Космический госпиталь. Симбиоз

Глава 4

Элара

Сон не приходил. Вернее, он приходил, но был беспокойным и прозрачным, как дым. Я думала о кристаллическом Гурхане. О том, как его страх отступил, сменившись усталым покоем. Думала о Тораске - о его ледяном спокойствии и той едва уловимой трещине в нем, когда он сказал «имеет право на проверку». Думала о Зэврике. О его золотых, ликующих мембранах. О его шепоте: «Держись крепче». От этих мыслей в груди было непривычно тепло.

Утренний вызов на экран-коммуникатор прозвучал как спасительный глоток. Новое дело. В приоритетах стояло одно слово: «Туманность». И координаты за пределами основного медицинского блока.

Я едва успела натянуть униформу и собрать волосы в хвост, как дверь в мою каюту с шипением отъехала. На пороге стоял Зэврик. Он был в стандартной темно-синей форме, которая оттеняла серебристый цвет его кожи. Его мембраны пульсировали спокойным, деловым голубым.

- Не выспалась, солнышко? - спросил он, оглядев мое, должно быть, помятое лицо. - Тораск уже там, щупает воздух своими сверхчувствительными… чем он там щупает. Пойдем, пока наше «облачко» не решило испариться окончательно.

Он развернулся и пошел, не дожидаясь ответа. Я поспешила за ним, чувствуя, как адреналин прогоняет остатки сна.

- Что за «Туманность»? - спросила я, едва дыша от быстрого шага.

- Официально - вид «Небесная сущность». Неофициально - большая головная боль. Энергетически-газообразная форма жизни. Представь облако с зачатками сознания. Обычно они держат форму за счет внутреннего… ну, назовем это, настроением. А наше - расползается. Как если бы твои мысли начали разбегаться в разные стороны и ты не могла их собрать.

Его описание было настолько точной метафорой моего собственного состояния последних лет, что я невольно вздрогнула. Он заметил и бросил на меня быстрый взгляд, его мембраны вспыхнули любопытным оранжевым.

Мы вошли в большую, почти пустую камеру. Стеклянный купол уходил высоко вверх. И посреди нее… парило оно.

«Туманность» была похожа на клубок переливающегося тумана размером с наземный автомобиль. Цвета в облаке постоянно менялись: от нежно-сиреневого к свинцово-серому, затем вспыхивали болезненными желтыми пятнами. Оно не имело четких границ - края расползались, как дым на ветру, и снова собирались, будто в судорожной попытке удержаться. От него не исходило ни звука, ни запаха. Но была вибрация. Слабая дрожь в самом воздухе, которая заставляла мои зубы ныть. Тораск стоял у панели управления, уже погруженный в голограммы. В свете дисплеев его перламутровая кожа отливала синим. Он не обернулся.

- Показатели поля критичны, - произнес он, как будто продолжая начатый мысленный монолог. - Стандартные протоколы: подача ионизированной плазмы, электромагнитная стабилизация… - Он сделал едва заметную паузу. - Результата нет.

Я шагнула ближе к куполу, не касаясь его. И закрыла глаза. Это не было болью в привычном смысле. Это было… распадом личности. Я чувствовала, как «я» этого существа дробится на тысячи осколков. Каждый осколок тянуло в свою сторону: один - в сон, другой - в панику, третий - в полное, равнодушное забвение. Между ними зияли пустоты. Существо забывало, что оно - единое целое. Оно умирало психически.

- Оно… распадается, - выдохнула я, открывая глаза. Мир поплыл передо мной. Я прислонилась к стойке с оборудованием. - Не тело. Сознание. Оно забывает само себя. И боится.

Тораск медленно повернул голову.

- Прекрасное наблюдение, Вэнс. Но как его перевести в практическую плоскость? Мы не можем ввести ему «сыворотку целостности».

- Мы можем дать ему точку опоры, - раздался голос Зэврика. Он подошел к панели рядом с Тораском, его пальцы уже летали над сенсорами. - Если его собственная частота разболталась, дадим внешнюю, стабильную. Заставим резонировать с ней. Как камертон.

- Его поле слишком нестабильно для синхронизации, - возразил Тораск. - Любое внешнее воздействие может окончательно его разорвать.

- А бездействие его уже разрывает! - Зэврик стукнул ладонью по панели, и его мембраны вспыхнули алым. - Смотри на графики, Тораск!

Они снова стояли друг против друга: Логика и Импульс. Напряжение висело в воздухе гуще, чем туман пациента. И странным образом, я чувствовала себя не между двух врагов, а между двумя полюсами одной машины. Которая сейчас давала сбой.

- А если… - мой голос прозвучал хрипло. Они оба обернулись. - А если не заставлять его резонировать с чем-то чужим? А… найти его собственную, исходную частоту. Ту, на которой оно родилось. И просто… напомнить.

Тораск смотрел на меня. Молчал.

- Гипотеза, - произнес он наконец. - Основанная на допущении, что у энергетической формы жизни есть некая «исходная частота», доступная для восприятия и воспроизведения. Доказательств нет.

- Зато есть она, - парировал Зэврик, кивая в мою сторону. Его взгляд горел. - И вчера это сработало. Давай, новенькая. Лови его душу. Мы настроим генераторы.

Мне пришлось отстраниться от них. От их спора, от их энергии. Я отошла к самому куполу, повернулась к ним спиной и снова закрыла глаза. «Туманность» пульсировало перед моим внутренним взором хаосом разбегающихся искр.

«Успокойся, - подумала я, обращаясь не то к нему, не то к себе. - Вспомни. Кем ты был до того, как стал бояться?»

Я искала… цвет. Эмоцию. Ощущение целостности. Это было в тысячу раз сложнее. Это было как пытаться удержать воду в решете. Каждый раз, когда мне казалось, что я что-то чувствую, оно ускользало, растворяясь в общем вихре страха.

Я слышала за спиной приглушенный спор, щелчки интерфейсов. Потом шаги. Кто-то подошел совсем близко.

- Не зажимайся, - тихо сказал Зэврик. Он стоял прямо за моей спиной, не касаясь. - Ты пытаешься его понять. Не надо. Просто слушай. Как шум прибоя. Найди основную волну.

Его голос был успокаивающим. И странное дело - его присутствие стало не помехой, а помощью. Я перестала пытаться зацепить. Просто открылась. Позволила хаосу «Туманности» проходить сквозь меня.

И тогда, в самой глубине этого вихря, я уловила едва тлеющий уголек. Что-то вроде… удивления. Чистое, наивное существование. Оно было слабым, почти задавленным, но оно было. И оно было стабильным. Как ровная нота.

- Вот… - прошептала я. - Оно… удивлено. Самому факту, что оно есть. Эта эмоция… она чистая. Она базовая. Частота… она высокая. Почти на грани ультразвука. И ровная. Очень ровная.

Я открыла глаза и обернулась, чтобы передать данные. И забыла, что Зэврик стоит так близко. Я повернулась прямо в его объятия. Вернее, мое движение было таким резким, что я потеряла равновесие, и он инстинктивно подхватил меня за руку, чтобы я не упала.

Его пальцы обхватили мое запястье. Кожа его ладони была неожиданно теплой и слегка шершавой. И в тот же миг мембраны на его предплечье, там, где я могла их видеть, вспыхнули. Глубоким, теплым, бархатно-фиолетовым цветом. Цветом, которого я еще не видела. Он излучал волны… Нежности? Защиты?

Время остановилось. Всего на долю секунды. Я чувствовала биение его пульса у себя на запястье. Чувствовала, как моя собственная кровь ударила в виски. Потом он осторожно разжал пальцы, как будто отпускал редкую птицу. Его мембраны постепенно вернулись к спокойному синему, но в их глубине еще мерцали фиолетовые искры.

- Частота, - напомнил он хрипловатым шепотом. - Ты говорила о частоте.

-Да, - выдохнула я, отводя взгляд. Лицо горело. - Высокая. Стабильная. Как чистый тон.

Я продиктовала приблизительные параметры Тораску. Он, не проронив ни слова, ввел их. Его пальцы двигались с гипнотической точностью. Он не смотрел на нас. Но я была почти уверена, что он все видел. Генератор гудел, издавая звук. На голограмме поля «Туманности» ничего не менялось. Сердце упало.

- Увеличиваю амплитуду, - монотонно произнес Тораск.

И тогда расползающиеся края энергетического облака дрогнули. Перестали расходиться. Один желтый, болезненный сгусток в центре начал медленно растворяться, замещаясь ровным, перламутрово-белым светом. Хаотичная вибрация в воздухе стала упорядоченной, ровной. Как тяжелое, усталое дыхание после долгого бега.

Оно не излечилось моментально. Но оно вспомнило. Вспомнило, как быть единым.

- Поддерживающий режим на сорок восемь часов, - заключил Тораск, выключая генератор. - Поле стабилизируется.

Зэврик выдохнул, и его мембраны вспыхнули коротким, сдержанным золотым. Он посмотрел на меня и подмигнул. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Запястье, где он держал меня, все еще горело. Тораск подошел к выходу.

- Вэнс. Отчет к 18:00. Зэврик, у вас запланирована лапаротомия в десять. Не опаздывайте.

Он ушел.

- Ну что, - сказал Зэврик, глядя на успокаивающуюся «Туманность». - Два из двух. Начинаешь меня пугать, солнышко.

- Я не пугаю, - пробормотала я.

- О, еще как. - Он повернулся ко мне, и его лицо стало серьезным. - Ты меняешь правила игры. И ему это не нравится. - Он кивнул в сторону двери. - А мне… мне интересно, к чему это приведет.

Он не стал ждать ответа. Прошел мимо, и его плечо снова слегка коснулось моего. На этот раз - намеренно.

- До вечера, Элара.

Я осталась одна в камере с существом, которое медленно собирало себя по кусочкам. Я подняла руку, посмотрела на свое запястье. Никакого следа. Но ощущение его пальцев, и того странного, фиолетового свечения… оно впилось в сознание.

Приглашаю в космическую захватывающую новинку!

СИрения “Звездные грани страсти”

https://litnet.com/shrt/l-94

В Космическую академию отбирают только лучших студентов галактики. Три интерна оказываются вместе в мобильной группе, отправляясь на опасные миссии спасения, где каждый шаг может стать последним. Между медицинскими задачами и жизнью на грани они открывают друг для друга сверкающие грани страсти. Любовь троих пылает среди звёзд. Когда на кону — жизнь целой галактики, любовь становится силой, способной изменить всё…

Глава 5

Тораск

Утром, прежде чем отправиться в лабораторию, я трижды пересмотрел данные по случаю Кристакса. Цифры были неопровержимы: жизненные показатели колонии выросли на 34%. Вероятность такого исхода при применении стандартных протоколов стремилась к нулю. Ее метод, ее «чувствование» ритма, было ключевой переменной. Я добавил это наблюдение в отчет. Слово «эмпатия» не использовал. Вместо этого написал: «Нестандартный сенсорный анализ, приведший к положительному результату».

Это была правда. Но не вся. Пока я писал, внутренний мониторинг снова зафиксировал фоновую активность. Слабую, но устойчивую. Как навязчивую мелодию, которую нельзя выключить. Источником был не пациент. Источником были мои собственные воспоминания. Воспоминания о ее лице, когда она говорила о «страхе камня». О том, как она не отступила под моим скептицизмом. О том, как Зэврик… отреагировал на нее.

Новый вызов касался случая «Туманности». Я прибыл в камеру первым. Существо парило под куполом, и даже без сканеров было видно: оно умирало. Его поле было похоже на разбитое зеркало, осколки которого медленно уползают в темноту.

Я запустил диагностику. Графики подтверждали наблюдение: связи, державшие сознание существа в целостности, рвались. Стандартные процедуры не помогали. Они были как попытка склеить туман. И тогда пришла Элара. И Зэврик.

Она выглядела бледной, невыспавшейся. Волосы были собраны небрежно. Зэврик шел рядом с ней, что-то быстро объясняя, и она слушала, широко открыв глаза. В этом взгляде был не страх, а жадное любопытство.

Я коротко изложил ситуацию, намеренно используя простые формулировки. Чтобы четко обозначить границы невозможного. И снова она шагнула вперед. Закрыла глаза. И погрузилась в то, что нельзя было измерить.

Я наблюдал. Ее лицо искажалось, дыхание становилось прерывистым. Она не просто стояла - она боролась. С чем? С хаосом? С пустотой? Мои сканеры молчали. Они фиксировали лишь ее учащенный пульс и повышенный уровень кортизола. Стресс. Все.

Она заговорила. Слова были странными, почти поэтичными: «распадается… забывает само себя… боится этой пустоты». Но в них была неопровержимая точность. Она описала не симптомы, а суть. Ту самую суть, которую мои графики показывали зубцами и пиками, но никогда - смыслом.

Зэврик, как всегда, отреагировал мгновенно. Предложил прямое решение -заставить резонировать. Его подход был подобен удару кулаком по треснувшему стеклу в надежде, что оно встанет на место. Иногда это срабатывало. Чаще - нет.

Я указал на риск. Не для спора. Для протокола. И снова она нашла третий путь. Не мой. Не его. Свой.

- Найти его собственную, исходную частоту… просто напомнить, - сказала она.

Это было безумием. Как найти «исходную частоту» облака? Как «напомнить» туману, что он - туман? Но я молчал. Потому что вчерашние 34% висели в воздухе невидимым, но весомым аргументом.

Зэврик взорвался энтузиазмом. «Давай, новенькая. Лови его душу». Он верил в нее. Слепо, безоговорочно. Это раздражало. И… притягивало. Его вера была такой же силой, как и мой скепсис.

Она отошла, отгородившись от нас. Я видел, как ее плечи напряглись. Хаос «Туманности» был слишком аморфен, слишком лишен опорных точек для ее дара. И тогда Зэврик сделал нечто… непрофессиональное. Он подошел к ней. Встал слишком близко. Нарушил стандартную дистанцию. И заговорил. Не как коллега. Как… Друг?

- Не зажимайся… Просто слушай. Как шум прибоя.

Его голос был тихим, настойчивым. И я видел, как ее спина под этим голосом расслабилась. Не полностью. Но достаточно. Он стал для нее точкой опоры в море чужих эмоций. Иррационально. Неэтично. Эффективно. В моей груди что-то кольнуло. Остро и неприятно. Я не дал этому чувству имени. Просто зафиксировал физиологическую реакцию.

И она сделала это. Поймала в этом хаосе что-то - «удивление», сказала она. «Чистую, базовую эмоцию». И дала параметры. Я ввел их. Запустил генератор. Ожидал провала. И снова произошло маловероятное. «Туманность» отозвалась. Не сразу. Не ярко. Но она перестала расползаться. Ее поле стабилизировалось. Она вспомнила, как быть целой. Ее сознание, разлетевшееся на осколки, начало медленно стягиваться обратно. Это была первая помощь. То, что я считал невозможным. Я отдал распоряжение о поддерживающем режиме. Мои слова звучали привычно, сухо. Внутри же бушевал тихий ураган.

И в этот момент я увидел то, что не должно было произойти. Она обернулась к Зэврику, потеряв равновесие. Он схватил ее за руку. Пальцы обхватили запястье. И мембраны на его руке вспыхнули цветом, которого я никогда у него не видел. Глубоким, теплым фиолетовым. Длилось это мгновение. Она вырвала руку. Но картина врезалась в память с четкостью голограммы: ее бледное, растерянное лицо. Его пальцы на ее коже. И этот немой, светящийся диалог между их телами, который не требовал слов.

Я резко отвел взгляд на панель управления. Сделал вид, что ничего не заметил. Но заметил все. И это «все» вызвало во мне реакцию, которую я не мог контролировать. Это был не выброс феромонов. Это было нечто более примитивное. Глухой удар под диафрагму. И следом - тяжелая волна, которую моя раса называла бы «нарушением порядка». А другие расы могли бы назвать ревностью. Я подавил и то, и другое.

Они обменялись парой слов. Он ушел, намеренно коснувшись ее плечом. Она осталась, глядя ему вслед. Я тоже ушел. Мне нужно было пространство. Порядок.

Вернувшись в свою лабораторию, я не стал анализировать данные «Туманности». Я сел и уставился в стену. Два случая. Два невозможных случая, где ее необъяснимый дар дал результат там, где наука бессильна. Вероятность случайного совпадения стремительно падала. Но дело было не только в этом.

Дело было в том, как она меняла… атмосферу. Как своим присутствием она заставляла Зэврика быть не просто виртуозом, а… сосредоточенным партнером. Как она заставляла меня сомневаться в догмах. И дело было в том фиолетовом свете.

Я поднял руку, разжал ладонь. Моя кожа переливалась ровным, холодным перламутром. Я не мог излучать свет. Мои эмоции были химией, невидимым облаком. Иногда - слишком сильным. Иногда - как сейчас, - смесью из интереса, раздражения и чего-то третьего, беспокоящего. Я был создан для логики. Для порядка.

Она принесла с собой шум. Хаос чувств. И свет. А он… он был проводником этого света. Его усилителем. И мы оба, каждый по-своему, тянулись к ней. Я - чтобы понять, разобрать на части, классифицировать. Он - чтобы… почувствовать. Ощутить. И она, похоже, тянулась к нам обоим.

Мысли шли по кругу, не приводя к выводам. Только к новым вопросам. К новому, навязчивому желанию наблюдать. Собирать данные. Но не о пациентах. О ней. О нас. Это было непрофессионально. Некорректно. Но когда я представил, что завтра она может не прийти в лабораторию, что ее могут перевести в другой сектор…тяжелая волна накатила снова, сильнее.

Я встал, резко распрямив спину. Нет. Этого не должно произойти. Она была… переменной. Ее нужно было изучать. Для науки. Для эффективности работы. Да. Именно так.

Я подошел к коммуникатору, чтобы вызвать ее для формального брифинга по случаю «Туманности». Моя рука на секунду замерла над панелью. Я вспомнил ее усталое лицо. Как она потеряла силы после контакта. Ей нужен был отдых. Данные могли подождать. Я опустил руку. Не стал вызывать.

Вместо этого я активировал запись своего голоса для ежедневного отчета. Говорил ровно, четко. В конце, после всех сухих фактов, добавил: «…Работа стажера Вэнс продолжает демонстрировать уникальную эффективность в случаях, связанных с психосоматическими и ментальными патологиями негуманоидных видов. Рекомендую закрепить ее за нашим отделом на постоянной основе для дальнейшего изучения и применения ее методик».

Я отправил отчет. И почувствовал не удовлетворение, а странную, глухую тревогу. Как будто я не просто подал служебную записку. А сделал первый, необратимый шаг. В чем-то, чего моя логика еще не могла просчитать.

За окном моей лаборатории проплыла капсула с пациентом. «Пангенезис» жил своей жизнью, полной боли и надежды. А я стоял посреди безупречно чистого помещения и чувствовал, как во мне, в самом моем центре, где всегда царил порядок, появляется первая, едва заметная трещина. И сквозь нее упрямо пробивался теплый, беспокойный свет.

Новинка от коллеги

https://litnet.com/shrt/aW71

Глава 6

Зэврик

Я любил ночные смены на «Пангенезисе». Тишина. Спокойствие. И ни одного начальника под ногами, который бы ворчал на мои методы. Идеальное время для творчества.

Поэтому, когда в два часа ночи на экране вспыхнул тихий, но настойчивый вызов из оранжереи, я только усмехнулся. Собирался уже идти, как вдруг вспомнил про новенькую. В ее каюте светился огонек. Сомневался секунду, но потом подумал: почему бы и нет? Пусть посмотрит на настоящую работу, а не на совещания с Тораском.

Постучал. Дверь открылась сразу, будто она ждала. Выглядела она, мягко говоря, не очень. Глаза красные, на лице - следы бессонницы.

- Не спится? - спросил я.

- Шум... - она мотнула головой в сторону коридора. - Все время какой-то шум в голове.

- Ага, знакомо. У новичков так бывает. - Я кивнул на экран у нее в каюте. - Пойдем, отвлечешься. Поступило интересное дело. Растение.

Ее глаза тут же загорелись любопытством. «Любопытство» - отличная прививка от тоски. Я это знал.

По дороге в оранжерею я вкратце объяснил суть. Пациент - «Кейла», разумный цветок с планеты Вердантис. Он впал в стазис, перестал реагировать на свет и почти не двигает листовыми отростками. Местные ботаники ломали голову.

- И что с ним? - спросила Элара.

- Тоска, - пожал я плечами. - У них там, на Вердантисе, все корнями сплетены в одну большую сеть. А он здесь один. Оторванный кусок. Заскучал и решил, что проще увянуть.

Мы вошли в оранжерею. Это было мое любимое место на станции. Высокий, прозрачный купол, под которым мерцали тысячи огоньков - био-лампы, имитирующие спектр разных звезд. Воздух здесь был густым, влажным, пахло землей, гнилью и жизнью одновременно. Вдоль стен вились лианы с листьями размером с мою ладонь, в углах журчали маленькие водопады - система автоматического полива. Но главное... главное было в центре. Посреди этого зеленого царства на специальном подиуме стоял Он. Стебель был толщиной с руку взрослого мужчины, покрытый корой, которая переливалась как чешуя дракона - от бронзового до фиолетового. По всей длине тянулись тонкие, светящиеся прожилки, сейчас почти погасшие. Бутон... он был размером с человеческую голову, тяжелый, поникший почти до земли. Лепестки, плотные и мясистые, свернулись в тугой, болезненный комок. Края лепестков подсыхали, приобретая коричневый, мертвый оттенок. От всего растения исходил слабый, горьковатый запах - запах увядания.

- Красавец, правда? - сказал я, подходя ближе.

- Он… он так грустит, - прошептала Элара, даже не закрывая глаз.

Я кивнул. Все сходилось.

- Стандартный протокол - усиленное освещение, обогащенная почва, гормоны роста. Не помогает. Ему не еды не хватает. Ему связине хватает.

Я уже знал, что собираюсь делать. Рискованный план пришел мне в голову еще днем, когда впервые просмотрел его историю болезни. Нужно было перенаправить потоки энергии внутрь его прожилок, по которым тек сок. Сделать надрез в энергетических каналах, чтобы встряхнуть его систему и заставить вспомнить о жизни. Это было тонко, как работа с нейронами, только вместо скальпеля - сфокусированный луч ультрафиолета.