- -
- 100%
- +
Авоська
Весь ноябрь стоял какой-то прозрачный — не холодный ещё, но уже не по-тёплому осенний. Виктория Борисовна возвращалась из магазина с авоськой яблок медленно, но не потому, что ноги её болели, как и полагается человеку, проработавшему учителем тридцать пять лет. Завуч и директор, которые заглядывали к ней кабинет во время урока, проверяя, как справляется с ведением занятия тогда ещё молодая, наивная «Викулечка», интересовались и поучали:
— Викулечка, а ведь дети-то всё видят, всё считывают. Почему ты без сменки? Школа, разве, не второй дом?
— Да поди и первый уже от такого количество часов, которые Вы мне выделили на педсовете.
— Викулечка, а ведь уроки стоя нужно вести. Так и детки на тебя смотреть будут: не в телефоны, не к соседу в рот заглядывать, не в окно. Так и тебе будет видно весь класс. За дисциплиной будет проще следить.
То, что уследить за дисциплиной молодому педагогу просто невозможно, об этом Викулечка молчала. Все будто напрочь забыли, какими они неопытными и робкими приходили в школу. На это Викулечка молчала, ничего не могла ответить. Как-то раз после урока алгебры во второй смене, которой был как раз после восьми отведённых уроков в первой, Виктория Борисовна задержалась в кабинете. Ей нужно было проверить две стопки тетрадей. Приближался конец четверти и заодно и конец года.
Виктория Борисовна всегда давала «второй шанс» своим ученикам. Даже самого отчаянного лоботряса она оставляла после уроков и усаживала за первую парту, после небольшой воспитательной беседы без явного уж давления. Виктория Борисовна давала самые простые упражнения из сборника для самостоятельных работ учащихся. После чего ученик, почесав затылок, сдавал спустя 10 минут пустой листик. После «посиди ещё, подумай» она выходила в учительскую или под предлогом набрать воды в чайник выходила ещё минут на 10-15. А листок всё пустовал. Каким-то невероятным образом у Сидорова/Кузина/Петрова/Лапушкина всё равно в табеле «вырисовывалась» тройка.
— Виктория Борисовна, это Вам. — зашла родительница Светлана, что жила этажом выше, и занесла маленький целлофановый пакет петрушки, пучок кинзы, пару килограммов яблок. — Как там, Аркадий мой?
— Аркадий? Аркадий ничего, ничего… — Викулечка не хотела сообщать родительнице, что её сын разбил свою и ещё пару тарелок в столовой в порыве ярости, пытался «прессануть» своего одноклассника Димку, ополчил почти весь класс против него, называя его странным, что курил в туалете.
— Я Вам гостинцев принесла, у нас на даче большой урожай в этом году. Я, думаю, зайду и Вас угощу.
До петрушки и кинзы Викулечке не было дела, а вот яблоки как-то особенно привлекли её внимание. Такие спело-красные, такие наливные, будто с натюрморта. Ароматные и блестящие.
— Спасибо Вам за яблочки, Светлана Денисовна.
И не потому Виктория Борисовна возвращалась медленно, что желала пройти помедленнее мимо дома, в котором жил её сын до того, как уехал в Москву. Виктория Борисовна по инерции продолжала смотреть, горит ли свет на кухне последнего этажа в пятиэтажке. Когда там жил её сын Ерофей, она пекла шарлотку по субботам: иногда со сливами, иногда с грушами, но чаще всего по классике яблочную. Тогда она звонила сыну, а он после университета, заходил к ней за яблочной шарлоткой, которую она щедро посыпала корицей.
Ерофей звонил стабильно раз в месяц, интересовался здоровьем матери, рассказывал про свою столичную жизнь, как похорошела уже не белокаменная, про подработки и суету большого города и, конечно же, про внука Олега. Ерофеюшка тоже учился у Виктории Борисовны, к нему было особое снисхождение в школе, потому что он её сын. Мелкие проступки его не обсуждались на педагогических советах (Виктория Борисовна даже спустя тридцать пять лет помнила то жуткое сочинение, которое написал Димочка, одноклассник Аркадия, подписавшись вместо имени и фамилии Хорватской овчаркой. Это сочинение в стихах зачитывали при всём педагогическом составе: кто-то хватался за голову, кто-то выкатывал глаза, кто-то сдерживал рвотные порывы), на родительских собраниях его некому было отчитывать, а если и случались из ряда вон выходящие пакости, то его просто за руку отводили к матери, грозили кулаком и закрывали дверь класса, оставив его наедине объясняться в содеянном.
У него никогда не было спорных оценок. По всем предметам «4, хорошо». Вот и вырос уверенный в себе мальчик, не запуганный, не зашуганный, а вполне со здоровой самооценкой. И после окончания университета уехал в Москву, там и закрепился.
А потому Виктория Борисовна шла медленно, потому что хотела полюбоваться яблоней, которую они вместе на первомай сажали со своим уже покойным мужем, Семёном Дмитриевичем. Его не стало восемь лет назад. Яблоня была высокая, стояла у самого окна — старая, с растрёпанной кроной, будто женщина, поленившаяся заплести косу и собравшая небрежный пучок. Весной яблоня вся покрывалась белыми облаками цветов, и казалось, будто сама тишина дышит её ароматом. По вечерам от лёгкого дуновения ветра лепестки опадали на траву, как письма, которые так и не успели влюбленные друг другу отправить.
Яблоки стучали друг о друга в старой авоське — этот звук напоминал ей, как когда-то несмышлёный ученик, оставленный после урока, барабанил по парте ручкой, пытаясь решить квадратное уравнение, чтобы исправить оценку за четверть, как сын катил по столу стеклянные шарики, смеясь, как Семён Викторович стучал пальцами в ритм песне, услышанной по радио за завтраком.
У подъезда пахло мокрым железом, и кто-то в окне на первом этаже жарил картошку. Виктория Борисовна остановилась, поправила узелок на сумке. Дома она выложила их на стол. Одно — для Ерофеюшки, которого не видела три года, другое для внука Олежки. Третье яблоко для жены сына, невестки Виктории Борисовны, Милы. Четвёртое — для мужа, пятое яблоко для соседки Светки, мамы Аркадия, шестое яблоко для самого Аркашки, седьмое для Игоря Степановича, соседа, восьмое- для неё самой, но почему-то самое маленькое и сбоку (как она это не заметила в магазине) слегка побитое с тёмным пятнышком.
Виктория Борисовна сидела за столом, глядя, как свет ложится на круглые бока спелых яблочек, и думала: вот и всё моё богатство — память, что пахнет яблоками.
Кухонный свет медленно таял, а яблоки всё ещё сверкали, как свидетели всеобъемлющей любви, которую нельзя забыть.
Булевард оф брокен дримс
Бар находится на пересечении улиц К***, П**** и С****на бульваре. Есть городская легенда, что молодежь, желавшая продолжить веселье после бархоппинга, может встретить это замечательное место, которое появляется лишь в полночь на перекрёстке трёх улиц. Там встречаются люди, чьи судьбы должны чудесным образом на непродолжительное время переплестись. Их диалоги оживляют забытые воспоминания: стены кафе проецируют сцены из прошлого, а кофе в чашках меняет вкус в зависимости от искренности слов (сладкий-ложь, горький-правда, кислый-недосказанность). К рассвету он растворяется, днём это заведение на найти даже на картах, не прочитать на него отзывы, но у собеседников остаются странные артефакты. За круглым столиком сидят двое в дутых куртках яркой кислотной расцветки. Далее они упоминаются как Касатик и Вепрь.
На фоне ненавязчиво играет Green Day-Boulevard of broken dreams.
Вепрь Забирается в квартиру вор. Дверь за собой запер, на всякий случай цепочку накинул. Обувь снял, то-оолько по нычкам полез, сзади голос: «А Кеша все видит!» Оборачивается — р-рраз фонариком! А там в углу попугай в клетке сидит. (Исполнитель изображает вздох облегчения): «Ф-ффухх, чучело сраное. Как ты меня напугал». — «А Кеша не попугай…» (В голосе у исполнителя появляются злорадные ноты). — «А кто?» — «Кеша — ротвейлер…»
Касатик Хахаа-хахахха. Ну классика.
Вепрь Этот анекдот мне батя рассказал, когда мне было лет десять, наверное. На всю жизнь запомнил.
Касатик Ты когда-нибудь задумывался над устройством и клише построения анекдота?
Вепрь Все анекдоты, которые мне известны, строятся по схожему принципу. Сказуемое затем подлежащее. Идёт волк… Сидит мужик… Заходит немец, русский…
Касатик Да, да-а. Точно. И ведь анекдоты сплошь про животных, если Штирлица не считать…
Вепрь Это я еще у Проппа вычитал… анималистические образы, за которыми кроются человеческое слишком человеческое… Ты думаешь почему я Вепрем зовусь?
Касатик Вепрей я в анекдотах не встречал.
Вепрь То-то и оно, персонаж я вовсе не из анекдотов, хоть и живу порой смешной жизнью.
Касатик Я на бар, тебе взять чего?
Вепрь Хочу вискарь и чашку кофе, а то третий час ночи, мне домой скоро будет пора. Хочу протрезветь немного, взбодрится.
Касатик А виски тогда зачем?
Вепрь А я еще и догнаться хочу. Не идти же домой трезвым.
Касатик отлучается к бару, потому что официантов в этом заведении нет. Вепрь почёсывает голову? Вслушивается в слова песни («I walk alone, I walk alone
I walk alone, and I walk») и смотрит в стену. Белая, отшлифованная стена, начинает проецировать силуэт мужчины, одетого по-осеннему небрежно, шарф еле держится на нём, лица почти не разглядеть, потому что его он не помнил в точности и не мог воспроизвести детально. Мужчина шёл по проспекту, а на поводке у него была чёрная собака. Звали собаку Клякса. Чернее всяких чернил.
Касатик Держи.
Вепрь Спасибо, скажешь, сколько должен.
Касатик Я сам никому не должен и тех, кто должен мне, простил.
Что смотришь?
Вепрь Отца вспоминаю и Кляксу.
Касатик оглядывается на стену и рассматривает, как через прожектор, диафильм с шагающим мужчиной по проспекту.
Касатик молчит. Вепрь молчит.
Вепрь (выдержав паузу) Его не стало пять лет назад. Хороший был мужик. Да только будто мы с ним и не были никогда близки.
Касатик Это тоже классика. Холодные отношения с отцом- частый случай. Я своего вообще не помню. Мы перестали общаться, начиная с моего бурного подростково-максималистского периода. Вепрь пробует на вкус свой чёрный кофе. Тот оказывается горьким.
Так что там с батей?
Вепрь Он уходил из дома в любую погоду, брал Кляксу с собой и гулял по часа два-три. Знаешь, у всех должно быть третье место. Дом, работа… и… что-то еще. Там, где ты можешь быть самим собой.
Касатик У моего таким местом был кабинет. Закрывался там и что-то писал/считал/вычислял...
Вепрь А у моего, видимо, прогулки с собакой. Всегда надевал старое пальто, будь то сентябрь или февраль. Серое, на больших чёрных пуговицах.
Вепрь и Касатик делают по глотку напитков. Вепрь замечает, что кофе немного кислит.
Вепрь А твой… После развода завёл себе кого-то? Съехался? (решаясь избавиться от недосказанности и выпытывая подробности у друга)
Касатик Да куда там.
Вепрь Откуда такая уверенность?
Касатик У него было много знакомых женщин: коллег, одноклассниц, соседки и даже мамины подруги просили его выручить время от времени. Но маме он не изменял еще в браке. Думаю, он до сих пор одинок. Я своей тоже верен.
Вепрь делает глоток кофе, кофе чересчур кажется сладким.
Вепрь Ты просил добавить мне в кофе сахар?
Касатик Нет, помню ведь, что со студенческих времён ты любишь чёрный крепкий кофе. Чертовски хороший чёрный кофе! (подмигивает)
Касатик, погодя минуту, уставляется в стену, а на стене идет нарезка кадров из их студенческой жизни. Не только пьянки и шумные компании, но и ночи перед сессией, когда они сидели на кухне с кружками дешевого чая, который оставлял коричневый плотный налёт на стенках кружки, который даже содой было непросто счистить, читали билеты вполголоса и зажимали ладонью рот, чтобы не рассмеяться слишком громко. Отчего им было смешно? А просто потому что. Пересдачи в июле, пустые утренние трамваи, переполненные автобусы, общий пирожок на двоих, потому что до стипендии еще неделя. Конспекты с чужим почерком, выданным за свои, заботливо подчеркнутые строки, записки на полях. Оба смотрят, не отрывая взгляда. На их лицах застыли улыбки, какие бывают только у людей, переживших вместе одно и то же время.
Касатик Мне тогда казалось, что мы вместе против целого мира.
Вепрь Так и было, вероятно. Так и было.
Касатик Я сразу после университета хотел уехать в П***. Каждые полгода срывался и думал брать академ или отчисляться к чертям собачьим… там ведь культура, гастрономия развита, амбиции, история… Да Тину встретил.
Вепрь Тина… как ряска? Как болото? (непонимающе тихим тоном переспросил он)
Касатик Тина. Как Канделаки. Имя её. …жены моей. А с Тиной что? Лучше, сам смотри.
И вдруг «пленка» дергается.
Между этими кадрами — совсем другой фрагмент. Кухня уже не студенческая, а семейная: аккуратная, вымытая, с одинаковыми бежевыми чашками из икеи. Жена Касатика стоит у раковины спиной, вода льется слишком долго. Они говорят о бытовом: кто вынесет мусор, кто забыл купить хлеб, почему снова не оплачены счета. Разговор ровный, без ссор, и от этого еще более пустой. Он смотрит мимо неё, она — мимо него.
Вечера, когда они сидят рядом, каждый в своем телефоне, и между ними диванная подушка, как граница между двумя Кореями, как Берлинская стена в сороковых. Совместные завтраки без вкуса, совместные планы без будущего. Ничего трагического, просто жизнь, в которой так и не случилось «мы».
Кадр гаснет быстро, будто сам проектор не хочет на нем задерживаться. Чёрный диафильм с оранжевыми отсветами по краям. Конец плёнки.
Снова возвращаются студенческие лица, смех, неустроенность, в которой было больше тепла, чем во всем этом аккуратно сложенном быту. Касатик моргает, и улыбка на его лице становится чуть неровной, как будто он тоже чувствует эту склейку, это несовпадение жизней, в одной из которых он когда-то был...живее.
Вепрь Пора прогуляться.
Касатик Да..Пожалуй. (достаёт телефон, ни одного пропущенного от жены)
Вепрь залпом выпивает бокал виски, к которому не притрагивался на протяжении часа с момента заказа, противореча собственным словам о том, что он хочется слегка протрезветь и взбодрится. Изначально виски он взял исходя из компанейских соображений. Оба они покидают бар, оставив чаевые на стойке бармена.
Вепрь Свидимся, Кость.
На утро Вепрь находит в кармане пуговицу с пальто отца.
На утро Касатик находит билет в город, которого нет. Имя городу Дримсбург.
Волшебное слово
Я повторяю снова и снова,
Жизнь- это самое волшебное слово.
Александр Васильев
Игорь Степанович предпочитал вести оседлый образ жизни. Весь его быт был подчинён рутине, чётко структурированной. Он очень любил фильмы «Шоу Трумена», «День сурка», а любимым рассказом его был «Человек в футляре» Антона Павловича Чехова. Игорь (или Степаныч, как звали его соседи по дому и дальние родственники), бывший архивист. Всю жизнь имевший дело с кодами, системами, точностью, он упорядочил свою жизнь так, чтобы в ней не было место непредсказуемости и стихийности, импульсивности и сюрпризам. Последние Игорь Степанович не любил особенно. Он живёт один, что помогает ему поддерживать порядок в доме и в голове.
Каждое утро он встаёт с правой ноги, надевает тапочки, заваривает чайник тигуаниня, выглядывает в дверной глазок, чтобы убедиться, что на лестничной площадке никто не стоит (ни противных соседочек-сплетниц, ни газовиков, которым только и нужно, что, денежки себе забрать за так называемое обслуживание, ни администраторов домовых чатов, которые вечно чем-то недовольны и придумали какую-то инициативную инициативность), покупает лотерейный билетик в киоске, заходит на рынок за баночкой брусничного варенья, которую съедает в течение трёх дней, разгадывает кроссворд, звонит соседке Виктории Борисовне, сдержанно флиртует с ней. С ней они не видятся, хотя разница между ними три этажа. Периодически то Игорь зовёт Викторию, то она его, но всегда находятся какие-то предлоги: то спина болит, то мигрень страшная, то к ней бывшие ученики с благодарностями приедут, то мастера-сантехника она пригласила. Чисто сказка «Журавль и цапля», только не в женитьбе дело. О браке Игорь Степанович зарёкся, никакой женщины ему в доме не надобно. А скука? Что скука? Скуки он не боялся.
В декабрьское утро понедельника наш пенсионер, бывший архивист, после вставания с правой ноги, после пары пиалочек китайского зелёного чая, после разведки на лестничной площадке, после пару ложечек варенья для настроения отправился в соседний киоск за лотерейным билетом. Игорь Степанович твёрдо решил выиграть хотя бы 200 рублей. А ведь и акция идёт предновогодняя. Главный приз- полтора миллиона рублей. Чем чёрт не шутит!
— Мне билетик, пожалуйста.- эту фразу Степаныч всегда доставал из арсенала, как заготовку, не здороваясь.
— Нет, закончились.
— Как это так?
— Прямо перед Вами последний забрали.
Игорь Степанович помолчал, почесав затылок. Не находил, что и ответить на это.
— Судьба, видимо. Разобрали. Завтра приходите, кажись и повезёт.
Судьба.
Не попрощавшись, пенсионер вышел на улицу. Побрёл на рынок, всё думая о том, как это так… закончились билетики. Мимо проходившая женщина разговаривала по телефону, неся в другой руке довольно увесистый пакет с продуктами. Шла она с рынка.
— Ну, ничего, Олечка. Судьба, видимо, такая. Отчислили… плохо, конечно. Поступит в другое место, всё, что не делается, как говорится…
Игорь Степанович опешил. Судьба…
Зайдя на рынок, он прошёл мимо рядов прилавков, подошёл к своей знакомой продавщице Лидочке, которая выставляла на столик баночки вишнёвого варенья. Игорю нужно было именно брусничное, хоть и вишнёвое он любил не меньше. На холодильнике стояло радио. Оно вещало: «Судьба — злодейка распорядилась так, чтобы великий спортсмен в 33 года получил травму, несовместимую с продолжением карьеры..».
Игорь Степанович будто и забыл, за чем конкретно он шёл. Судьба, судьба…
— Мне две баночки брусничного.
— Степаныч, вишнёвое, может? Хорошее привезли.
— Брусничного, брусничного.
Немного погодя, продавщица Лидочка достала из укромного местечка «для постоянников», приберегла ведь.
— Спасибо, милая. — Степаныч улыбнулся и протянул купюру. — Без сдачи.
Игорь чётко распределял свой бюджет, ведь пенсия была маленькой, а другого заработка у него не было. Но он считал, что даже при небольшом бюджете, должно быть место щедрости. Помимо зажиточных трат, без которых можно, но не хочется, обойтись (китайский чай, лотерейный билетик, брусничное варенье), он оставлял щедрые чаевые продавщице.
Довольный Игорь Степанович пошёл домой, положив две маленькие красные баночки во внутренний карман куртки.
Судьба… судьба… Судьба-злодейка.
По приходе домой, Игорь Степанович смахнул крошки с клеёнчатой скатерти, протёр влажной тряпочкой поверхность стола, взял с подоконника сборник кроссвордов и остро заточенный карандаш и под радио стал разгадывать.
«Длиннохвостый попугай, 3 буквы» — АРА
«Узкий проход в здании, 7 букв» — КОРИДОР
«Косметика для ресниц, 4 буквы» — ТУШЬ
«Роман Эмиля Золя, 4 буквы»…
— «Жерминаль» не подходит, «Земля», «Мечта» сразу нет…
Игорь Степанович вспомнил название романа и записал печатными буквами в каждую клеточку по букве: «Н», «А», «Н», «А».
«Новогодний фильм Ирония…, 6 букв».
— Да не может такого быть! — вслух вскрикнул Игорь Степанович.
Игорь Степанович не был фаталистом, не верил в теории заговоров, совпадения и почую ерунду, но отрицать закономерность было бы глупо.
Он вскочил, подбежал к телефону так быстро, как только смог и набрал 6 цифр, ровно столько же, сколько и в слове «судьба».
— Викулечка, что ты знаешь про судьбу? — снова без слов приветствия задал вопрос Игорь Степанович.
— Алло, Игорь Степанович? Здравствуйте! Ох, вопрос какой глубокий… Ну, если рассудить, то судьба — это как дорожка в лесу. Вроде идёшь-идёшь, а она то вверх поведёт, то вниз, то за поворотом сюрприз подкинет.
Я вот думаю: есть в жизни вещи, что от нас не зависят — так уж звёзды легли, обстоятельства сложились. Это и есть судьба, наверное. Рождение, встречи с людьми важными, болезни ли, радости — всё как будто заранее намечено.
А с другой стороны, мы же сами выбираем, как по этой дорожке идти. Можно спотыкаться да жаловаться, а можно смотреть под ноги да радоваться каждому солнышку сквозь листву. Вот это уже не судьба, а наш характер, наша воля.
Получается, судьба это и то, что нам дано, и то, как мы с этим живём. Как два конца одной верёвочки: один конец — Божий промысел, другой — наш выбор.
Вы уж простите, если мудрено объяснила. Просто за столько лет жизни надумала вот так… А вы сами как считаете, Игорь Степанович?
— А я считаю, что шифр. Шифр, который я обязательно разгадаю. Тут нужен частотный анализ, сопоставление с датами, именами, событиями собственной жизни.
Искать нужно в прошлом: событие, которое он считает роковым: смерть жены, разрыв с сыном Костей, ошибка, стоившая карьеры. Игорь Степанович уверен: если расшифровать «судьбу», можно доказать, что это не случайность, а система (а значит, снять с себя вину и ответственность за все решения, принятые в жизни).
Степаныч достаёт из ящика общую тетрадь с жёлтыми от времени страницами, начинает записывать «доказательства».
Ему кажется, что шифр почти раскрыт: последняя буква «А» совпадает с сегодняшней датой. Двадцать четвёртое декабря. Нет, никакой в этом логике нет. Он уверен, что в этот день должно произойти нечто решающее — либо откровение, либо катастрофа. Это и с билетами лотерейными связано, что закончились. И с вишнёвым вареньем, которое мне предложила Лида.
Игорь Степанович чувствует, что температура начинает подниматься. Смотрит на свою левую руку.
«С» — как завиток линии у основания большого пальца. «С» — это сгиб, с которого всё начинается: детство, первое решение. Буква не замкнутая, так как жизнь сразу продолжает свой путь. Идёт дальше, не давая остановиться.
«У» резкий излом вниз. У — углубление. Провал. Место, где линия уходит в глубь ладони. Словно крючок: зацепился — и уже не выпрямишь. Здесь впервые человек понимает, что жизнь — штука сложная.
Игорь Степанович переворачивает руку, указательный и средний палец похожи на букву «Л», но если приглядеться, то и на «Д».
«Д» — широкая, устойчивая, с опорой. Дом. Долг. Дело. То, ради чего держится линия. В ладони это длинная прямая-годы работы. Буква будто бы говорит: «терпи, стой, неси».
«Ь» — почти невидимая пауза. Любой человек, интересующийся фонетикой, или тот, кого мучили до 7 класса фонетическими разборами в школе, знает, что в транскрипции мягкость обозначается запятой. Мягкий знак есть в словах: [бол’], [л’убоф], [мат’], [т’эпло], [вопл’]. Это буква, при фонетическом разборе в которой ставят прочерк, ведь он не обозначает звука. Ему нельзя дать характеристику по парности, глухости, твёрдости, мягкости. Но «Ь» будто меняет всё, что было до.
«Б» — тот же «Ь», но уже с крышей. Замкнутый круг с хвостом. Кажется, что та самая крышечка даёт ощущение завершённости, ясного чувства сформированности и твёрдости/парности/звонкости, но не тут-то было. Рука узнаёт этот изгиб, здесь уже проходили.
«А» — вершина, острый угол, начало (и конец одновременно). Акме, точка осознания. Линия жизни поднимается вверх, почти обрывается, но твёрдо и уверенно приземляется на землю, точно кошка на все четыре лапы. Вдруг становится ясно: всё, что было, вело именно сюда. Это может быть смирение, прозрение или последняя попытка понять смысл.
— Викулечка, ты всё ещё тут? На проводе? — Степаныч вспомнил, что трубку он не положил.
— Тут, Степаныч, тут
— Ты мне очень помогла, очень. Признателен я тебе.
— А волшебное слово?
— Судьба.
Слово «Судьба» для Игоря Степановича было поистине волшебным. Он был твёрдо убеждён, что оно не читается- его ощупывают. Каждая буква- не звук вовсе. Скорее след, шрам. И если провести пальцем по этому шероховатому рубцу, то можно увидеть всю прожитую жизнь. И тут Игорь Степанович задумался, оглядел ладонь левой руки, затем и правой, посмотрел на потолок, посмотрел на шкаф с книгами, которые стояли строго в алфавитном порядке…