой.

— Я не уеду, — твёрдо сказала я, поднимая на него взгляд. — Я останусь с тобой. Я не для того вернулась, чтобы снова бежать.

Его лицо ожесточилось.

— Это не обсуждается, Руся.

— Нет, обсуждается. Я не твоя собственность, Максим. Я имею право решать.

Он резко встал, провёл ладонью по лицу. Я видела, как в нём борются гнев и отчаяние.

— Ты не понимаешь! — он почти крикнул, но тут же сбавил тон. — Если ты останешься, тебя убьют. Или ещё хуже — сделают с тобой то, что сломает тебя навсегда. Я не могу этого допустить. Не после всего, что было.

— А если ты погибнешь, пока меня не будет? — я тоже встала, подошла к нему вплотную. — Ты думаешь, я смогу жить с этим? Снова?

Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнула боль. Он понимал, что я права, но его гордость и чувство ответственности не позволяли ему уступить.

— Давай так, — сказала я мягче, кладя ладонь ему на грудь. — Я уеду, но с условием: ты будешь держать меня в курсе. Я не хочу сидеть в неведении, как тогда. Договорились?

Он долго молчал, глядя на меня. Потом его лицо смягчилось, и он кивнул.

— Хорошо. Но ты должна слушаться моих людей. Никаких самовольных выходов, никаких звонков посторонним.

— Обещаю.

Он притянул меня к себе, обнял, и я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая его запах. Впервые за долгое время я почувствовала не только страх, но и надежду. Может быть, у нас всё-таки есть шанс.

***

Через час мы уже ехали в его внедорожнике по трассе, уходящей на север. Максим вёл машину молча, сосредоточенно, иногда поглядывая в зеркало заднего вида. Я сидела рядом, положив руку ему на колено, и смотрела на пролетающий за окном пейзаж. Мысли путались, но я старалась не думать о плохом.

— Ты так и не рассказал, откуда у меня пентхаус, — вдруг вспомнила я, прерывая тишину. — Когда я вернулась, я сняла его на неделю, но риелтор сказал, что квартира давно оформлена на меня. Я ничего не понимаю.

Максим усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Это подарок Артёма, — сказал он. — Он купил его незадолго до смерти. Хотел сделать сюрприз на свадьбу. Оформил всё на твоё имя, но не успел сказать.

Я замерла. Внутри всё перевернулось. Артём купил мне квартиру? Неужели он был так уверен в нашем будущем, что готов был на такие жесты?

— Почему я узнала об этом только сейчас? — прошептала я.

— Потому что после его смерти все документы попали ко мне, — Максим вздохнул. — Я не стал тебе говорить. Решил, что так будет лучше.

— Лучше? — я горько усмехнулась. — Ты решил, что я не заслуживаю знать?

— Я решил, что ты не должна быть ничем обязана ему, — он бросил на меня быстрый взгляд. — Я не хотел, чтобы ты жила в квартире, напоминающей о нём. Но раз ты вернулась в неё сама... видимо, судьба.

Я молчала. В горле стоял ком. Артём, даже мёртвый, заботился обо мне. А я... я разрушила его жизнь.

— Он был хорошим человеком, — тихо сказала я.

— Да, — согласился Максим. — Лучше, чем я.

Мы замолчали. Каждый думал о своём, но в этих мыслях было много общего: вина, сожаление, и странная, горькая благодарность за то, что у нас всё ещё есть шанс.

***

Дом человека Максима оказался небольшим коттеджем, спрятанным в глубине посёлка, затерянного среди густых сосен и берёз. Дорога к нему петляла между заброшенными участками и редкими строениями, и я почувствовала, как с каждым поворотом мы всё дальше от цивилизации, от шума города, от привычной жизни. Место было настолько тихим, что звон в ушах казался оглушительным.

Мы вышли из машины. Воздух здесь был другим — влажным, пропитанным запахом хвои, сырой земли и прелых листьев. Я вдохнула полной грудью, стараясь унять внутреннюю дрожь, но спокойнее не стало. Слишком много всего произошло за последние сутки.

Нас встретил седой мужчина с проницательным взглядом — Сергей Иванович, бывший военный, которому Максим доверял как себе. Он был одет в простой свитер и камуфляжные штаны, стоял на крыльце, сложив руки на груди, и смотрел на нас с тем особым спокойствием, какое бывает у людей, прошедших через многое. Его лицо, изрезанное морщинами, не выражало ни удивления, ни любопытства — только готовность выполнить задачу.

— Размещайтесь, — коротко сказал он, проводив нас внутрь. Голос у него был глуховатый, с хрипотцой. — Тут тихо, соседей почти нет. Охрана по периметру. В доме есть всё необходимое.

Он пропустил нас вперёд и закрыл дверь. Внутри было очень уютно: деревянные стены, плетёные коврики, старая мебель, пахнущая воском и табаком. На окнах плотные шторы, не пропускающие свет. В углу гостиной — камин, у стены — диван, накрытый пледом, на кухне — большой дубовый стол.

Пока я осматривалась, Максим обошёл дом. Он проверял окна, двери, замки, заглянул в каждую комнату, спустился в подвал, поднялся на чердак. В его движениях была отработанная чёткость человека, который привык контролировать каждую деталь. Я стояла на крыльце, кутаясь в кофту, и наблюдала за ним сквозь приоткрытую дверь. Он выглядел собранным, решительным, но я видела, как напряжены его плечи, как он сжимает челюсть, когда думает, что на него не смотрят.

Потом он вышел к охранникам, расположившимся в небольшой пристройке. Их было трое — крепкие, молчаливые, одетые в тёмное. Максим говорил с ними недолго, но веско; они слушали внимательно, кивали, не задавая лишних вопросов. Я заметила, как один из них бросил на меня быстрый оценивающий взгляд, и по спине пробежал холодок. Я чувствовала себя подопечной, за которой приставлен конвой.

Когда Максим вернулся ко мне, в его глазах уже не было той открытости, которая появилась утром. Они снова стали холодными, сосредоточенными, как у человека, готовящегося к бою.

— Мне пора, — сказал он, подходя вплотную. Ветер слегка растрепал его тёмные волосы, и он убрал прядь с моего лица. — Сергей Иванович позаботится о тебе. Я оставил тебе телефон для экстренной связи. Пользуйся только в крайнем случае.

— Ты вернёшься? — спросила я, вглядываясь в его лицо, стараясь запомнить каждую черту: резкую линию скул, лёгкую щетину, тень под глазами.

— Вернусь, — он притянул меня к себе и поцеловал в лоб. Его губы были сухими, но поцелуй — нежным, почти благоговейным. — Жди меня.

— Я буду ждать, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я сдерживалась из последних сил, чтобы не вцепиться в него, не умолять остаться.

Он на мгновение задержал взгляд на моём лице, будто тоже запоминал, потом резко развернулся, сел в машину, завёл двигатель и, бросив на меня последний долгий взгляд через открытое окно, выехал за ворота. Я стояла на крыльце, пока звук мотора не растворился в тишине. Потом развернулась и вошла в дом.

Началось ожидание.

Сергей Иванович оказался немногословным, но заботливым. Он показал мне мою комнату — небольшую, с узкой кроватью, деревянным комодом и лампой с тёплым абажуром. На кровати лежало чистое постельное бельё, на комоде — стопка полотенец и флакон с гелем для душа.

— Располагайтесь, — повторил он, стоя в дверях. — Еда в холодильнике, чай, кофе. Если что-то понадобится, то я в комнате напротив.

— Спасибо, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

Прежде чем закрыть дверь, он обернулся. В полумраке коридора его лицо, обычно непроницаемое, показалось мне старым и бесконечно уставшим.

— Не пытайтесь заговаривать со мной о прошлом, Руслана, — сказал он тихо, без угрозы, просто констатируя факт. — И не благодарите за верность. Мой сын погиб пять лет назад. Его подставили партнеры по бизнесу, когда он попытался играть во взрослые игры. Если бы ваш муж... если бы Максим тогда не вытащил меня из петли и не дал цель, я бы пустил пулю себе в рот в тот же день. Вы здесь не потому, что вы жена босса. Вы здесь потому, что мой мальчик тоже любил женщину, которую не смог защитить. Я охраняю вас вместо него.

Дверь закрылась. Его слова повисли в тишине дома тяжелее любого замка. Теперь я знала: этот седой человек сидит здесь не из-за денег. Он ждет искупления через спасение чужой семьи.

Я села на кровать, обхватила себя руками и долго смотрела в одну точку, прислушиваясь к тишине. В доме было так тихо, что я слышала, как тикают часы где-то внизу, как ветер шуршит листвой за окном, как скрипят половицы под чьими-то далёкими шагами.

Я достала телефон, который оставил Максим. Простой, без лишних функций, с одним сохранённым номером. Я сжала его в ладони, как талисман, и прижала к груди. Господи, только бы он вернулся. Только бы всё закончилось.

Через час я спустилась вниз. Сергей Иванович сидел на кухне, пил чай и читал старую газету. Увидев меня, он отложил газету и поднялся.

— Проголодались? — спросил он.

— Немного.

Он налил мне чаю, достал из шкафчика печенье, сыр, хлеб. Я села за стол, отщипнула кусочек, но есть не хотелось. Всё внутри было сжато, как пружина.

— Вы хорошо знаете Максима? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Достаточно, — ответил он, не вдаваясь в подробности. — Он спас мне жизнь однажды. Я перед ним в долгу.

— Вы военный?

— Бывший. Теперь вот... помогаю, чем могу.

Он не был настроен на разговоры, но его присутствие странным образом успокаивало. От него исходила уверенная, спокойная сила, которая не давала мне окончательно расклеиться.

Вдруг телефон завибрировал.

— Руслан Кобзева? Майор Шаров, уголовный розыск.

Я вжалась в стену. Как он нашел? Мы в глуши, за триста километров!

— Знаю, вы напуганы, — голос из динамика звучал без нажима, почти сочувственно. — Но вы главный свидетель по делу о массовой резне в ночном клубе. Выходить из леса вам нельзя, здесь небезопасно. Поэтому сидите тихо. Если решите сбежать или позвоните ему — я оформлю вас как соучастницу завтра же. Вопросы есть?

Гудки. Тишина давила теперь иначе — она пахла ловушкой. Шаров знал всё. И он держал меня на крючке надежнее, чем люди Гордеева.

Ночь прошла беспокойно. Я ворочалась в кровати, просыпалась от каждого шороха, вглядывалась в темноту за окном. Мне снился Максим — он шёл по тёмному коридору, а позади него поднимался огонь. Я просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго лежала, прислушиваясь к ночным звукам.

Утром я вышла на крыльцо. Лес стоял в тумане, и воздух был свежим, почти ледяным. Я обняла себя за плечи и вдохнула глубже, пытаясь найти хоть каплю покоя. Но покоя не было. Было только ожидание — тягучее, изматывающее, похожее на медленную пытку.

Я не знала, сколько ещё продлится это состояние. Но я знала, что выдержу. Потому что он обещал вернуться. А я пообещала ждать.

***

Прошло два дня. Два бесконечных, вязких дня, которые тянулись, как резина, растянутая до предела. Я пыталась занять себя хоть чем-нибудь, чтобы не сойти с ума от неизвестности. Перебирала книги на пыльной полке — старые детективы, потрёпанные сборники рассказов, справочник по охоте. Читала, но строки расплывались перед глазами, а мысли возвращались к одному и тому же: где он? что с ним? жив ли?

Я помогала Сергею Ивановичу готовить нехитрую еду: чистила картошку, резала овощи, помешивала суп в кастрюле. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, и за это я была ему благодарна. Иногда мы обменивались короткими фразами о погоде, о лесе, о том, что скоро похолодает. Но даже в этих разговорах я чувствовала недосказанность. Он знал, что происходит, но не говорил, а я не спрашивала. Так было легче.

Гуляла по территории — небольшой двор, огороженный старым деревянным забором, за которым начинался густой ельник. Выходить за пределы не разрешалось, и я не рвалась. Просто ходила кругами, вдыхала прохладный воздух, смотрела, как ветер раскачивает верхушки сосен. В такие моменты одиночество ощущалось особенно остро. Казалось, весь мир сузился до этого клочка земли, до тишины и ожидания.

Я смотрела на телефон, который оставил Максим. Простой, чёрный, без излишеств. Единственное, что связывало меня с ним. Я носила его повсюду: в кармане, в руке, под подушкой ночью. Боялась пропустить звонок. И одновременно молилась, чтобы он не зазвонил с плохими новостями. Этот страх был неотступен, он пульсировал в висках, мешал дышать.

Ночами я почти не спала. Лежала в темноте, прислушиваясь к каждому шороху за окном, к скрипу половиц внизу, к далёкому лаю собак. Перед глазами прокручивались картины: Максим в горящем клубе, Максим с оружием, Максим, лежащий на земле. Я гнала эти видения, но они возвращались, как навязчивый кошмар. Просыпалась в холодном поту, сжимая телефон в кулаке, и проверяла, не пропустила ли вызов. Нет, пусто.

На третий день, когда я сидела на диване, бездумно листая старый журнал с пожелтевшими страницами, раздался звонок. Я вздрогнула так, что журнал выпал из рук. Телефон завибрировал в ладони, и я уставилась на экран, где высветился неизвестный номер. Сердце заколотилось где-то в горле. Несколько секунд я не могла пошевелиться, потом судорожно нажала кнопку ответа.

— Алло? — мой голос прозвучал хрипло и дрожаще, как у человека, которого вытащили из глубокого сна.

— Руслана, — услышала я голос Максима. Он звучал уставшим, с лёгкой хрипотцой, но живым. И в этот момент я почувствовала, как невидимая петля, сжимавшая горло все эти дни, наконец ослабла.

— Слава богу, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы облегчения мгновенно наворачиваются на глаза и катятся по щекам. Я не сдерживала их. — Ты жив. Ты жив...

— Да, жив, — он усмехнулся, но в голосе не было веселья, только усталость и что-то ещё, похожее на горечь. — Пока жив.

— Когда ты приедешь? — я прижала телефон к уху обеими руками, будто боялась, что связь оборвётся.

— Пока не знаю. Гордеев нанёс удар по одному из моих клубов. Есть раненые. Но я держу ситуацию.

У меня внутри всё сжалось. Раненые. Его люди пострадали. А он сам? Я боялась спросить, но не спросить не могла.

— Ты ранен? — вырвалось у меня.

— Нет, я в порядке, — он говорил коротко, рублено, как человек, который экономит силы. — Но всё серьёзно. Этот ублюдок хочет войны.

— Максим, пожалуйста, будь осторожен, — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают. — Я не переживу, если с тобой что-то случится.

— Я всегда осторожен, — он снова усмехнулся, но теперь в его голосе я уловила тепло, адресованное только мне. — Как ты?

— Я в порядке. Скучаю.

— Я тоже скучаю, — его голос стал мягче, и я услышала, как он выдохнул. — Держись, Руслана. Я скоро.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он сбросил вызов. Я сидела, прижимая телефон к груди, и не могла сдержать слёз. Они текли по щекам, капали на колени, но это были слёзы не отчаяния, а облегчения. Он был жив. Это всё, что имело значение.

Я закрыла глаза и попыталась представить его лицо: резкие черты, тёмные глаза, лёгкая щетина. Где он сейчас? В какой обстановке? Чем занимается? Я знала, что он в эпицентре опасности, что каждая минута может стать последней. Но он обещал вернуться. И я цеплялась за это обещание, как за спасательный круг.

В комнату вошёл Сергей Иванович. Он остановился в дверях, увидел моё заплаканное лицо, но ничего не сказал. Только кивнул, будто понимал всё без слов, и вышел. Я осталась одна, прижимая к груди телефон, который ещё хранил тепло его голоса. Теперь у меня снова была надежда.

А вместе с ней — и страх, что следующего звонка может не быть.