Капитан Ост. Сокровище нации. 3 книга
- -
- 100%
- +
Зернистое чёрно-белое фото: коридор с матовым освещением, дверь сейфового зала, у замка тёмная фигура в куртке с капюшоном. Лица не видно, только силуэт, склонившийся к панели, и в руке что-то вытянутое, похожее на отмычку промышленного образца.
— Камера у входа в хранилище, три сорок семь ночи, — сказал Марко. — Больше ничего не разобрать. Куртка, рост средний, телосложение обычное. Мог быть кто угодно.
Кирилл всмотрелся в зерно снимка, пытаясь вытянуть из него хоть какую-то деталь — походку, привычку держать плечи, что угодно, что говорило бы о человеке больше, чем о тени. Ничего не вытягивалось. Просто фигура, аккуратно вписанная в кадр так, будто знала, где стоит объектив.
— Сигнализация сработала раньше, чем он закончил, — продолжил Марко. — Судя по логам, он не успел даже подобрать код на внешней панели, только начал работать с замком. Спугнули.
— Поймали?
— Ушёл через служебный выход для инкассаторов. Дверь открывается изнутри без ключа, аварийный механизм. Пока патруль доехал, там было пусто, как в церкви в понедельник.
Кирилл кивнул, ничего не сказав. История складывалась ровно, слишком ровно для его вкуса: человек знает про ячейку, знает про выход, не знает кода. На следующий день — женщина, которая знает код, но, по её словам, знать не может. Два куска головоломки, которые не совпадали по форме, и Марко, похоже, пытался всё равно вбить их друг в друга силой.
— Что-нибудь из показаний сестры совпадает с этим? — спросил он. — Время, маршрут, что-то материальное?
— Ничего, — сказал Марко почти с удовольствием, будто ждал этого вопроса. — Она клянётся, что впервые слышит о ночном взломе. Узнала о нём от меня, во время допроса, и, судя по её лицу, узнала с искренним изумлением. Я двадцать лет смотрю на людей через стол, капитан. Изумление подделать трудно.
— Но?
— Но это не отменяет совпадения с кодом.
Марко полистал папку, нашёл нужный лист, разгладил его ладонью — жест человека, привыкшего обращаться с бумагой как с уликой, а не как с формальностью.
— Вот протокол. Читаю дословно.
Он начал читать по-итальянски, потом, взглянув на Кирилла, перешёл на неровный, но вполне рабочий английский, экономя фразы:
— Вопрос: откуда вам известно слово «Бамто» как код доступа к ячейке номер такой-то? Ответ подозреваемой: я не знаю точно. Я его увидела. Вопрос: увидели где? Ответ: не могу объяснить. Мне показалось. Как будто вспомнила то, чего не было. Вопрос: вы утверждаете, что видели видение? Ответ: молчание.
Марко закрыл папку.
— Дальше она просто замолчала. Минут пять сидела, глядя в стол, и не произнесла ни слова. Адвокат, которого ей выделили по требованию консульства, попытался вмешаться, я сделал перерыв. После перерыва она повторила то же самое: увидела, показалось, не могу объяснить.
— Она путалась в показаниях, — сказал он вслух, ровным голосом, — или просто не находила слов?
— Есть разница? — усмехнулся Марко невесело. — В протоколе это выглядит одинаково. Женщина, которая произносит код от закрытого сто лет сейфа и не может объяснить откуда она его знает. С точки зрения следствия есть две версии, капитан, и обе рабочие. Первая: она сообщница, знала о планах взломщика заранее, а «видение» — заготовленная легенда на случай провала. Вторая: она знает больше, чем говорит, и по каким-то причинам — семейным, личным, каким угодно — предпочитает молчать, чем объяснять правду.
— Есть третья, — сказал Кирилл.
— Слушаю с интересом.
— Она сказала правду, а правда просто не укладывается в протокол.
Марко посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось не столько несогласие, сколько усталое терпение человека, который слышал подобные фразы от адвокатов чаще, чем хотел бы.
* * *
Кирилл сложил руки на груди, глядя на закрытую папку так, будто в ней содержался ответ, который Марко просто не хотел произносить вслух.
— Она пианистка, — сказал он. — Гастролирует по Европе с оркестром, три концерта в неделю, отель, сцена, снова отель. Ни счетов в оффшорах, ни знакомых с уголовным прошлым, ни долгов. Какой у неё мотив лезть в чужой сейф, Марко? Продать раритетную брошь на блошином рынке и купить новый рояль?
— Мотив — не моя забота, капитан. — Марко произнёс это без малейшего раздражения, скорее с усталостью человека, который объясняет очевидное в сотый раз. — Моя забота — факты. А факты такие: женщина приходит в закрытый частный банк, спрашивает про ячейку, которую никто не открывал сто лет, и называет код. Не приблизительно. Точно. Через сутки после того, как этот же сейф пытались вскрыть отмычкой. Совпадение бывает один раз. Два — это уже система.
— Тогда покажите мне систему, — сказал Кирилл. — Потому что я вижу дыру размером с Колизей.
Он взял папку, которую Марко не спешил забирать обратно, и открыл на нужной странице, хотя цифры там уже держал в голове с той секунды, как их прочитал.
— Приём у банкира, — сказал он, ведя пальцем по строке, будто впервые видел эти слова. — Вечер понедельника. Взлом ячейки — ночь со вторника на среду. Меньше суток между тем, как сестра впервые услышала это слово на приёме, и тем, как кто-то пришёл вскрывать именно эту ячейку. Вы всерьёз считаете, что случайный домушник за один вечер узнал про сейф, который сто лет не трогали, вычислил его расположение и подготовил инструмент? Это не грабитель, Марко. Это человек, который знал заранее.
Марко забрал папку из его рук резче, чем требовалось, захлопнул и постучал по обложке костяшками пальцев, словно припечатывая тему.
— Совпадения случаются, капитан Ост.
Разговор начал скатываться туда, куда Кирилл предпочёл бы его не пускать, но остановить это было уже поздно.
— Я здесь неофициально, — сказал он, стараясь держать голос ровным, хотя внутри что-то натягивалось, как трос. — Но я пять лет расследую кражи и знаю разницу между совпадением и подготовленным сценарием.
— Вы здесь гость, капитан. — Марко произнёс это тихо, но каждое слово легло отдельно, как камень на камень. — Без юрисдикции, без полномочий, без права на доступ к делу, которое я вам показал исключительно по вежливости, потому что вы летели через полконтинента ради сестры. Совет: возвращайтесь в отель, ждите, пока адвокат оформит документы, и не превращайте личное сочувствие в расследование. Здесь Италия, а не Москва. Здесь вмешательство иностранного полицейского в дело о банковской ячейке — это международный скандал, а не жест братской любви.
Он не повышал тона, и от этого слова звучали тяжелее, чем если бы он кричал.
Кирилл смотрел на него и думал, что итальянец, в сущности, прав в каждой отдельной фразе и совершенно не прав в целом, и что объяснить эту разницу сейчас бессмысленно, потому что Марко слышал не аргумент, а угрозу своему делу. Спорить дальше значило испортить единственный канал связи с человеком, который знал больше, чем говорил, и мог, при должном терпении, сказать ещё.
— Хорошо, — сказал он вслух, ровно, без нажима. — Ваше дело, ваши правила.
Марко чуть прищурился, будто не поверил в такую быструю капитуляцию, но кивнул и сунул папку под мышку.
Кирилл вышел на улицу, где солнце давило на брусчатку с той безжалостной итальянской щедростью, которая в Москве в это время года была бы немыслима, и достал телефон, чтобы вызвать такси до отеля, где держали сестру.
Он не спорил дальше не потому, что согласился. Он отложил спор про запас — как откладывают монету, которая ещё пригодится, — и удержал в памяти одну цифру, которую Марко не заметил или не захотел заметить: меньше суток между приёмом и взломом. Слишком быстро для случайного вора и слишком точно для совпадения. Кто-то знал про сейф раньше Софии. И этот кто-то не сидел сейчас под домашним арестом.
* * *
Марко догнал его у самого выхода, там, где вертящаяся дверь выплёвывала прохладу вестибюля в раскалённую духоту улицы. Кирилл не сразу понял, что итальянец идёт следом, а не просто вышел покурить, — движение было слишком целенаправленным, слишком деловым для человека, который пять минут назад закончил разговор.
— Капитан Ост. — Марко произнёс это, как будто ставил печать. — Хочу, чтобы вы услышали это от меня, а не из газет.
Он говорил сухо, глядя не на Кирилла, а куда-то в точку над его плечом, будто зачитывал протокол перед видеокамерой.
— Прокуратура согласилась на домашний арест до выяснения обстоятельств. Прямых улик недостаточно для содержания под стражей: отпечатки на сейфе принадлежат прежнему сотруднику банка, следы взлома датируются раньше её визита. Паспорт изъят. Передвижение ограничено адресом отеля, где она проживает. Явка по первому требованию.
Он произнёс это тоном человека, который читает вслух не потому, что хочет, а потому что положено, — и Кирилл понял: за этой сухостью прячется скорее облегчение самого Марко, чем его снисходительность. Прокуратура сама решила не рисковать делом без улик, а не он проявил доброту.
— Спасибо, — сказал Кирилл. Слово прозвучало короче, чем он рассчитывал, и он тут же добавил, чтобы не выглядело слишком благодарным: — Разумная мера.
— Это не любезность. — Марко наконец посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде было что-то от предупреждения, произнесённого заранее, чтобы потом не пришлось повторять. — Если всплывёт хотя бы намёк на связь между вашей сестрой и человеком, который вскрывал сейф ночью, домашний арест превратится в предварительное заключение, и на этот раз никто не станет слушать про видения и портреты. Это касается и вас, капитан. Если решите поиграть в детектива за спиной следствия — я узнаю, и разговор у нас будет уже не такой вежливый.
Слово «вежливый» он произнёс с определенной горечью, будто вспомнил, сколько вежливости уже потратил сегодня сверх нормы.
Кирилл кивнул. Внутри что-то отпустило — не до конца, скорее с той осторожностью, с какой отпускают вожжи, когда лошадь ещё может понести, — но лицо он держал ровно, привычно, как держал его всякий раз, когда позволял себе почувствовать облегчение только после того, как убеждался, что показывать его пока рано.
— Я понял вас, — сказал он. — Я могу ее увидеть? Поехать к ней в отель?
— Да, конечно. — Марко достал сигарету, не закурил, покрутил в пальцах, как будто решал, стоит ли вообще. —Адвокат передаст вам документы вечером. До этого — ничего.
Пауза после этих слов длилась ровно столько, сколько нужно было, чтобы Кирилл понял: разговор окончен не потому, что сказано всё нужное, а потому что Марко решил, что сказано достаточно.
— Ещё одно, капитан. — Он всё-таки прикурил, щёлкнул зажигалкой, и дым тут же смешался с раскалённым воздухом улицы, стал неотличим от него. — Здесь работаю я. Вы — просто брат, и чем скорее вы его примете, тем меньше проблем у нас обоих будет.
Он не стал ждать ответа, повернулся и пошёл обратно к дверям, туда, где прохлада вестибюля снова проглотила его фигуру, оставив Кирилла одного на брусчатке, под солнцем, которое здесь, кажется, не собиралось щадить никого — ни местных, ни варягов.
Кирилл достал телефон, открыл заметку с адресом отеля, который ему продиктовал по телефону смятый, взволнованный голос сестры ещё до вылета из Шереметьево, — три строки, набросанные наспех в самолёте, между кофе и турбулентностью. Он перечитал их дважды, хотя запомнил с первого раза, просто чтобы дать рукам занятие, пока голова разбиралась с тем, что только что услышала.
«Здесь работаю я. Вы — просто брат». Формулировка была честная и от этого особенно неприятная: Марко не грозил, не пугал, он просто расставлял мебель в комнате так, как ему было удобно, и Кириллу предлагалось сидеть на указанном стуле. Это было надолго. Возможно, на все дни, которые он собирался провести в этом городе.
Но была ещё одна вещь, которую он унёс с собой из разговора, важнее любой расстановки сил, — цифра, вернее, разница в цифрах: взлом случился раньше визита Софии в банк. Значит, кто-то знал про ячейку и её содержимое ещё до того, как сестра впервые увидела портрет баронессы и услышала внутри себя чужое слово. Это переворачивало всё, что он успел сложить в голове за последние два часа: не София привела кого-то к сейфу своим видением, а кто-то уже шёл к этому сейфу своим путём — и путь этот начался раньше, чем начался её.
Прежде чем снова спрашивать Марко, прежде чем строить любые версии, ему нужно было услышать её собственную историю — не протокольную, не пересказанную чужими сухими фразами, а такую, какой она была на самом деле, в её словах, с её паузами там, где она сама не понимала, что произошло.
Он убрал телефон в карман и пошёл искать такси, щурясь на солнце, которое, кажется, решило проверить его на прочность с первого же дня.
Глава 3. Портрет баронессы
Отель, где держали Софию, оказался из тех, что называют себя бутик-отелями, а на самом деле просто маленькие и дорогие: три этажа охристого камня, лифт на одного человека и портье, который смотрел на постояльцев так, будто оценивал их по каталогу антиквариата. Карабинер сидел на стуле у двери номера, положив фуражку на колени, и вид у него был такой, словно эта командировка — самое скучное, что случалось с ним за последний год.
Кирилл показал паспорт, потом визитку с должностью, которая здесь ничего не значила, и на всякий случай произнёс слово «фрателло» — брат, — единственное итальянское слово, в котором он был уверен на сто процентов. Карабинер долго крутил документы, сверял фотографию с лицом, наконец кивнул и посторонился, буркнув что-то насчёт пятнадцати минут.
Номер встретил его полумраком: плотная штора была задёрнута, хотя за ней стоял полдень, и от этого комната казалась вырванной из времени суток, в котором жил весь остальной город. София сидела у окна, забравшись на кресло с ногами и завернувшись в плед, будто в номере было минус десять, а не двадцать восемь под жарким итальянским солнцем. Волосы её были собраны небрежно, кое-как, и лицо было того особого бледного оттенка, который Кирилл видел раньше только у свидетелей, впервые побывавших на месте убийства, — не от страха физического, а от ощущения, что мир вокруг перестал вести себя предсказуемо.
Она увидела его не сразу — сперва скользнула взглядом мимо, как по пустому месту, потом вздрогнула, будто сфокусировалась, и вскочила с кресла так резко, что плед соскользнул на пол.
— Кир. — Голос был тонкий, надтреснутый посередине слова. Она бросилась к нему и обхватила руками так, как обхватывала в детстве, когда боялась темноты или грозы, — вцепившись, всем телом, будто он был последним устойчивым предметом в комнате. — Я не понимаю, что случилось. Я вообще не понимаю, что со мной случилось.
Кирилл обнял её одной рукой, свободной похлопал по спине — не порывисто, а размеренно, как успокаивают ребёнка или пьяного свидетеля, чтобы тот перестал плакать и начал говорить связно.
— Тихо, — сказал он. — Я здесь. Дыши.
— Они думают, что я хотела украсть. — Она отстранилась, всё ещё держась за его локти, и глаза у неё были красные, но сухие: похоже, плакать она уже устала. — Я даже не знала, что там за дверью с сейфами. Я просто... я увидела руки. Не свои руки, Кир, чужие. И цифры. И я подумала, что если я это скажу, меня посчитают либо лгуньей, либо больной.
— Я не карабинер, — сказал он, усадив её обратно в кресло и присев на подлокотник, — я твой брат, который сорвался в Рим и теперь по местным законам не имею права даже спросить у полиции, какой сегодня день недели. Так что говори мне то же самое, что видела ты, а не то, что сойдёт для протокола.
Она посмотрела на него долго, изучающе, словно проверяла, не притворяется ли он, и что-то в этом взгляде было настолько взрослое и настолько испуганное одновременно, что Кирилл на секунду забыл про профессиональную флегму и просто пожалел сестру — так, как жалеют человека, который случайно оказался внутри чужой истории, слишком большой для него.
— Марко мне не верит, — тихо сказала она. — Он вежливый, но по глазам видно: думает, что я или сообщница, или сумасшедшая, а третьего варианта у него в голове нет.
— Ты рассказывала это ему так же, как расскажешь мне?
— Почти. — Она обхватила колени руками, снова похожая на подростка, которого поймали на чём-то, чего он сам не понимал. — Только ему я не сказала одну вещь. Про голос. Про то чужое женское имя. Побоялась, что он решит — что я точно псих.
Кирилл кивнул медленно, отметив про себя это «не сказала одну вещь» — маленькую трещину в протоколе, которая теперь была только его.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда мне расскажешь всё, начиная с самого начала. С раута у баронессы. С рояля. С портрета. Ничего не пропускай, даже если тебе кажется, что это неважно или звучит глупо — про голос, про имя, про всё.
Она набрала воздуха, как перед прыжком в холодную воду, и на мгновение стала похожа на ту сестру, какую он знал всю жизнь: взбалмошную, азартную, готовую влезть в любую авантюру ради хорошей истории, — только теперь эта авантюра случилась с ней сама, без спроса, и явно оказалась крупнее, чем она рассчитывала.
— Ладно, — сказала она. — С самого начала.
* * *
Она устроилась в кресле, подтянув под себя ноги, и начала рассказывать так, как будто снова переживала тот вечер, — с той же дотошностью, с которой описывала бы удачно сыгранный концерт: с деталями, порядком, интонацией.
— Дом баронессы, вернее, теперь уже банкирский, весь в позолоте, представляешь. Гостей человек сорок, все в вечернем, кто-то с бокалом, кто-то без. Меня попросили сыграть — я ведь всё равно там была по контракту с оркестром, ну и хозяин настоял, мол, гости хотят живой музыки, а не колонки. Я не спорила, мне даже приятно было. Рояль хороший, старый, «Бехштейн», звук ламповый такой, тёплый.
— И ты играла, — сказал Кирилл, не торопя её, только направляя, как направляют лодку по течению, чтобы не потеряла курс.
— Играла. Шопена сначала, потом что-то из Рахманинова попросили. И вот сижу я, играю, а прямо надо мной, над роялем — портрет. Женщина, лет, наверное, двадцать пять на вид, платье такое старинное, начало века точно, не позже двадцатых. Глаза грустные, знаешь, такие, будто она уже знает, чем всё кончится, а сказать никому не может. Я всё смотрела на неё между пассажами. Глупость, конечно, отвлекаться на портрет во время выступления, но не смотреть не могла.
Кирилл слушал, привалившись плечом к стене у окна, и не перебивал: пусть говорит так, как помнит, без его подсказок, — на первом проходе важна не точность формулировок, а порядок, в котором всплывают детали.
— И вот в середине пьесы, — она замялась, будто снова примеряясь к тому, что случилось, — у меня темнеет в глазах. Не как обморок, по-другому. Как будто кто-то выключил свет в зале, а внутри головы включил другой. И я вижу руки. Не свои, Кир, женские, но не мои, я точно знаю, что это не мои руки, хотя вижу их так близко, будто они мои собственные. Пальцы тонкие, на одном кольцо, простое, без камня. И они закрывают дверцу. Металлическую, маленькую, вроде дверцы шкафчика.
— Сейфовая ячейка, — сказал он ровно.
— Теперь я понимаю, что это была она, да. А тогда я просто видела: дверца, и рука тянется к диску набора, и крутит его, медленно так, с остановками. Двенадцать. Потом пять. Четырнадцать. Двадцать девять. Три. Я даже не помню, вслух я это произнесла или нет, но цифры в голове звучали именно в таком порядке, будто кто-то диктовал их мне на ухо.
Кирилл достал блокнот, не потому что боялся забыть, — эти цифры он и так запомнил намертво с первого раза, профессиональная память на числа въелась в него ещё со времён службы, — а потому что записывать было привычным жестом, помогавшим не смотреть на сестру слишком пристально, пока она рассказывала самое неудобное.
— Двенадцать, пять, четырнадцать, двадцать девять, три, — повторил он вслух. — Ты уверена в порядке?
— Абсолютно. Я потом ещё в такси эти цифры себе под нос твердила, как заклинание, боялась забыть.
— Дальше.
Она обхватила себя руками, будто ей стало холодно, хотя в номере было натоплено даже слишком.
— А дальше я услышала голос. Женский, молодой, я не видела, кто говорит, лица не было вообще, только руки и этот голос. И голос сказал одно слово. «Бамто».
— Бамто, — повторил Кирилл медленно, пробуя слово на вкус, как пробуют подозрительную еду. Оно ничего не значило ни на одном известном ему языке, и в этом была отдельная странность: не имя, не команда, не молитва, — что-то среднее, короткое и лишённое всякого смысла для постороннего уха.
— Именно так. Один раз, отчётливо, будто это пароль какой-то. И всё, темнота отступила, я снова в зале, руки на клавиатуре, а я играю не ту ноту, невпопад совсем, и чуть не падаю с банкетки. Хорошо, что рядом стоял столик, я успела опереться. Гости, кажется, решили, что мне стало дурно от духоты, кто-то подбежал с водой.
Она замолчала, будто досказала до конца, но Кирилл видел: не всё, есть ещё что-то в самом хвосте этой истории, застрявшее между зубов.
— И что ты почувствовала, когда очнулась? — спросил он тихо, тем голосом, каким обычно спрашивал свидетелей, чтобы они забыли, что перед ними полицейский, и вспомнили, что перед ними просто человек, который слушает.
— Стыд, — сказала она сразу же, без раздумий. — Не страх даже, а именно стыд, будто я подглядела что-то чужое, личное, не своё. И ещё... жалость. К этой женщине. К той, чьи руки я видела. Я не знаю почему, но мне казалось, что ей было очень плохо в тот момент, когда она закрывала эту дверцу. Не физически плохо. Хуже.
Кирилл записал последнюю фразу дословно, хотя знал, что в протокол Марко это не пойдёт никогда, — слишком похоже на то, чем можно оправдать диагноз, а не алиби.
* * *
— Кто стоял рядом, когда ты это сказала вслух? — спросил Кирилл, не отрывая взгляда от блокнота, хотя записывать было уже нечего. — На приёме или потом, в банке?
София задумалась, будто пыталась заново развернуть в памяти зал, гостей, свет люстр.
— Не знаю, Кир. В банке точно никого не было, кроме той девушки за стойкой и охранника, а они с меня глаз не сводили, но это потому что я нервничала, а не потому что я что-то сказала. А на приёме... — она махнула рукой, — там вокруг рояля человек десять стояло, может, пятнадцать. Я же не под протокол выступала, я не считала.
— И никто не отреагировал? Не переспросил, не удивился?
— Нет. — Она покачала головой так уверенно, что Кирилл поверил сразу же, без внутренней проверки на ложь, которую делал автоматически с любым свидетелем. — Все вежливо мне поаплодировали, кто-то сказал, что я бледная, принесли воды. Слово «Бамто» я, кажется, вообще одними губами произнесла, не громко. Может, никто и не услышал толком.
— Может, — согласился он, хотя внутри уже отметил: слово «может» — самое ненадёжное слово в русском языке, особенно в устах человека, который хочет, чтобы всё оказалось безобидным.
Она поёрзала на кровати, обхватила колени руками, и вдруг лицо у неё чуть просветлело, как будто нашлась зацепка получше.
— Слушай, а вот на этом же приёме я познакомилась с одним американцем. Алекс. Алекс Уайт, кажется у него какой-то обувной бизнес, он в Рим по делам приехал. Симпатичный такой, немного смешной. Он весь вечер меня расспрашивал — про музыку, про то, откуда я, про семью нашу. Даже спросил, русские ли мы по крови, я говорю — да, а он так оживился, будто это ему важно почему-то.
— Спросил про семью, — повторил Кирилл ровно, без нажима, но уже отмечая себе галочку.
— Ну да. Не так, чтобы допрос устраивать, — она чуть улыбнулась, вспоминая, — скорее из вежливости.
— До видения это было или после?
— До. Мы с ним минут двадцать проболтали, потом меня позвали к роялю. — Она нахмурилась. — А после видения он тоже подошёл, воды принёс, спросил, что случилось. Обеспокоенный такой был.
Кирилл сделал пометку и решил пока не давить дальше, хотя внутренний счётчик подозреваемых уже принял в свой список первую строку. Обходительный американец с обувным бизнесом и внезапным интересом к русской родословной — не улика, а всего лишь совпадение, но совпадения он с детства не любил, они плохо пахли, как несвежая рыба на прилавке, которую пытаются продать под видом утреннего улова.
— А кто вообще устраивал этот вечер? Хозяин дома?
— Барон Грассо, — сказала она с той теплотой в голосе, какую обычно приберегают для приятных воспоминаний. — Эдуардо Грассо, банкир. Очень обходительный, ко всем гостям подходил лично, спрашивал, всё ли нравится, не нужно ли чего. Меня он тоже подошёл поблагодарить, когда я закончила играть, сказал, что мне надо было выступить раньше, до того как мне стало дурно, а не после. Пошутил как-то так, необидно.
— Тот самый Грассо, чей банк потом пытались ограбить, — уточнил Кирилл, хотя уже знал ответ.
— Тот самый. — Она вдруг посмотрела на брата настороженно, будто только сейчас поняла, к чему он клонит. — Кир, ты же не думаешь, что он...