Бегущий за облаками: Téméraire

Глава 3. Дом, милый дом

Шарль отходил от площади Le Cœur des Ténèbres медленно, будто каждый шаг стоил ему усилия.

Ноги ныли – не от усталости, от напряжения, что держало его в небе всю охоту. Мышцы на бёдрах тянуло, икры горели, будто он не спускался с корабля, а бежал марафон по раскалённым углям. Тело помнило каждый рывок, каждое падение, каждую секунду, когда он цеплялся за сеть, за такелаж, за саму жизнь.

Я жив. Я вернулся. Я справился.

Но почему внутри всё ещё трясётся?

Сзади ещё доносились крики, смех, женские визги – там Гаспар уже вовсю гулял, успев обзавестись компанией, которой хватило бы на целый кабак. Его гулкий бас перекрывал даже шум далёких молний, звучал как гром, но добрый, тёплый, живой.

Шарль не оборачивался.

Не могу. Если обернусь – увижу корабль. Увижу Téméraire. И снова захочу туда. Или снова испугаюсь. Не знаю, что хуже.

Чем дальше он уходил от центра, тем тише становилось. Тем ниже дома. Тем реже свет.

Площадь Le Cœur des Ténèbres светилась десятками фонарей – роскошь для Тенебра, но необходимость. Это было сердце города, место встреч, торговли, надежды. Здесь свет был обязателен.

Но стоило свернуть в боковую улочку – и темнота сгущалась, как туман.

Один фонарь на двадцать метров. Тусклые лампочки, мигающие от нестабильного напряжения. Жёлтый, болезненный свет, который скорее подчёркивал тьму, чем разгонял её.

Узкие улочки Тенебра встречали его привычными запахами.

Прелая солома – где-то кто-то стелил новую подстилку в курятники. Старая рыба – рыбаки вернулись с подземного озера, где разводили слепых угрей, одних из немногих существ, способных жить в вечной темноте. Угольная гарь от печек – дешёвый уголь, который жгли все, кто не мог позволить себе электричество. Он пах едко, химически, щипал в носу и оседал на лёгких чёрной пылью.

Дом пахнет вот так. Тенебр пахнет вот так. Небо пахнет свободой. Разные миры. Разные жизни.

Между стенами домов, почти касаясь друг друга, были перетянуты верёвки с мокрым бельём.

Рубахи, штаны, юбки – всё серое, потёртое, латаное. Бельё развешивали на улицах, потому что дворов не было – каждый квадратный метр платформы был застроен до предела. Места не хватало. Никогда не хватало.

Шарлю пришлось пригнуться, чтобы не задеть чью-то рваную рубаху.

Женщины Тенебра стирали бельё в ледяной воде из цистерн, где скапливалась дождевая вода. Руки у них были красными, обветренными, в трещинах. Но бельё – чистым.

Гордость. Даже в нищете – гордость. Мы бедны, но не грязны. Мы сломаны, но не сдались.

Над каждой крышей торчали молниеотводы.

Чёрные, тонкие, как пальцы мертвецов, они тянулись в небо – десятки, сотни. Шарль знал их с детства. Это были стражи города. Безмолвные, неподвижные, но верные.

Если молния ударит в дом – он сгорит за секунды. Дерево, ткань, солома – всё превратится в пепел быстрее, чем успеешь крикнуть.

Но молниеотводы принимали удар на себя. Плавились, чернели, иногда взрывались – но дома стояли.

Если свет погаснет – они последнее, что защитит город от птиц. Последняя линия обороны.

Прохожие провожали его взглядами.

Молодые – с завистью. В их глазах читалось: Он был в небе. Он видел молнии. Он охотился. А я стою здесь, в грязи, таскаю мешки, драю полы. Когда моя очередь?

Старые – с уважением. Они помнили, как сами были молодыми. Как поднимались в небо впервые. Как боялись. Как выживали. Или не выживали.

В их взглядах читалось: Ты вернулся. Молодец. Держись. Возможно, ты переживёшь этот год. Или следующий. Или умрёшь послезавтра. Но сегодня ты жив. И это важно.

Форма Casse-Cous говорила сама за себя.

Короткая куртка из кожи, обшитая металлическими заклёпками по швам. Широкий пояс с крюками для тросов. Толстые перчатки на поясе – кожа обожжена, местами прогорела насквозь. Сапоги до колена – подошвы резиновые, чтобы не проводить электричество.

Этот парень был в небе. Этот парень вернулся.

Некоторые кивали. Шарль кивал в ответ, но не останавливался.

Не могу остановиться. Не могу разговаривать. Сейчас начну – и всё вывалится. Страх, паника, стыд. Лучше молчать. Молчать и идти.

Внутри всё ещё тряслось.

Руки подрагивали – незаметно для других, но он чувствовал. Пальцы сжимались и разжимались сами собой, будто искали трос, за который можно ухватиться.

Он сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.

Боль отрезвляла. Острая, яркая, реальная. Не призрак, не воспоминание – боль сейчас, здесь.

Я жив. Я справился. Я вернулся.

Мысль повторялась как молитва, но страх никуда не уходил. Он сидел под рёбрами, тяжёлый и липкий, как старая рана, которая никак не заживёт.

Вспышка. Грохот. Молния, прошедшая в волосах от виска. Запах горелых волос – сладковатый, отвратительный. Жар, обжигающий кожу. Капитан, врезавшийся в него плечом, вырывающий из смерти.

Ещё на секунду позже – и меня бы не было. Просто не было бы. Пепел, развеянный ветром.

Шарль выдохнул – долго, медленно, как учил капитан – и пошёл дальше.

Камни под ногами были неровными. Булыжники, выложенные без раствора, просто утоптанные за годы. Кое-где они просели, образуя лужи. Шарль обходил их автоматически – ноги помнили каждую выбоину.

Этими улицами я бегал ребёнком. Знаю каждый камень. Каждую трещину. Каждый поворот.

Но сейчас они кажутся чужими. Будто я их вижу впервые. Будто я стал кем-то другим.

Дым стелился по улицам низко, цепляясь за стены домов. Печной, угольный, густой. Шарль вдыхал его, кашлянул. Лёгкие горели – не от дыма, от озона, который всё ещё сидел в них после полёта.

В небе воздух чистый. Холодный, обжигающий, но чистый. Здесь – грязный. Тяжёлый. Мёртвый.

Но это мой дом. И пахнет он вот так.

Дом, где он вырос, стоял в конце тупика.

Три стены из серого камня, четвёртая – скала, в которую дом врос, как гриб. Строили так специально: скала – это защита. Молния не бьёт в камень так часто, как в дерево. И если дом прижат к скале – одна стена уже защищена.

Крыша плоская, покрытая листами ржавого железа. На ней сушились тряпки и стоял самодельный молниеотвод – тоньше и кривее, чем у соседей, но работал.

Шарль сделал его сам. В двенадцать лет. Из обрезков трубы и проволоки, которые нашёл на свалке. Мать сказала тогда: «Если не сделаешь – сгорим. Если сделаешь плохо – сгорим. Выбирай».

Он сделал хорошо.

Молниеотвод простоял семь лет. Ни разу не подвёл.

Я умел делать вещи руками. До того, как пошёл в небо. Умел чинить, строить, мастерить. Теперь умею только хвататься за сети и не умирать.

Прогресс.

Мать ждала на пороге.

Шарль увидел её силуэт издалека – тёмная фигура на фоне тусклого света, пробивающегося из окна. Неподвижная. Как статуя. Как часовой.

Она всегда так стоит, когда я возвращаюсь. Не выходит встречать – ждёт на пороге. Не кричит, не машет. Просто стоит.

Боится, что если выйдет – я не вернусь. Суеверие. Но она верит.

Она не бросилась обнимать. Никогда не бросалась.

Женщина лет сорока, с руками, которые знали работу лучше, чем ласку. Ладони огрубевшие, в мозолях, пальцы искривлены от постоянной стирки в холодной воде. Ногти обломаны под корень.

Лицо усталое – глубокие морщины вокруг глаз и рта, кожа серая от недостатка солнца. Волосы когда-то были рыжими, как у детей, но выцвели, поседели, теперь похожи на старую солому.

Но глаза острые, как у птицы, высматривающей добычу.

Она смотрела на сына долго, не мигая.

Считала. Проверяла. Руки целы? Ноги целы? Голова на месте? Дышит ровно или хрипит? Стоит прямо или заваливается набок?

Она врач. Не училась, но знает. За двадцать лет, пока отправляла мужа в небо, а потом сына – научилась читать раны по походке. Смерть по дыханию.

– Цел? – спросила сухо.

Голос её был грубым, выветренным годами крика против ветра. Но Шарль слышал в нём то, что другие не слышали: облегчение. Страх, отступающий. Любовь, которая не умеет выражаться словами.

Шарль кивнул. Подошёл ближе.

Ноги несли его автоматически – два шага вперёд, остановка на привычном расстоянии. Достаточно близко, чтобы она дотянулась. Достаточно далеко, чтобы не мешать осмотру.

Мать шагнула вперёд и положила ладони ему на грудь.

Ладони были холодными. Жёсткими. Но движения – нежными.

Она нажала. Провела по рёбрам – слева, справа, проверяя, нет ли вздутий, переломов, внутренних гематом. Потом по плечам – сдавила, проверила суставы. Потом по спине – ощупала позвоночник позвонок за позвонком.

Шарль терпел. Стоял неподвижно, не дышал. Это был ритуал. Семейный. Каждый раз, когда он возвращался из неба.

Она ищет боль. Ищет смерть. Ищет то, что я скрываю.

Она искала боль. Не нашла.

– Цел, – повторила она. Уже тише. Уже теплее.

Руки её дрогнули – на мгновение, почти незаметно – и опустились.

Она боялась. Всё это время боялась. Что я не вернусь. Что вернусь, но мёртвым. Что вернусь, но сломанным.

Она не скажет этого никогда. Но я знаю.

Шарль развязал пояс и протянул ей мешочек с монетами.

Ещё на корабле старпом Рене оценила добычу и рассчитала каждого по соответствующей доле. В мешочке звенело тяжело. Золото и серебро. Больше, чем обычно.

Мать взяла, взвесила на ладони.

Глаза чуть расширились – не от жадности, от удивления.

– Капитан добавил сверху, – сказал Шарль. – За Синюю.

Капитан всегда добавляет тем, кто рисковал. Справедливость. Не по рангу – по заслугам.

Мать ничего не спросила.

Она никогда не спрашивала про деньги. Откуда, сколько, за что. Брала и уходила. Прятала. Считала. Планировала.

Она спрятала мешочек за пазуху, в тайник, о котором знали только они. Кармашек, зашитый с изнанки юбки, между двумя слоями ткани. Даже грабители не найдут.

В Тенебре редко, но грабят. Отчаявшиеся, голодные. Ломятся в дома, выворачивают матрасы, вырывают доски. Мы храним деньги там, где не найдут.

Потом подняла глаза и посмотрела на его лицо. На повязку, закрывающую половину.

Взгляд стал жёстче. Острее.

– Сними, – сказала она.

Не просьба. Приказ.

Шарль медленно отмотал бинт.

Ткань прилипла к коже – засохшая кровь и мазь, которой Пинсе обработал ожог на корабле. Он тянул осторожно, чувствуя, как кожа тянется следом, болит, но не разрывается.

Под бинтом темнела грозовая метка.

Свежий, ещё розовый по краям ожог, ветвистый, как трещина на стекле. Он начинался у виска, спускался по щеке, раздваивался у скулы. Похож на дерево. Или на реку. Карт, написанная молнией на коже.

Мать коснулась его пальцами.

Пальцы чуть дрогнули – не от отвращения, от чего-то другого.

Она видела такие шрамы раньше. На муже. На соседях. На тех, кто вернулся. И на тех, кто умер.

– Шрам останется навсегда, – сказала она тихо.

Голос её был ровным. Констатация факта. Не жалость, не сожаление – просто правда.

– Зато живой, – ответил Шарль.

Мать смотрела на него долго. Очень долго.

В её глазах было столько всего, что Шарль не мог прочитать. Гордость? Страх? Облегчение? Печаль?

Может, всё сразу.

Потом она кивнула – коротко, резко, как отрубила – и шагнула в дом.

– Заходи. Есть будешь?

Разговор окончен. Хватит эмоций. Дело.

Из-за его спины вынырнула Ализе.

Бесшумно, как кошка. Она умела так ходить – тихо, незаметно. Научилась, подслушивая взрослых, выпрашивая истории у матросов на причале.

Рыжие волосы торчали в разные стороны, веснушки на лице казались ещё ярче, чем днём на площади.

Она пыталась держаться сдержанно – при матери не забалуешь, – но глаза её горели так, что, казалось, освещали весь тёмный коридор.

– Эй, Шарль, – обратилась она.

Голос старалась сделать равнодушным. Взрослым. Но не получалось.

И тут же, не выдержав, дёрнула его за рукав:

– Ты правда Синюю поймал?

Пальцы вцепились в ткань куртки, горячие, дрожащие от возбуждения.

– Правда, – усмехнулся Шарль.

Глаза Ализе стали размером с те монеты, что только что уплыли за пазуху матери.

– И как?! Расскажи! Она правда синяя? Правда быстрая? Правда кусается? Ты её сетью ловил или руками?!

Вопросы сыпались, как горох из порванного мешка.

Шарль рассмеялся – впервые за весь день. По-настоящему. Не из вежливости, не чтобы скрыть страх – просто от души.

– Потом расскажу, – сказал он. – За едой.

Ализе надулась, но отпустила рукав.

За едой мать молчала.

Это было её правило: сначала дело, потом разговоры. Поел – работай. Поработал – поешь. Заслужил отдых – отдыхай. Не заслужил – работай дальше.

Никаких разговоров за столом. Еда – священна. Её нельзя тратить на болтовню.

Шарль ел похлёбку – жидкую, но горячую.

В ней плавали кусочки мяса птицы – серые, жёсткие, но съедобные. Это была плоть гром-птицы, пойманной неделю назад. Мать вымочила её в уксусе, отварила с травами – получилось сносно.

Морковь, картофель – тепличные, мелкие, невкусные. Лук репчатый – острый, ядрёный, от него слезились глаза.

Но горячая. Домашняя. Самая лучшая в мире.

Шарль чувствовал, как тепло разливается по телу.

Желудок, пустой после полёта, сжимался, принимал еду жадно, благодарно. Руки согревались над миской. Пар поднимался к лицу, влажный, пахнущий домом.

Я дома. Я жив. Я в безопасности.

Хотя бы на одну ночь.

Ализе сидела напротив и не сводила с него глаз.

Она даже ложку в рот несла, не глядя, промахивалась, проливала на стол. Похлёбка текла по подбородку, капала на платье. Она не замечала.

Смотрела на брата, как на героя. Как на того, кем хочет стать.

Она не знает. Не понимает. Думает, это слава. Приключения. Деньги.

Не знает, что это страх. Боль. Смерть, которая ходит рядом каждую секунду.

И хорошо, что не знает. Пусть останется ребёнком ещё немного.

Мать закончила есть первой.

Вытерла руки о фартук – грубый, серый, латаный. Посмотрела на детей. Подождала, пока Шарль доест.

– Сходите к дяде Эмилю, – сказала она. – Возьмите муки. Мешок, не меньше. И к сапожнику – твои сапоги, Шарль, снова прохудились. Небось, в небе их не бережёшь.

Голос ровный, деловой. Список задач. Никаких эмоций.

– Они не для береженья, мам, – ответил Шарль.

Мать вздохнула. Тяжело. Как вздыхают, когда понимают, что спорить бесполезно.

– Идите, – махнула рукой. – Эмилю скажите – отдам через неделю. Он знает.

Ализе уже подскочила, вцепившись в рукав брата так, будто боялась, что он растворится в воздухе.

– Идём, идём! – тараторила она. – Мне Эмиль обещал конфету показать! Настоящую! Из Версе!

– Идите, – повторила мать.

Она смотрела им вслед – долго, пока они не скрылись за дверью.

Потом вздохнула снова. Сгорбилась. Опустилась на стул.

Лицо её, строгое при детях, вдруг осунулось. Постарело на десять лет за секунду. Она достала мешочек из-за пазухи. Высыпала монеты на стол. Считала медленно, шевеля губами.

Хватит на месяц. Может, на полтора. Если экономить.

Улицы Тенебра Ализе знала лучше, чем свою ладонь.

Она тащила брата через проходы между домами, где взрослому пришлось бы протискиваться боком, а она проскальзывала легко, как ящерица.

Короткие ноги стучали по булыжникам – быстро, уверенно. Рыжие волосы развевались, цеплялись за верёвки с бельём. Она не замечала.

– Смотри, – говорила она, показывая на булочную. – Очередь длиннее, чем в прошлый раз.

Шарль остановился. Посмотрел.

У продуктого прилавка стояла очередь – человек двадцать, может, тридцать. Молчаливая, унылая. Люди кутались в рваные тряпки, топтались на месте, пытаясь согреться.

– Мама говорит, цены на муку подняли, – продолжала Ализе. – Теперь лепёшки только по праздникам.

Раньше каждый день. Теперь – по праздникам. Скоро будет – никогда.

Люди в очереди стояли хмурые. Никто не смеялся. Никто не разговаривал.

Шарль видел их лица. Усталые. Голодные. Злые.

Они работают с рассвета до заката. Драят полы, таскают мешки, чинят крыши. Но еды всё меньше. Света всё меньше. Надежды всё меньше.

Сколько они ещё выдержат?

– А свечи? – спросил он тихо.

– Ещё хуже, – Ализе понизила голос, будто боялась, что кто-то услышит. – Теперь жжём одну на комнату. Вечером сидим все вместе, чтобы света хватало. Мама говорит, так экономнее, чем тратить электроэнергию.

Они прошли мимо рынка.

Торговки сидели за прилавками – старые женщины в чёрных платках, с лицами, похожими на печёные яблоки. Морщинистые, коричневые, высохшие.

Товара было мало. Несколько луковиц. Вяленая рыба. Мешок картофеля – мелкого, зелёного, с глазками.

Торговки, завидев форму Шарля, замолкали. Провожали взглядами. Потом начинали шептаться.

Ализе навострила уши. У неё слух был острый, как у кошки.

– …опять налог подняли… Дюге Труэн… Версе сосёт из нас последнее…

Она не всё понимала, но запоминала. На всякий случай.

Может, пригодится. Когда вырасту. Когда пойду в небо.

Когда они отошли подальше, Ализе спросила:

– Шарль, а почему они так говорят? Про Версе?

Голос тихий, серьёзный. Не детское любопытство – взрослый вопрос.

Шарль вздохнул. Остановился. Присел на корточки, чтобы быть на уровне глаз сестры.

Объяснять ей политику – тяжело. Но если не объяснит он, объяснит кто-нибудь другой. И неизвестно ещё, как.

– Мы охотимся, – начал он медленно, подбирая слова. – Привозим жемчуг. Версе – город наверху. Они дают нам свет, защиту, право летать. А мы платим им жемчугом. Большая часть уходит им. То, что остаётся – нам. – Пауза. – А теперь они хотят забирать ещё больше.

Ализе нахмурилась. Думала.

– А если не платить?

Вопрос простой. Детский. Но страшный.

Шарль усмехнулся горько.

– Тогда они перестанут давать защиту и запретят торговлю с нами. Энергия исчезнет. Теплицы погаснут. Еда кончится. Люди умрут с голоду. – Он провёл рукой по волосам сестры. – Версе держит нас за горло, Ализе. И мы ничего не можем сделать.

Ализе замолчала.

Она смотрела на брата – долго, серьёзно. Потом кивнула. Один раз. Медленно.

Запомнила. Поняла. Не простила.

У дяди Эмиля было шумно.

Дверь лавки скрипнула – петли ржавые, давно не смазанные. Запах ударил в нос мгновенно: специи, мука, сушёная рыба, что-то сладкое.

Лавка пропахла специями так, что у Шарля защипало в носу.

Корица, перец, кардамон – редкость для Тенебра. Эмиль торговал с гостями города и поставщиками из Версе, покупал остатки, перепродавал втридорога. Но люди брали. Потому что жизнь без специй – не жизнь. Это выживание.

Сам Эмиль – толстый, лысый, с хитрыми глазами – сидел за прилавком, перебирая зёрна кофе.

Увидев форму Casse-Cous, он расплылся в улыбке. Широкое лицо раздалось, как тесто. Глаза исчезли за щеками.

– О, герой вернулся! – затараторил он, вскакивая. – Как охота? Как добыча? Много ли синих взяли?

Голос его был громким, назойливым, как у базарной торговки. Руки шевелились, жестикулировали, хватали воздух.

Шарль открыл рот, чтобы ответить—

Дверь лавки скрипнула второй раз.

На пороге появился Арно.

Эмиль аж подпрыгнул на месте. Складки на животе заколыхались, как желе.

Лицо его расплылось в такой улыбке, что глаза совсем исчезли за щеками.

– Капитан! – всплеснул он руками. – Какая честь! Чем обязан? Свежие лепёшки? Специи? У меня есть корица, только вчера привезли, лучшая в Тенебре!

Тараторил, как заведённый. Руки трясли, показывали, хватали товар с полок.

Арно усмехнулся, снял шляпу и отряхнул её о колено.

Капля воды упала на пол – где-то наверху прохудилась крыша, капало с потолка.

– Не специи, Эмиль. Долг.

Он подошёл к Шарлю и хлопнул его по плечу так, что парень чуть не выронил мешок с мукой.

Рука тяжёлая, но дружеская. Шарль почувствовал тепло, разливающееся от прикосновения.

– Помнишь, я обещал? – Капитан наклонился ближе, понизив голос до шёпота, чтобы слышал только Шарль. – Кто загонит Синюю – того угощаю в Тенебре и знакомлю с дочкой пекаря.