«Тень над Лесной Рекой»

Глава 1. Порог у реки.

Смола пахла отчаянием.

Алексей Волков выбрался из прокуренного тамбура на дощатый перрон станции «Лесная Река» ровно в три часа пополудни. Электричка, лязгнув стальными сочленениями, отрыгнула облако сизого дыма и умчалась обратно к цивилизации, оставив его наедине с тишиной. Тишина здесь была не пустой — она состояла из слоев. Слой первый: низкочастотный гул мошкары над лужами мазута. Слой второй: сухой треск старой хвои под ногами. Слой третий, самый плотный — глухая, ватная стена леса, начинавшаяся сразу за ржавым щитом «Берегите лес от огня».

Город остался в ста километрах позади, но Алексей чувствовал, как он всё ещё сочится из него самого запахом дешевого растворимого кофе, озона метро и липкого пота офисного кресла. Он приехал сюда искать материал для статьи в журнал о забытых местах России. Редактор хотел легкой жути, краеведческой пыли, пары выцветших фотографий и заголовка вроде «Призраки советских леспромхозов». Алексей же искал что-то другое. Что именно — он сформулировать не мог. Возможно, ту самую точку невозврата, после которой человек перестает быть горожанином и становится просто биомассой.

Деревня встретила его кривыми заборами из горбыля и единственным магазином, где ассортимент состоял из хлеба-кирпича, каменной соли, водки и резиновых сапог сорок пятого размера. Хозяйка магазина, женщина без возраста с лицом, выдубленным солнцем и ветром, посмотрела на московскую куртку Алексея с нескрываемым подозрением.

— Тебе дом бабы Зины сдам, — сказала она, отсчитывая сдачу мелочью. — На окраине. Только воду из колодца не пей, пока не прокипятишь. Там железо старое, кишки завернет. И по тропе за баню после заката не ходи. Там папоротник дурной растет, голову морочит.

— Почему дурной? — спросил Алексей, пряча блокнот во внутренний карман. — А потому что шумит не так, — отрезала продавщица и потеряла к нему всякий интерес.

Дом бабы Зины оказался приземистой избой-пятистенком, вросшей в землю по самые подоконники. Крыша просела посередине, словно старуха, уставшая нести свой крест. Замок открылся со второго рывка, обильно осыпав плечо Алексея рыжей трухой. Внутри пахло сушеными яблоками, мышами и чем-то аптечным — карболкой или дегтем.

Алексей бросил рюкзак на железную кровать с провисшей панцирной сеткой. Сквозь мутное стекло окна виднелась река. Лесная Река текла неспешно, маслянисто, её вода имела странный свинцовый оттенок. Она огибала деревню широкой дугой, образуя мыс, который местные называли «Пятачком». Именно туда, согласно обрывочным данным из городского архива, летом сорок третьего года ушел отряд дезертиров и не вернулся. Их искали две недели войсковые части с собаками. Собаки отказывались брать след уже через сто метров от воды, скулили и ложились на брюхо, а люди возвращались с головной болью и провалами в памяти. В итоге поиски свернули, списав всё на болотные миазмы и дезертирство.

Алексей достал камеру. Ему нужен был свет. Тот самый косой, предвечерний свет, который превращает любую разруху в романтическую руину. До заката оставалось около трех часов. Идеальное время, чтобы обойти деревню, сделать пару кадров пустующих лодок и расспросить местных о легендах. Без легенд статья не взлетит.

Он вышел на улицу. Солнце висело низко, цепляясь лучами за верхушки мачтовых сосен. Деревня казалась вымершей. Ни людей, ни кур, ни даже блеянья коз. Только ветер гонял по единственной улице полиэтиленовый пакет.

Алексей шел медленно, фиксируя детали. Вот резной наличник, на котором вместо привычных солярных знаков вырезан спиральный лабиринт, уходящий внутрь доски. Вот перевернутая лодка, днище которой покрыто не тиной, а густым слоем черного мха, растущего правильными геометрическими кругами. Воздух становился прохладнее, и запах речной свежести начал перебивать сухую пыль деревни. К нему примешивался другой аромат — сладковатый, приторный запах гниющих осенних цветов.

Тропа за крайним домом действительно вела к реке, но почти сразу раздваивалась. Основная, утоптанная дорожка уходила вправо, к броду. Левая же, едва заметная в зарослях крапивы, ныряла в густой ельник. Алексей помнил слова продавщицы про папоротник, но профессиональный азарт зудел под кожей. Дезертиры ушли именно в чащу. Если где и прятать кости, то только там, куда не сунется собака.

— Эй! — окликнул его сиплый голос откуда-то сбоку, от забора. — Ты бы не лез туды, милок.

У завалинки сидел дед в одной исподней рубахе, несмотря на сентябрьский холод. Босые ноги он опустил в таз с мутной водой. Глаза у деда были бледно-голубыми, почти прозрачными, как речная галька.

— Простудитесь, отец, — сказал Алексей, подходя ближе. Вода в тазу парила.

— Это не простуда, это сустав грызет, — дед кивнул на свои колени. — А ты сумку свою убери подальше от тела. Не любит оно железа. Особенно диктофоны ваши. Мертвечиной фонит.

— Я журналист. Хочу написать о вашей деревне. О ее истории.

— История... — дед усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы. — У нас тут одна история, парень. Земля память глотает. Жадно так, причмокивает. После войны много народу сгинуло. Думали, война их взяла. А она вон там осталась. — Старик махнул корявой рукой в сторону ельника. — Они не мертвые. Они просто ненастоящие стали. Река их переписала начисто. Как плохую рукопись ластиком стерли, а карандашный след остался. Шуршит.

Алексей включил диктофон, спрятав руку с ним за спину. Пусть фонит мертвечиной, лишь бы звук писал.

— Вы видели кого-нибудь из тех дезертиров?

— Видел, — легко согласился дед. — Через год после победы. Баба моя белье полоскать пошла ниже по течению, а оттуда мужик выходит. Форма выгоревшая, пилотка на ухе. Стоит, смотрит. Она ему: «Степан, ты ли?» А он молчит. Потом улыбнулся так, что десны синие, и шагнул прямо в омут. Больше не всплывал. Только фуражку к берегу прибило. А внутри фуражки — ил сплошной. Ни черепа, ни костей. Одна черная земля шевелится.

По спине Алексея пробежал холодок, не имеющий ничего общего с вечерней сыростью. Истории сельских всегда гиперболизированы, замешаны на самогонных парах и желании удержать слушателя, но глаза этого деда не врали. В них плескалось усталое знание человека, который давно перестал отличать сон от яви.

— А почему они уходят именно в тот лес? — спросил Алексей.

— Потому что порог переступили, — дед зачерпнул воды из таза и плеснул себе на лицо. Пар поднимался от кожи. — Городской человек думает, что мир круглый да ровный. А он слоеный. Есть слой, где мы ходим, есть слой, где зверье бегает. А есть промеж них — тонкий такой, как паутина. Лесная Река этот слой годами точила. Война ей дырку пробила. Кровищи сколько было... Страх человеческий — он жирный. Река им нахлебалась досыта. Теперь вот переваривает. Кто слишком долго на берег глядит, того затягивает. Сначала имя заберет. Потом привычки. Потом кожу снимет, чтобы удобнее было в тебя влезть. Ветви, они ведь тоже пальцы. Ты иди, писатель. Только уши заткни, когда шептать начнут. Имя свое услышишь — пропадешь.

Дед отвернулся и принялся рассматривать собственные колени, давая понять, что аудиенция окончена. Алексей поблагодарил его сухими губами и пошел к тропе. Разговор оставил во рту привкус железной стружки.

Ельник поглотил его мгновенно. Солнечный свет здесь дробился на тысячи зеленых игл, превращаясь в полумрак. Воздух стал тяжелым, спрессованным. Запах прелой хвои бил в нос, вызывая легкое головокружение. Под ногами пружинил толстый ковер старого опада.

Первые пятьсот метров Алексей шел уверенно, считая шаги и сверяясь с компасом на часах. Стрелка лениво дергалась, отклоняясь то на север, то на восток, хотя должна была смотреть строго на запад, к реке. Он списал это на магнитную аномалию. Болота часто грешат подобным.

А потом начались звуки.Сначала это был обычный лесной шум. Где-то далеко долбил дятел — методично, ритмично. Тук-тук. Тук-тук. Но ритм постепенно сбивался. Паузы между ударами становились неравномерными, издевательскими. Тук... тук-тук... тук... Казалось, птица отстукивает азбуку Морзе. Алексей остановился. Дятел замолчал. Сразу, на середине удара. Наступившая тишина ударила по барабанным перепонкам сильнее, чем любой крик.

И тогда пришел шепот.

Он рождался не в ушах. Он рос прямо из коры деревьев, сочился сквозь поры старых стволов, оседал каплями влаги на еловых лапах. Сначала это был просто белый шум ветра в ветвях. Но мозг, эволюцией приученный искать человеческую речь в хаосе звуков, начал выстраивать паттерны.

Ш-ш-ш-ле... Ш-ш-ш-ек-сей...

Алексей замер. Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в желудок. Это невозможно. Эффект Берба, акустическая иллюзия, порождение усталости. Он читал об этом. Мозг берет случайный спектр шума и накладывает на него знакомые частоты. Имя — самая сильная частота.

— Лексей... — прошелестело совсем рядом, слева, из-за ствола вековой сосны. Голос был сухим, ломким, похожим на хруст пересушенного сена.

Волков резко обернулся. Никого. Только рыжий ствол, залитый смолой, и глубокие горизонтальные борозды на нем. Следы когтей? Медведь? Но медведь оставляет вертикальные царапины, когда встает на задние лапы. Эти же тянулись параллельно земле, на уровне человеческого плеча, словно кто-то огромный пытался вскрыть дерево консервным ножом.

— Показалось, — вслух сказал Алексей. Его собственный голос прозвучал жалко, плоско, лишившись эха. Звук падал в мох и тонул в нем без остатка.

Он решил вернуться. Материал никуда не денется. Можно прийти завтра с утра, взять проводника — хоть того же деда. Но когда Алексей развернулся, тропы сзади не оказалось. Вместо нее плотной стеной стояли одинаковые молодые ели, переплетенные ветвями так тесно, что меж ними не пролез бы и заяц. Паника поднялась горячей волной к горлу. Логика кричала, что он просто сбился с курса, сделал крюк. Нужно достать компас, найти солнце. Солнца не было. Зеленоватая мгла стала еще гуще.

— Помогите! — крикнул Алексей. Крик завяз в воздухе. Он не улетел вверх, не отразился от деревьев. Он просто впитался в пространство перед ним, сделав тишину вокруг еще более абсолютной.

— Помогаешь... — согласилось несколько голосов сразу. Женских, детских, мужских. Все они звучали приглушенно, словно говорящие находились под толстым слоем воды.

— Идем... поможем...

Ветки впереди дрогнули. Не от ветра — ветра внизу, у земли, вообще не было. Расступились сами собой, образовав узкий коридор. Темный, приглашающий. Папоротник вдоль стен коридора стоял неподвижно, но его листья мелко-мелко вибрировали, издавая тот самый шорох, о котором говорил дед. Звук тысяч сухих ладоней, трущихся друг о друга.

Алексей сделал шаг назад. Каблук ботинка наступил на что-то мягкое, но упругое, издавшее тихий чавкающий звук. Он посмотрел вниз. Из-под подошвы торчал краешек серой шинели. Ткань выглядела новой, необветренной, пуговицы тускло блестели оловом. Алексей присел на корточки, чувствуя, как леденеют кончики пальцев. Он осторожно потянул за воротник.

Из мха показалась голова. Человеческая. Обтянутая серой, полупрозрачной кожей, натянутой прямо на череп без признаков мышц и жира. Глазницы были пусты, но Алексей готов был поклясться, что чувствует на себе тяжелый взгляд из этих черных ям. Рот трупа был забит землей. Черной, шевелящейся землей, точно как описывал дед.

Волков отпрянул, поскользнувшись на влажном мху. Труп остался лежать, продолжая медленно погружаться обратно в почву, которая принимала его как родную часть себя.

Нужно бежать. Ломиться сквозь кусты, наплевав на ветки, рвущие одежду. Просто прочь отсюда, к реке, к людям, к любому звуку громче собственного пульса.

Алексей рванулся влево, туда, где просвет между деревьями казался чуть ярче. Он бежал, выставив руки вперед, разбивая лицо о невидимые сучья. Легкие горели огнем, горло драло от холодного, насыщенного спорами воздуха.

— Алекссссей...

Теперь шипение было повсюду. Оно спускалось сверху вместе с клочьями седого мха, выползало из-под корней, стекало по затылку за шиворот холодной струйкой. Ветви берез, мимо которых он пробегал, изгибались под невозможными углами, тянясь к нему узловатыми пальцами. Сухие сучья пытались зацепить рукав куртки, вырвать клок волос. Лес ожил, превратившись в единый хищный организм, охраняющий свои границы.

Впереди блеснула вода. Серая гладь Лесной Реки. Спасение. Ширина русла здесь была метров двадцать — вплавь доберется, даже если судорога схватит. Главное — выйти из-под полога деревьев на открытый берег.

Он вылетел на прогалину и резко затормозил, взрыхлив каблуками песок. Реки не было. Вернее, там, где должен был быть песчаный откос и вода, зияла огромная воронка вращающегося тумана. Серый столб высотой в два человеческих роста медленно крутился против часовой стрелки. Внутри воронки вспыхивали и гасли электрические разряды лилового цвета. От столба исходил невыносимый жар, пахнущий озоном и паленой шерстью.

И из этой ревущей пустоты выходили люди.

Они появлялись бесшумно, ступая прямо из уплотненного воздуха. Фигуры в истлевших гимнастерках, женщины в длинных платьях довоенного кроя, дети с игрушками, рассыпающимися в прах при первом же шаге. Никто из них не смотрел на Алексея. Их взгляды были устремлены внутрь воронки. Они шли к ней стройной, медленной очередью, вытянув руки вперед, и исчезали в лиловой вспышке, оставляя после себя лишь легкий запах праха.

Один из мужчин, проходя мимо Алексея, повернул голову. У него не было лица — только гладкая овальная поверхность, напоминающая плохо обожженную глину. Но рот был. Тонкая, прорезанная ножом щель, из которой донеслось:

— Своё забыл. Чужое несешь. Брось.

Алексей судорожно вцепился в ремешок фотоаппарата, висящего на шее. Камера казалась раскаленным куском металла. «Брось», — повторил беззвучный приказ в его голове.

Он сорвал камеру с шеи и швырнул ее в туман. Аппарат не долетел. В метре от воронки воздух загустел, как кисель, Nikon завис на секунду, пластик корпуса жалобно скрипнул, сплющиваясь в идеальный серый куб, и упал на песок, став обычным прибрежным камнем.

— Память тяжелее камня, — прошептали ветви над самым ухом. — Мы понесем.

Алексей почувствовал движение за спиной. Медленное, неотвратимое. Он обернулся.

Там, где он только что прорубил путь своим телом, деревья сомкнулись. А прямо перед ним, отделяя от спасительного пути к деревне, стояла фигура.

Она не была прозрачной, как остальные призраки. Она была черной. Двухмерной, плоской, как выжженная на фотобумаге тень. У нее не было черт лица, не было одежды, не было объема. Абсолютный силуэт, поглощающий остатки света. Ростом она превышала Алексея раза в полтора.

Тень сделала шаг. Этот шаг не сопровождался звуком шагов. Просто расстояние между ней и Алексеем сократилось на метр. Границы фигуры смазались, поплыли, становясь текучими.

— Ты смотришь, — констатировала Тень. Голоса у нее не было, мысль вбивалась прямо в височные кости. — Смотреть больно. Боль нужно забрать.

Алексей пятился, пока лопатки не уперлись в шершавый ствол сосны. Кора впилась в спину сквозь рубашку. Он полез в карман штанов, нащупывая единственное оружие — дешевую зажигалку. Пальцы дрожали так сильно, что кремневое колесико соскакивало.

Тень нависла над ним. От нее веяло холодом склепа и тем специфическим запахом, который бывает в старых библиотеках — смесью пыли, клея и чего-то неизбывно мертвого.

— Дай мне твои узлы, — прошелестела Тень, протягивая к лицу Алексея нечто, бывшее когда-то рукой. Пальцев было шесть, и они сгибались во все стороны.

— Узлы страха. Узлы имени. Мы расплетем. Будет тихо.

Алексей щелкнул зажигалкой. Выпустил маленький, трепещущий лепесток пламени. Огонь встретил абсолютную темноту силуэта и умер. Пламя не погасло, нет — оно просто втянулось внутрь Тени, как вода в сухую губку. Силуэт на долю секунды приобрел объем, текстуру, глубину. Алексей успел разглядеть внутри клубящейся тьмы бесконечные ряды зубов, расположенных спиралью, уходящей в бездну грудной клетки.

— Вкусно, — выдохнула Тень. — Тепло. Оставайся. Будешь моим словом.

Она положила шестипалую ладонь на лоб Алексея.

Прикосновения не было. Было падение. Словно пол под ногами исчез, и он рухнул вниз сквозь этажи собственной жизни.

Вот он выпускник журфака, пьяный и счастливый.

Вот первая ссора с отцом, хлопнувшая дверью парадной.

Вот вкус первого украденного яблока в чужом саду.

Вот розовые обои в детской комнате.

Всё это промелькнуло за одно мгновение, не вызвав никаких эмоций. Воспоминания проходили сквозь него, как рентгеновские лучи, не задерживаясь. Тень высасывала эмоциональный клей, скрепляющий личность. Остался только голый каркас фактов, которые стремительно покрывались плесенью.

Имя. Ему нужно держаться за имя. Алексей. Леша. Лёха. Сын Елены и Виктора.

— Нет, — булькнула Тень, наклоняясь ниже. Её дыхание пахло речной тиной и разложением. — Ты ошибаешься. Тебя зовут Шорох. Ты вырос из корня можжевельника. Твоя мать — гроза в июле.

Чернота начала заполнять глазницы. Зрение сужалось, превращаясь в длинный черный тоннель. В конце тоннеля горел зеленый, фосфоресцирующий свет. Свет мха на болоте.

Внезапно хватка ослабла. Тень отдернула руку так быстро, что Алексея качнуло вперед. Он открыл глаза. Перед лицом, в сантиметре от носа, колыхалась красная нить. Толстая шерстяная нитка, обмотанная вокруг его шеи. За второй конец нити держалась девушка.

Она возникла из-за дерева совершенно бесшумно. Молодая, лет двадцати пяти, в высоких резиновых сапогах и брезентовой штормовке. На поясе у нее висел охотничий нож в кожаных ножнах. Русые волосы заплетены в тугую косу, перекинутую через грудь. Но главным были глаза. Глубокие, темные, радужка сливалась со зрачком. Таких глаз не бывает у обычных людей — в них отражался весь этот безумный лес целиком.

— Рано взяли, — спокойно сказала девушка, глядя на Тень. — У него контракт не подписан. Чернила сухие.

Тень издала звук, похожий на скрежет наждачной бумаги по стеклу. Она отступила на шаг, теряя плотность. Силуэт снова стал плоским, двумерным. — Это территория Реки, Морская. Ты нарушаешь границу владений. — Владений нет, — девушка мотнула головой, и коса тяжело ударила ее по бедру. — Есть долг. Я привела гостя. По правилам гостеприимства первые сутки неприкосновенны. Или твой договор с людьми отменили?

Тень замерла. Ее края начали дымиться, распадаясь на отдельные хлопья пепла, которые тут же подхватывал невидимый сквозняк и уносил в сторону воронки. — Три дня, — прошипела Тень. — На четвертый вернусь за процентами, Морская. Он принесет нам песню. — Убирайся, — бросила девушка.Тень не ушла — она стекла вниз, впитавшись в корни сосны, возле которой стоял Алексей. Дерево едва заметно содрогнулось.

Девушка отпустила красную нить. Та упала на землю и моментально слилась с опавшей хвоей, став неотличимой от сотен других сухих травинок. — Дыши, — велела она. — Обычным воздухом. Через нос. Считай до четырех.

Алексей вдохнул. Воздух обжег легкие, причиняя физическую боль. Он закашлялся, согнувшись пополам. Желчь подступила к горлу. Его вырвало желчью и какой-то черной слизью прямо на собственные ботинки.

— Нормально, — констатировала девушка, наблюдая за этим с профессиональным равнодушием врача. — Первая встреча всегда грязная. Организм избавляется от лишних воспоминаний, чтобы освободить место для инстинктов. Меня зовут Лада. — Алексей, — прохрипел он, размазывая грязь по лицу рукавом. Зубы стучали. — Знаю, — она вытащила из кармана фляжку, свинтив крышку зубами. — Пей. Маленькими глотками. Это спирт на кедровых орешках и девяти травах. Травы важнее спирта.

Жидкость обожгла пищевод, но тепло начало расходиться по венам, вымораживая остатки липкого ужаса. Мир вокруг постепенно обретал четкость. Воронка тумана исчезла. Река вернулась на свое место — спокойная, серая, равнодушная. Никакой воронки, никаких призраков в гимнастерках. Только закатное солнце наконец-то нашло брешь в кронах и окрасило воду в цвет старой меди.

— Что это было? — выдавил Алексей. — Привратник, — Лада села прямо на землю, скрестив ноги. Она смотрела на реку, и в ее профиле читалась вековая усталость.

— Нижняя стража. Проверяет, насколько крепко ты держишься за свое имя. Те, кто отпускают, остаются в архиве. Станут удобрением или пойдут кормить воронку. Тебе повезло. Обычно они не церемонятся с городскими. Слишком мягкие.

— Ты знала, что он там будет? — Я знала, что ты пойдешь туда один, игнорируя таблички, здравый смысл и предупреждение деда Егора, — она перевела взгляд на Алексея. Взгляд был тяжелым, оценивающим.

— Я шла за тобой от самой калитки. Думала перехватить у моста. Не успела. Ты слишком громко думал. Для них мысли — это маяк.

— Ты... местная? — Местнее некуда, — уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки, но тепла в ней не было. — Мой дом стоит на костях тех самых дезертиров. Кстати, твоя камера превратилась в хороший валун. Если спустишься к воде утром, увидишь. Отличный ориентир. Называется «Памятник глупости».

Алексей посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Мелкая моторика восстановилась, но ощущение реальности происходящего так и не вернулось. Всё казалось сном, затянувшимся бредом теплового удара.

— Зачем ты меня спасла? Лада пожала плечами, поправляя лямку вещмешка.

— Мне скучно. Читать в деревне нечего, кроме районной газеты за восемьдесят девятый год. А ты принес с собой целую библиотеку страхов. Это занимательное чтиво. Кроме того... — она выдержала паузу, внимательно изучая реакцию Алексея.

— Ученый просил передать привет. Сказал, если придет блондин с дурацкой городской походкой, носки которого стоят дороже всей местной обуви, показать ему дневник. Кажется, ты любишь реальность достаточно крепко, чтобы она решила уйти от тебя сама.

Она достала из внутреннего кармана штормовки сложенную вчетверо тетрадь в дерматиновой обложке. Ту самую, которую Алексей видел на комоде в доме бабы Зины. Только теперь на обложке появилась новая надпись, сделанная простым карандашом поверх выцветшего инвентарного номера библиотеки. Надпись гласила: «Глава вторая. Лагерь у тропы. Не забудь завязать шнурки».

Почерк принадлежал Страшнову. Но дописана она была не далее как сегодня днем.

Лада бросила дневник Алексею на колени.

— Добро пожаловать в Лесную Реку, писатель. Первый акт бесплатен. Дальше придется платить памятью. Советую начать забывать таблицу умножения прямо сейчас. Семью семь — сорок девять. Попробуй выбросить это из головы до ночи. Иначе ночью придут за счетом.

Она поднялась, отряхнула ладони от приставших хвойных иголок и, не оглядываясь, двинулась в сторону деревни, ступая по тропе, которой минуту назад здесь не существовало. Красная нить мелькнула на ее щиколотке и скрылась в высокой траве.

Алексей остался сидеть у сосны. В лесу стремительно темнело. Где-то высоко, в безопасности крон, снова застучал дятел. Ровно. Метрономом. Сорок девять. Сорок девять.

Он попытался вспомнить, чему равно семь умножить на восемь. Мозг ответил идеальной, звенящей пустотой.

Глава 2. Лагерь у тропы.

Утро в Лесной Реке началось не с будильника, а с тишины. Алексей проснулся от того, что перестал слышать собственное дыхание. В городе он привык к фоновому гулу: далекой сирене скорой помощи, вибрации холодильника, бормотанию соседей за стеной. Здесь же звуковая волна просто обрывалась на пороге избы. Снаружи стояла плотная, осязаемая стена безмолвия, которая давила на барабанные перепонки сильнее любого шума.

Он сел на кровати. Спина ныла от провалившейся панцирной сетки, во рту стоял медный привкус вчерашнего страха и дешевого спирта Лады. Память работала странно. Алексей отчетливо помнил воронку тумана, шестипалую руку Тени и вкус желчи на губах. Но когда он попытался восстановить хронологию — сколько времени прошло между появлением девушки и его возвращением в дом, о чем они говорили по пути, запирал ли он дверь — там зияли провалы размером с Марианскую впадину. Остались только яркие, болезненные осколки ощущений.