Башня для Елены

Глава 1. Каркас и пустота.

Октябрь в Москве — это не просто смена календарного месяца. Это акт капитуляции города перед надвигающейся зимой. Воздух становится плотным, тяжелым, пропитанным влагой и выхлопными газами, а небо опускается так низко, что, кажется, вот-вот коснется шпилей сталинских высоток. Илья стоял у огромного, во всю стену, панорамного окна своего кабинета на двадцать третьем этаже бизнес-центра «Империя Тауэр».

Отсюда, с высоты птичьего полета, город казался гигантской печатной платой: желтые и белые огни фар текли по черным венам проспектов нескончаемым потоком, образуя пульсирующие артерии Садового кольца. Он смотрел на эту суету уже полчаса, но не видел ничего. Перед его внутренним взором была лишь серая, безликая пустота.

Ему тридцать восемь. Возраст, когда юношеские амбиции либо сгорают дотла, оставляя после себя лишь холодный пепел цинизма, либо трансформируются во что-то более весомое и осмысленное. Илья выбрал первый путь. Он был успешным архитектором. Его бюро «Геометрия» гремело на всю столицу. Он проектировал то, что заказывали: холодные, выверенные до миллиметра офисные центры из стекла и бетона, элитные жилые комплексы с фасадами из полированного камня и подземными паркингами, где стоимость машиноместа превышала цену квартиры в регионе. Он был мастером формы. Он создавал идеальные каркасы. Но он никогда не наполнял их жизнью.

Илья сделал глоток остывшего американо из бумажного стаканчика. Горький вкус на языке идеально соответствовал его настроению. Он добился всего, о чем мечтал в двадцать лет: признание, деньги, статус. У него была квартира в «Сити» с видом на реку, немецкий спорткар в подземном гараже и гардероб, состоящий из безупречно скроенных костюмов. Но стоя здесь, на вершине своего стеклянного Олимпа, он чувствовал себя самым одиноким человеком в мире. Его жизнь была похожа на его же проекты: безупречная геометрия линий при полном отсутствии души. Это была пустая оболочка.

Зазвонил внутренний телефон. Резкий, дребезжащий звук вырвал его из оцепенения.

— Илья Сергеевич, к вам Ариадна Воронцова из студии «Ареопаг». Говорит, вы назначили встречу по проекту на Остоженке.

— Да, пусть заходит, — механически ответил он, даже не взглянув на часы. Встреча была назначена на три. Сейчас было без четверти.

Он отвернулся от окна и окинул взглядом свой кабинет. Строгость и порядок. Минимализм в квадрате. Черный стол из слэба карагача, два кресла для посетителей (одно для партнеров по бизнесу, другое — для клиентов попроще), огромный монитор и макет их последнего проекта — футуристического бизнес-парка в «Москва-Сити». Всё идеально. Всё мертво.

Дверь распахнулась без стука. В кабинет не вошла — ворвалась — она. Вернее, первой влетела стопка папок с чертежами и планшетами, а следом за ней — её хозяйка. Илья успел заметить лишь вспышку чего-то яркого: рыжий кашемировый свитер крупной вязки, выбившиеся из небрежного пучка медные пряди и облако сложного парфюма с нотами сандала и чего-то цитрусового.

Она споткнулась о высокий порог между приемной и кабинетом. Это было бы комично, если бы не выглядело так естественно и живо. Папки выскользнули из её рук и веером разлетелись по безупречно чистому паркету.

— Черт! — выдохнула она с досадой и тут же рассмеялась над собственной неуклюжестью.

Илья инстинктивно шагнул вперед, но замер на полпути. Он не привык к такому хаосу в своем стерильном пространстве. Девушка же, совершенно не смутившись, присела на корточки и начала собирать бумаги.

— Простите ради бога! — её голос был звонким, мелодичным и совершенно не вязался с её растрепанным видом. В нём слышались нотки искреннего веселья. — Я не ушибла вас своей макулатурой? У меня сегодня день какой-то... кособокий.

Илья наконец вышел из ступора и тоже наклонился за чертежами. Их пальцы соприкоснулись на плотной кальке генерального плана. Это было похоже на удар током. Не болезненный, а скорее дезориентирующий. Словно кто-то внезапно выдернул вилку из розетки в комнате, где он годами жил при искусственном свете. Он поднял голову и посмотрел ей в лицо.

Она сидела на полу, поджав под себя ноги в высоких ботинках на шнуровке, и смотрела на него снизу вверх с обезоруживающей улыбкой. У неё были огромные глаза цвета горького шоколада или крепкого эспрессо. В них плясали смешинки и отчаянная решимость человека, который привык быть немного не к месту в этом мире формальностей.

— Я цел, — наконец произнес Илья, протягивая ей последнюю папку. Он выпрямился во весь свой рост (метр восемьдесят пять) и почувствовал себя нелепым гигантом рядом с этой маленькой фурией.

Ариадна Воронцова поднялась одним плавным движением, отряхивая невидимую пыль с узких черных джинсов.

— Спасибо. Я Ариадна, — она протянула руку для рукопожатия.

Её ладонь была теплой и сухой, а пожатие — неожиданно крепким для такой хрупкой на вид девушки.

— Илья Громов.

Он указал ей на кресло для важных клиентов — то, что стояло ближе к столу.

— Присаживайтесь.

Она проигнорировала кресло и вместо этого подошла к панорамному окну.

— Ого! — её голос прозвучал с неподдельным восхищением. — Отсюда Москва похожа на живой организм. Смотрите, как пульсирует Садовое! А вон там, видите? — она ткнула пальцем куда-то в сторону Павелецкой. — Там сейчас пробка будет эпических масштабов.

Илья наблюдал за ней со смесью удивления и легкого раздражения. Она вела себя так, словно пришла к нему домой, а не в один из самых строгих офисов столицы. Она не села в предложенное кресло, она трогала стекло (он поморщился мысленно от отпечатков), она говорила о пробках так, будто это было самое интересное событие дня.

— Ариадна... — он намеренно сделал паузу, чтобы привлечь её внимание к делу. — Мы здесь для того, чтобы обсудить реконструкцию особняка купца Рябушинского на Остоженке.

Она резко развернулась от окна. Её улыбка стала чуть менее широкой, но не исчезла совсем.

— Да-да! Конечно! Простите за этот цирк у входа. Я просто... я терпеть не могу лифты в таких зданиях. Они едут так медленно! А я опаздывала и бежала по лестнице через две ступеньки. Вот результат моей спешки — позорное падение у вашего порога.

Она плюхнулась-таки в кресло для клиентов и закинула ногу на ногу.

— Итак! Особняк Рябушинского! Объект шикарный! Я уже видела фото до начала работ — там потрясающие своды и лепнина начала века под слоями советской краски. Это же просто преступление — прятать такую красоту!

Илья сел за свой стол и открыл ноутбук. Он привык к тому, что клиенты говорят о квадратных метрах, стоимости отделки «под ключ» и сроках сдачи объекта. Он ожидал услышать цифры: бюджет на интерьеры составляет столько-то миллионов рублей... Но вместо этого он услышал про «потрясающие своды» и «преступление».

— Наша задача — сохранить исторический фасад и несущие конструкции... — начал он свою стандартную речь о технических ограничениях проекта.

— ...и наполнить это пространство жизнью! — перебила его Ариадна с таким жаром, что Илья осекся на полуслове. Она подалась вперед всем телом, её глаза горели энтузиазмом. — Илья Сергеевич, послушайте! Я изучила ваши работы. Вы — бог геометрии. Вы строите идеальные формы из стекла и бетона. Но этот дом... он другой. Он дышит историей. Если мы просто впихнем туда современную мебель из хрома и кожи, мы убьем его душу!

Илья почувствовал укол раздражения. Какая-то девчонка из дизайнерской студии смеет указывать ему, как работать? Но вместе с раздражением пришло что-то еще — странное любопытство.

— Душу? — он приподнял бровь, откинувшись на спинку кресла. В его голосе прозвучал скепсис пополам с интересом. — Мы говорим о коммерческой недвижимости класса «А». Душа там должна выражаться в ликвидности квадратного метра и рентабельности инвестиций владельца.

Ариадна закатила глаза так театрально, что Илья едва сдержал улыбку.

— Боже мой! Только не начинайте эту песню про рентабельность! Я знаю этот тип заказчиков: они хотят «уютно», но при этом «статусно», чтобы было «не как у всех», но при этом безопасно вложить деньги... Это невыполнимая задача!

Она встала с кресла и начала ходить по кабинету — единственный человек за последние пять лет, который позволил себе такую вольность в его присутствии.

— Послушайте... как вас по имени? Илья? Послушай... Мы можем сделать шедевр. Реальный шедевр! Представь: мы оставляем эти старые кирпичные стены внутри лофта — они же просто невероятные по фактуре! Не штукатурим их до блеска, а оставляем живыми! С их историей и трещинами. А рядом — бархатная кушетка изумрудного цвета или винтажное кресло из карельской березы...

Она говорила быстро, жестикулируя руками так активно, что казалось, она сейчас взлетит от переполнявшей её энергии. Илья поймал себя на том, что слушает её не как архитектора слушает другого специалиста по техническим вопросам. Он слушал её как завороженный зритель смотрит на огонь или воду.

— ...и свет! Нам нужен неправильный свет! Не эти ваши офисные панели на потолке! А торшеры с тканевыми абажурами, которые дают теплое пятно света на полу или на страницах книги в руках у человека...

Она остановилась прямо перед его столом и оперлась на него ладонями.

— Ты создаешь идеальную коробку. Я предлагаю наполнить эту коробку вещами с памятью.

В кабинете повисла тишина. Было слышно только гудение вентиляции за фальшстеной да далекий гул города внизу. Илья смотрел на неё молча несколько долгих секунд. Никто никогда не говорил с ним так прямо о его работе. Никто не видел главного изъяна его творений так ясно.

Ариадна первой нарушила молчание:

— Что скажешь? Я сумасшедшая?

Илья медленно снял очки в тонкой титановой оправе (привычка думать) и потер переносицу.

— Ты... нарушаешь протокол встречи с первого шага через порог моего кабинета.

Она усмехнулась:

— Я заметила твой протокол еще когда ты предложил мне сесть именно туда или туда или туда или сюда или вон туда или сюда... — она передразнила его интонацию без тени насмешки, скорее констатируя факт его педантичности.

Илья невольно улыбнулся уголком губ. Это была первая искренняя эмоция за сегодняшний день.

— И ты совершенно не боишься меня?

Она фыркнула:

— А чего тебя бояться? Ты выглядишь как человек, который забыл пароль от своего сейфа с эмоциями лет десять назад.

Это было дерзко до неприличия. И это было правдой настолько точной, что Илья почувствовал себя уязвленным и одновременно странно свободным от необходимости держать эту вечную маску ледяного профессионализма.

Он встал из-за стола — медленно, чтобы не спугнуть этот странный момент откровения — и подошел к ней почти вплотную. Теперь их разделяло всего полшага пространства кабинета стоимостью несколько тысяч долларов за квадратный метр.

Ариадна не отступила ни на дюйм. Она продолжала смотреть ему прямо в глаза своим дерзким шоколадным взглядом снизу вверх (она была значительно ниже его).

Внезапно Илья понял одну простую вещь: эта женщина была полной противоположностью всему тому миру стерильного стекла и бетона, который он построил вокруг себя за эти годы. Она была хаосом там, где царил порядок; жизнью там, где была пустота; теплом там, где был холод стали; цветом там, где была монохромная серость бетона; историей там, где было лишь абстрактное будущее его проектов.

Он протянул руку и осторожно заправил ей за ухо выбившуюся медную прядь волос. Этот жест был настолько интимным для деловой встречи двух едва знакомых людей, что воздух между ними буквально загустел от напряжения.

Ариадна замерла от его прикосновения. Её дыхание чуть сбилось.

— Ты... ты меня пугаешь своей правильностью больше, чем я тебя своим хаосом? — тихо спросила она почти шепотом.

Илья смотрел на её губы — полные, чуть приоткрытые от волнения. Он чувствовал запах её духов — тот самый сандал с цитрусом — смешанный с чем-то еще более настоящим: запахом дождя от её пальто и теплом её кожи.

Он наклонился ниже так медленно, словно давал ей время отстраниться или сказать «нет». Но она стояла неподвижно, лишь прикрыла глаза в ожидании того же самого импульса притяжения, который сейчас сжигал его изнутри дотла.

Их губы встретились легко-легко вначале — осторожное касание-прощупывание границ дозволенного между двумя мирами: миром строгих линий Ильи Громова и миром живой материи Ариадны Воронцовой. Но за этой робостью скрывалась такая мощная волна нежности и страсти одновременно (как столкновение двух тектонических плит), что у Ильи закружилась голова так сильно, как никогда не кружилась от вида с двадцать третьего этажа.

Поцелуй углубился сам собой естественно и неизбежно. Его рука легла ей на затылок, зарываясь пальцами в мягкие волосы у основания шеи (они были теплее любого кашемира), а другая рука скользнула по её спине к талии (под свитером ощущался изгиб позвоночника). Она обхватила его за шею одной рукой (ногти чуть царапнули кожу), а другой сжала лацкан его пиджака так сильно, словно боялась упасть без опоры во внезапно разверзшуюся под ногами пропасть реальности этого момента.

Это был поцелуй-откровение для них обоих. Для него это было первое прикосновение к чему-то настоящему за долгие годы работы над мертвыми формами зданий-манекенов. Для неё это было прикосновение к чему-то надежному и твердому посреди её вечного творческого шторма (как причал для корабля). Они целовались посреди его идеального кабинета как два человека, которые только что осознали простую истину: каркас без наполнения мертв точно так же, как наполнение без каркаса бессмысленно шатко.

Когда они наконец разомкнули губы (не потому что хотели этого), они долго смотрели друг другу в глаза (расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров), пытаясь отдышаться (грудь Ильи тяжело вздымалась). В шоколадных глазах Ариадны плясали те самые искорки смеха вперемешку с чем-то новым — глубоким женским триумфом от того факта, что ей удалось пробить эту ледяную стену невозмутимости самого известного архитектора Москвы одним своим появлением на пороге кабинета со споткнувшимися папками чертежей наперевес.

Илья провел большим пальцем по её нижней губе (она была чуть припухшей).

— Кажется... мы только что нарушили еще один протокол встречи... — хрипло произнес он.

Ариадна улыбнулась той самой обезоруживающей улыбкой:

— Кажется... нам придется нарушить еще очень много протоколов... если мы хотим сделать этот проект действительно живым...

Она высвободилась из его объятий (неохотно) и сделала шаг назад к своему креслу (или тому месту рядом), пытаясь вернуть себе деловой вид (что было практически невозможно после такого поцелуя).

Илья остался стоять у стола (опираясь на него рукой), пытаясь собрать воедино разбегающиеся мысли (и вернуть контроль над собственным телом). Его мир только что перевернулся вверх дном одним-единственным визитом рыжеволосой женщины со взглядом цвета эспрессо (и способностью спотыкаться о пороги).

Он смотрел на неё сейчас совсем другими глазами: не как заказчик смотрит на подрядчика (пусть даже творческого), а как мужчина смотрит на женщину (которая только что показала ему разницу между пустым зданием и настоящим домом).

И впервые за очень долгое время он почувствовал внутри себя не гулкую пустоту бетонной коробки под названием «жизнь», а странное тепло предвкушения чего-то совершенно нового (и пугающе настоящего).

Глава 1.1. Наследие Громова.

Дата: 23 октября, вторник.

Время: 08:47 утра.

Место действия: Пентхаус-офис архитектурного бюро «Геометрия», 23 этаж башни «Империя Тауэр».

В панорамном окне, занимавшем всю западную стену кабинета Ильи Громова, отражался он сам — безупречно скроенный силуэт в темно-сером кашемировом костюме. Отражение было идеальным, лишенным искажений, словно Илья стоял не перед стеклом, а перед поверхностью ледяного озера. За его спиной простирался город, расчерченный на квадраты и линии, видимый с высоты птичьего полета. Город казался макетом из детского конструктора: крошечные машины ползли по серым лентам проспектов, а люди были просто движущимися точками без лиц и судеб.

Илья смотрел на эту картину уже семнадцать минут. Он пришел в офис ровно в восемь утра, повесил пальто в шкаф, сел за стол из карельской березы и открыл ноутбук. С тех пор экран компьютера так и остался черным, а курсор в текстовом документе мигал на пустой странице, ожидая ввода, который никогда не последует.

Его мозг, обычно работающий как швейцарские часы — точно, методично, без сбоев, — сейчас был пуст. Это была не усталость после сложного проекта. Это была апатия. Тот самый экзистенциальный вакуум, о котором писал Франкл, но переведенный на язык архитектуры. Он построил идеальный каркас. Идеальную коробку из стекла и бетона под названием «успешная жизнь». Но коробка была пуста. В ней гулял ветер.

На столе завибрировал телефон. Экран вспыхнул именем «Елена Викторовна». Илья поморщился. Его секретарь обладала сверхъестественным чутьем на его настроение. Она знала, что если он не отвечает на внутренние письма дольше десяти минут, значит, что-то пошло не так.

— Да, Елена Викторовна, — сухо бросил он в трубку, не отрывая взгляда от окна.

— Илья Сергеевич, к вам посетитель. Без записи. Говорит, это срочно. Я пыталась перенести встречу, но он... очень настойчив.

— Кто это? У меня плотное расписание. Весь день расписан по минутам.

— Некто Михаил Савельев. Представился историком архитектуры.

Имя ничего ему не сказало. Очередной сумасшедший энтузиаст, ищущий спонсора для реставрации какой-нибудь никому не нужной церквушки в Тмутаракани?

— Запишите его на следующий четверг. На двенадцать тридцать.

— Я сказала то же самое. Но он утверждает, что вопрос касается лично вас. И вашей семьи.

Слово «семья» сработало как щелчок переключателя. Илья медленно повернулся от окна. Его отражение в стекле теперь смотрело прямо на него — холодный, оценивающий взгляд человека, привыкшего контролировать всё вокруг. Контроль над информацией о своей семье был абсолютным. После смерти отца он сжег все старые фотоальбомы, стер архивы писем и создал новую биографию, где его дед был скромным инженером-строителем, погибшим при невыясненных обстоятельствах, а не знаменитым архитектором-модернистом, пропавшим в жерновах революции.

— Пригласите его через пять минут, — сказал Илья и положил трубку.

Он встал, прошелся по кабинету. Шесть шагов до книжного шкафа, шесть обратно. Автоматически поправил идеально ровную стопку документов на приставном столике. Поправил галстук. Этот ритуал приведения пространства в порядок всегда помогал ему сосредоточиться. Но сегодня он не работал. Внутри росло глухое раздражение, смешанное с острым любопытством. Как этот человек узнал? И что именно он знает?

Ровно через пять минут дверь открылась. В кабинет вошел высокий, худой мужчина лет пятидесяти в очках с тонкой металлической оправой. Одет он был небрежно: мятый твидовый пиджак поверх водолазки, в руках старый кожаный портфель, видавший виды. Типичный ученый, полностью оторванный от реальности материального мира. Илья мысленно занес его в категорию «неопасен».

— Доброе утро, Илья Андреевич, — поздоровался гость, делая шаг вперед. Голос у него был мягкий, интеллигентный. — Простите за вторжение. Меня зовут Михаил Савельев. Я историк, специализируюсь на русском модерне начала XX века.

Илья указал рукой на кресло для посетителей, стоящее напротив стола. Сам он опустился в свое рабочее кресло, сложив руки домиком на столешнице. Жест, подсознательно создающий барьер.

— Чем обязан, господин Савельев? У меня действительно мало времени.

Михаил сел, поставив портфель на колени. Он не спешил начинать разговор. Вместо этого он снял очки, достал из внутреннего кармана платок и начал методично протирать линзы. Этот простой жест, полный спокойствия, почему-то разозлил Илью еще больше.

— Я перейду сразу к делу, чтобы сэкономить ваше драгоценное время, — наконец произнес Савельев, возвращая очки на переносицу. — Месяц назад мне позвонил журналист. Вы дали ему информацию об обнаружении дневника архитектора Андрея Громова в особняке Рябушинского.

Мир Ильи не рухнул. Он просто застыл. Воздух в кабинете стал густым и тяжелым, как смола. Имя прозвучало вслух. То имя, которое он похоронил глубоко в подсознании. Андрей Громов. Архитектор. Гений. Пропавший без вести в 1917-м вместе с женой Еленой.

— Интересное совпадение фамилий, — голос Ильи звучал абсолютно бесстрастно, хотя внутри бушевал пожар. — Продолжайте.

Михаил кивнул, ничуть не удивленный такой реакцией. Казалось, он ожидал чего-то подобного.

— Сначала я подумал, что это случайность. Громов — фамилия редкая, но не уникальная. Однако... — он щелкнул замками портфеля. Портфель издал жалобный скрип. — Когда я увидел фотографии страниц дневника, которые приложили к статье, мой интерес сменился научным шоком.

Из недр портфеля появилась обычная канцелярская папка-скоросшиватель. Синяя, потертая. Михаил положил её на край стола Ильи, но не подтолкнул к нему.

— Почерк. Стиль изложения. Упоминание «моей Елены»... Всё сошлось. А потом я нашел вот это.

Он извлек из папки пожелтевший лист бумаги. Это была копия архивной выписки. Илья нехотя взял документ. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он видит. Это было свидетельство о браке.

Жених: Громов Андрей Николаевич.

Невеста: Воронцова Елена Сергеевна.

Фамилия «Воронцова» ударила Илью сильнее, чем прямое попадание хука справа. Фамилия Ариадны. Совпадение? Нет. Слишком много совпадений превращаются в закономерность.

— Моя бабушка носила фамилию Воронцова, — холодно процедил Илья, откладывая бумагу. — Это распространенная русская фамилия. Что вы пытаетесь доказать?

Михаил вздохнул и, наконец, посмотрел Илье прямо в глаза. Взгляд историка был пронзительным, умным и полным сочувствия.

— Я ничего не пытаюсь доказать. Я знаю правду. Ваша семья десятилетиями скрывала своё происхождение. Ваш отец, вероятно, считал это единственным способом выжить в новом мире. Стереть прошлое, чтобы построить будущее на руинах. Логично. Но глупо отрицать гены, Илья Андреевич. Посмотрите на себя. Бескомпромиссность. Перфекционизм, переходящий в одержимость. Способность видеть структуру там, где другие видят хаос. Это всё — наследие вашего деда. Вы — его точная копия. Не только внешне.

Илья почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было правдой. Та самая бескомпромиссность, которая заставила его пойти против Верейского, та самая одержимость деталями в проектах... Он всегда думал, что выработал эти качества сам, в борьбе за место под солнцем. А оказалось...

— Чего вы хотите? — спросил он тихо. Барьер из сцепленных рук на столе исчез. Илья сидел неподвижно, словно боялся спугнуть наваждение.

Михаил закрыл папку и убрал её обратно в портфель.

— Правды. Я хочу, чтобы история перестала быть тайной. Андрей Громов — национальное достояние. Его работы должны быть изучены. Его имя должно вернуться в учебники. И второе... — он сделал паузу. — У меня есть материалы моего исследования. Копии архивных документов, которые я собирал пятнадцать лет. Биография вашего деда, свидетельства очевидцев бегства. Здесь всё.

Он снова поставил портфель на пол рядом со своим креслом.

— Я оставлю это вам. Изучите. Если захотите поговорить — позвоните. Мой номер на визитке внутри.

Историк поднялся. Встреча была окончена. Он выиграл, даже не начав битвы. Илья был раздавлен весом открывшейся информации.