Капитан Ост. Сокровище нации. 3 книга

— Я пока ничего не думаю, — ответил он спокойно, тем тоном, каким обычно осаживал слишком резвых стажёров в отделе. — Я собираю факты. А факт в том, что человек, чей банк должны были ограбить дважды подряд, устроил приём накануне, на котором ты произнесла код от сейфа, который никто, кроме тебя, якобы не слышал. Совпадение, может быть. Но я предпочитаю проверять свои «может быть» лично.

София промолчала, только куталась в плед плотнее, будто холод шёл не от кондиционера, а откуда-то изнутри неё самой.

Кирилл закрыл блокнот и поднялся с продавленного кресла, чувствуя, как затекла спина от неудобной гостиничной мебели, рассчитанной на короткие переговоры, а не на долгие разговоры с сестрой под домашним арестом. За окном, сквозь тюль, дрожал вечерний Рим — теплый, равнодушный, освещённый так, будто ничего плохого здесь никогда не случалось и случиться не может.

— Мне нужно познакомиться с этим бароном, — сказал он, скорее самому себе, чем ей. — Вежливый хозяин, который лично обходит гостей и держит в своём же банке ячейку, которую пытались вскрыть дважды за неделю. Хочу посмотреть ему в глаза, когда он будет рассказывать, как всё это его удивило.

— Только осторожно, — сказала София неожиданно серьёзно, и в этой серьёзности было что-то совсем не похожее на её обычную взбалмошность. — Он мне понравился. Может, зря.

— Понравился, — повторил Кирилл, застёгивая куртку. — Вот именно поэтому я с ним и поговорю в первую очередь.

* * *

Такси везло его вдоль набережной, и Тибр за окном тёк тем же цветом, что и небо, — грязно-жёлтым, устало-вечерним, будто и река, и город одинаково не выспались за две тысячи лет своей истории. Кирилл достал блокнот, положил на колено и записал цифры так, как их произнесла София: 12 05 14 29 03. Потом ниже, отдельной строкой, слово «Бамто». Не пытался сразу подобрать к нему смысл — просто зафиксировал, как фиксируют улику до экспертизы, не трогая руками лишний раз.

Цифры не складывались ни в дату, ни в телефонный номер, ни в что-либо, отдалённо напоминающее банковский код в привычном понимании. Пять пар, если считать двузначными числами. Или одиннадцать цифр подряд, если не считать. Он повертел их так и этак — профессиональная привычка не отпускать число, пока оно не признается, откуда взялось, — но признаваться цифры не спешили.

Он вытащил телефон и открыл фотографию протокола, которую Марко выдал ему без особой охоты, скорее чтобы отвязаться, чем по доброй воле. Ячейка номер девятнадцать семнадцать, банк Витоцци-Грассо, дата открытия — точнее, дата заведения дела на неё в архиве банка — тысяча девятьсот семнадцатый, последняя операция по документам — тысяча девятьсот восемнадцатый. Столетие с лишним пыли и тишины. И ни одной записи о том, что кто-то в неё заглядывал за эти сто лет.

Значит, подумал Кирилл, сестра назвала код от сейфа, который не открывали сто лет, стоя у чужого рояля и глядя на портрет женщины, которую видела впервые в жизни. И назвала его вслух, при гостях. И через сутки этот же сейф кто-то попытался вскрыть — причём раньше, чем она сама туда явилась с явкой с повинной у собственной головы.

Совпадения плохо пахли, он уже говорил об этом сестре и не собирался менять мнение по дороге в отель.

За окном проплыл жёлтый фасад с облупившейся лепниной, и Кирилл поймал себя на том, что думает не про цифры, а про женщину с портрета. Кто-то же заказывал этот портрет, кто-то позировал, кто-то потом полтора века передавал его по наследству, вешал в имении, показывал гостям как декорацию для приёмов. В старом Риме, да и во всей старой Италии, память устроена аккуратнее, чем в Москве, — здесь фамилии не теряются, здесь дом помнит, кто в нём танцевал в тысяча девятьсот двадцатом. Кто-то должен знать эту женщину. Не по портрету — по имени, по судьбе, по тому, зачем она заперла шкатулку и сказала слово, которое сто лет спустя вырвалось изо рта его сестры, будто застряло в воздухе комнаты и ждало своего часа.

Он отметил для себя две вещи, которые стоило проверить в первую очередь. Первое — личность женщины на портрете: чей это дом, кто там жил, кому принадлежала до банкира усадьба, где стоял тот рояль. Второе — сам банкир. Обходительный хозяин вечера, который лично подходит к каждому гостю с вопросом, всё ли нравится, и чей банк через сутки пытаются ограбить. Слишком удобное совпадение для человека, который зарабатывает деньги на репутации фамильной надёжности векового банка.

Марко про видение он рассказывать не собирался. Не потому что не доверял — просто прекрасно понимал, как это прозвучит в протоколе итальянской карабинерии: подозреваемая слышала голоса, видела руки, произнесла код неизвестного происхождения во время игры на рояле. Через две строчки такой текст плавно перетекает в направление на психиатрическую экспертизу, а не в план розыскных мероприятий. У Марко и так хватало оснований считать Софию либо сообщницей, либо неуравновешенной девицей, начитавшейся готических романов, — не хватало ещё подкидывать ему официальный повод для третьего варианта, самого удобного для закрытия дела.

Кирилл умел молчать о том, что не поддавалось протоколу.

Он убрал блокнот и посмотрел в окно на приближающийся квартал — узкие улицы, высокие ставни, вывеска банка в глубине двора, тёмная бронза букв на камне, выцветшая ровно настолько, чтобы выглядеть надёжно, а не запущенно. Витоцци-Грассо. Двойная фамилия, как двойное дно.

Достал телефон и набрал номер, который выпросил у сестры вместе с прочими подробностями вечера. Гудки шли долго, будто на том конце сначала сверялись, кто звонит, и лишь потом решали, отвечать ли.

— Слушаю, — ответил мужской голос, вежливый и чуть усталый, с той специфической мягкостью, которую нарабатывают люди, всю жизнь имеющие дело с чужими деньгами.

— Барон Грассо? Меня зовут Кирилл Ост, я брат Софии Ост, — сказал он по-английски, ровно, без предисловий. — Хотел бы с вами встретиться. Не как полицейский — как частное лицо, обеспокоенное судьбой сестры.

Пауза на том конце длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы не показаться ни слишком поспешным, ни подозрительно медлительным.

— Конечно, — ответил банкир наконец, и в голосе прозвучало ровно столько тепла, сколько полагается по протоколу вежливости. — Буду рад помочь бедной девушке. Приезжайте в банк завтра к одиннадцати, синьор Ост. Обсудим всё, что вас беспокоит.

Кирилл поблагодарил, отключился и ещё немного посмотрел на экран, будто там, среди высветившихся цифр звонка, могла обнаружиться подсказка получше той, что лежала у него в блокноте.

Одиннадцать часов, значит. Время, чтобы посмотреть человеку в глаза и послушать, как гладко он будет рассказывать о собственном разорённом сейфе.

* * *

Кабинет барона Грассо выглядел так, как выглядят кабинеты людей, привыкших, чтобы их принимали всерьёз ещё до того, как они произнесут первое слово: тёмное дерево, тяжёлые портьеры цвета бордо, письменный стол, на котором не лежало ничего лишнего — только чернильный прибор из позапрошлого века и телефон, слишком современный, чтобы гармонировать с остальным.

Сам барон поднялся навстречу раньше, чем секретарша успела договорить фразу о приходе гостя. Невысокий, аккуратный, с той европейской гладкостью, что достигается годами хороших портных и ещё большим числом лет хорошего воспитания. Рукопожатие — крепкое, ровно настолько, чтобы не показаться ни робким, ни самоуверенным.

— Синьор Ост. — Он указал на кресло у стола, сам сел напротив, не за стол, а рядом, будто подчёркивал: разговор не деловой, разговор человеческий. — Мне искренне жаль, что вам пришлось лететь через полконтинента из-за этого недоразумения. Ваша сестра — очаровательная девушка, чудесно играет, весь вечер только о ней и говорили. Поверьте, я всей душой надеюсь, что карабинерия разберётся во всём быстро и справедливо.

— Надеюсь тоже, — сказал Кирилл, устраиваясь в кресле с тем спокойствием, за которым обычно прятал желание задавать вопросы напрямую. — Хотя мне непросто понять, синьор Грассо, как случилось, что ячейка, которую не открывали сто лет, вдруг оказалась объектом внимания сразу двух человек за одни сутки.

Барон вздохнул, аккуратно, будто и сам был этим озадачен не меньше гостя.

— Понимаю ваше недоумение. Ячейка принадлежала баронессе Софии Витоцци, вдове моего дяди. — Он произнёс это имя с почтением, каким называют дальнюю, уважаемую родственницу. — После её смерти никто не подавал заявок на доступ. Никаких наследников, документы устарели, код утерян. Она просто стояла — почти музейный экспонат в подвале, если хотите. Мы, признаться, и забыли о её существовании, пока не случился этот... инцидент.

— Вы её знали? Баронессу?

— Лично — нет, я был мальчишкой, когда она умерла. Но её портрет висит у меня в усадьбе, в галерее, рядом с портретом дяди. Собственно, это тот самый портрет, у которого играла ваша сестра на приёме.

Кирилл кивнул, ничем не выдав, что именно этот портрет интересовал его больше всего остального разговора.

— И всё же, синьор Грассо, ячейка стояла сто лет нетронутой, а вскрыть её попытались именно сейчас. Совпадение?

— Ах, если бы вы знали, синьор Ост, какие времена переживает наш банк. — Барон впервые за разговор позволил себе тень усталости в голосе, будто это признание стоило ему некоторого усилия. — Старые семейные дома вроде нашего сейчас непросто удержать на плаву. Приходится наводить порядок в старых делах, разбирать архивы, инвентаризировать активы, которые десятилетиями лежали без движения. Быть может, кто-то из посторонних узнал о переучёте и решил, что сейф — лёгкая добыча. Увы, в нашем деле секреты хранятся хуже, чем хотелось бы.

Он произнёс это легко, почти между делом, как человек, жалующийся на протекающую крышу, — но Кирилл отметил про себя эту фразу, спрятал её так же аккуратно, как барон, вероятно, полагал, что спрятал сам факт затруднений банка.

— На приёме, где играла моя сестра, — сказал он, меняя направление, — вы были хозяином вечера?

— Разумеется. Список гостей составлял лично, приглашения рассылал через секретаря, но утверждал каждое имя сам. Люблю, знаете, знать, кто сидит за моим столом. — Барон улыбнулся почти по-отечески. — Была ваша сестра, синьор Ланди, наш антиквар, консультирующий музей, был молодой американец, мистер Уайт, приятный юноша, приехал по делам обувной компании — кажется, унаследовал бизнес от деда. Общество небольшое, но живое.

— Мистер Уайт интересовался чем-то конкретным на вечере?

— Насколько помню — только вашей сестрой. — Барон снова улыбнулся, на этот раз чуть шире, с оттенком светской иронии. — Молодость, синьор Ост. Простительная слабость.

Кирилл позволил себе короткую паузу, будто взвешивал услышанное, хотя на самом деле просто наблюдал за лицом собеседника — ровным, приветливым, ни одна морщина не дрогнула сверх меры.

— Я хотел бы взглянуть на само хранилище, — сказал он наконец. — Неофициально. Понимаю, что это не в моей юрисдикции, но мне важно составить собственное представление о случившемся — ради сестры.

Барон на мгновение сцепил пальцы, будто взвешивая просьбу, хотя, кажется, решение принял ещё до того, как Кирилл договорил.

— Разумеется, синьор Ост. Приходите завтра, я распоряжусь, чтобы вам всё показали и рассказали, но все-таки в присутствии полиции, сами понимаете... Наш банк дорожит репутацией дома, где к клиентам — даже к покойным баронессам — относятся с уважением. Полное содействие я вам обещаю.

Он произнёс это тепло, с той же безукоризненной вежливостью, с какой встретил гостя у двери, и Кирилл, поднимаясь и пожимая протянутую руку, подумал, что человек либо действительно ни при чём, либо оттачивал эту любезность годами именно для таких разговоров.

* * *

Из банка Кирилл вышел, когда небо над Римом уже переходило из синего в фиолетовый, а фасады старых палаццо по обе стороны улицы зажигались тем особым медовым светом, который бывает только в этом городе, — будто камень столетиями копил тепло дня, чтобы отдать его вечером обратно. Мимо прошла пара туристов, спорящих над картой на телефоне, где-то в конце квартала кто-то закрывал ставни лавки, и весь этот обыденный шум показался Кириллу неуместно мирным после разговора, который он только что провёл.

Он спустился по ступеням, застегнул пиджак — вечера в Риме в это время года прохладнее, чем ожидаешь, — и достал телефон. Марко ответил после третьего гудка, коротко, будто ждал звонка и заранее решил, сколько времени на него потратит.

— Слушаю.

— Это капитан Ост. Я был у Грассо, — сказал Кирилл, не тратя время на приветствия. — Он согласен показать мне хранилище. Но говорит — только в присутствии полиции. Формальность, которую он лично изобрёл, полагаю, чтобы не выглядеть чересчур сговорчивым.

На том конце помолчали, и в этой паузе не было прежней враждебности, скорее усталость человека, который весь день разбирал бумаги и меньше всего хотел ещё одну встречу.

— Разумно с его стороны, — сказал наконец Марко. — Хранилище — вещественное доказательство, синьор Ост. Я не могу пустить туда постороннего без протокола, даже если этот посторонний — родной брат обвиняемой. Особенно если это родной брат обвиняемой.

— Понимаю.

— Завтра в девять. Я подъеду сам.

— Договорились.

Марко отключился первым, без прощания, — это видимо тоже была часть его манеры. Но в самом факте, что следователь согласился так быстро, без препирательств, без напоминания о юрисдикции и о том, кто здесь чужак, было что-то новое. Может быть, простая усталость. А может — тот минимальный кредит доверия, который выдают не потому, что верят человеку, а потому, что он пока не сделал ничего, что этот кредит бы обнулило.

Кирилл сунул телефон в карман и медленно пошёл вдоль решётки, за которой темнел двор банка — тот самый двор с апельсиновым деревом, которое, по словам барона, посадил ещё дед. Ветер шевелил листья, и в сгущающихся сумерках дерево казалось декорацией из другого времени, случайно забытой на нынешней сцене.

Он остановился у фонарного столба, поднял взгляд на верхние этажи банка, где за плотными шторами угадывался свет одного кабинета — вероятно, того самого, где барон только что вежливо провожал его до двери. Версий можно построить сколько угодно, подумал Кирилл, и все они будут красивы, логичны и, скорее всего, неверны, потому что ни одна не опирается на то единственное, что имеет значение в его ремесле, — на вещь, увиденную своими глазами, а не услышанную из третьих уст. Он привык не доверять пересказам ещё в московском отделе, где показания меняли форму от кабинета к кабинету, обрастая деталями, которых не было в исходном рассказе, или, наоборот, теряя те, что мешали складной версии. Здесь, в Риме, это правило работало ничуть не хуже.

Значит, до завтрашнего утра — никаких выводов. Только факты, которые можно потрогать: журнал доступа, замок, сама ячейка, то, что осталось от неё после чужой попытки взлома.

Он поднял руку, и почти сразу у тротуара притормозило такси — жёлто-белое, с потёртым сиденьем и запахом освежителя воздуха, слишком настойчиво пахнущим лавандой. Кирилл сел, назвал адрес отеля и откинулся на спинку, глядя, как за окном проплывают освещённые витрины и обшарпанные, но всё равно величественные фасады.

Была ещё одна вещь, которую он держал при себе весь день, не произнося вслух ни разу, — код, который София назвала на допросе, тот самый ряд цифр, услышанный ею в видении. Двенадцать, ноль пять, четырнадцать, двадцать девять, ноль три. Марко о нём не знал. Кирилл уже прокрутил эти цифры в голове десяток раз, примеряя их то к датам, то к чему-то ещё, чего пока не мог назвать. Пока это оставалось его собственной картой, которую не стоило выкладывать на стол раньше времени — ни перед следователем, чья лояльность всё ещё держится на волоске приличий, ни тем более перед банкиром с его безукоризненной улыбкой.

Такси свернуло на набережную, где вечерний свет ложился на воду желтоватыми полосами, и Кирилл, глядя на это, подумал, что завтра утром, войдя в хранилище, он наконец сможет проверить не чужие слова, а собственные глаза. Всё остальное подождёт до этого момента.