Сахарный пепел

Пролог. Семя под снегом

Женева, Дворец Наций, конференц-зал «Монблан». 12 апреля 2023 года, 09:47

За окнами огромного панорамного окна хлопья снега падали на застывшее озеро Леман, и казалось, что весь мир сузился до этой белой, безмолвной пелены. Но внутри зала, где собрались триста делегатов из шестидесяти стран, воздух дрожал от напряжения. На трибуне стоял человек в строгом сером костюме, с лицом аскета и глазами, которые не моргали — профессор Мирон Всеволодович Громов, тот самый, который через несколько лет уйдёт в сибирскую тайгу, чтобы спасать мир иначе. Но сейчас он был всего лишь докладчиком на Климатическом саммите.

— Коллеги, — начал он, и его голос, усиленный микрофонами, звучал сухо и весомо, как треск льда, — мы стоим на пороге необратимых изменений. За последние сто лет население Земли выросло с полутора до восьми миллиардов. К концу века, если ничего не изменится, нас будет одиннадцать с половиной. Каждый новый миллиард — это не просто цифра. Это миллиард ртов, которые дышат, миллиард тел, которые потребляют, миллиард пар ног, которые топчут почву. Выбросы углекислого газа выросли вдвое за последние пятьдесят лет. Биоразнообразие сократилось более чем наполовину. Мы используем пестицидов в четыре раза больше, чем в семидесятых. Мы утроили потребление энергии. Мы — опухоль планеты. И опухоль эта растёт экспоненциально.

Он нажал кнопку, и на огромном экране за его спиной появились графики — красные, восходящие линии, похожие на температурные кривые лихорадки. Потом — фотографии: вырубленные леса, мёртвые коралловые рифы, поля, превратившиеся в пустыню. Зал замер.

— Мы должны признать: традиционные методы — сокращение выбросов, возобновляемая энергия, экологическое просвещение — не работают в нужном темпе. Мы не успеваем. Поэтому я предлагаю рассмотреть радикальное, шокирующее решение. Мы должны сократить численность населения. Не через насилие, не через принуждение. Через добровольное снижение рождаемости, через образование женщин, через доступ к контрацептивам. Нам нужно выйти на уровень четырёх миллиардов к концу века. Это единственный способ дать планете восстановиться.

В зале поднялся гул. Кто-то захлопал, кто-то засвистел, кто-то вскочил с места и закричал, что это «зловещий план коварного злодея». Громов поднял руку, призывая к тишине.

— Я знаю, как это звучит. Но я учёный, а не политик. Я оперирую фактами. И факты таковы: без снижения численности мы обречены. Это не вопрос идеологии, это вопрос математики.

Он закончил выступление и сошёл с трибуны. За кулисами его уже ждал человек, который не участвовал в конференции, но внимательно слушал из отдельной ложи — высокий, сухой старик с лицом, напоминающим корень женьшеня, и водянисто-голубыми глазами. Это был Всеволод Святозарович Градов, бывший олигарх, владелец нескольких нефтяных и фармацевтических корпораций. Он подошёл к Громову и протянул руку.

— Профессор, — сказал он с лёгкой улыбкой, которая не касалась глаз, — вы говорили смело. Но вы наивны. Вы предлагаете ждать сто лет и надеяться на добровольность. За это время планета рухнет. Я хочу предложить вам кое-что другое.

Громов нахмурился.

— Я не торгую своими исследованиями.

— Я и не предлагаю торговать, — ответил Градов. — Я предлагаю сотрудничество. Есть группа людей, которые разделяют вашу озабоченность, но считают, что действовать нужно быстрее. Мы хотим создать систему, которая позволит управлять численностью без насилия, но эффективно. Приходите сегодня вечером в отель «Президент», номер 412. Мы поговорим.

Громов колебался, но любопытство взяло верх. Он кивнул.

Женева, отель «Президент», номер 412. 22:00

Громов вошёл в просторный номер, который был превращён в импровизированный зал заседаний. За круглым столом сидели пять человек. Кроме Градова, он узнал женщину-математика, которая выступала на той же конференции с докладом о демографических моделях — она представилась как Алиса, но он знал её настоящее имя: Инесса Валерьевна Григорьева. Рядом сидел артист с лицом вечного страдальца — Пьеро, в миру Арсений Мельников. Чуть дальше — молчаливый инженер с планшетом, который писал текст на экране, оказалось, что он глухонемой. Это был Артемон. И женщина с платиновыми волосами, искусствовед из Эрмитажа, которую они звали Мальвина.

Градов жестом пригласил Громова сесть.

— Мы представляем собой неформальный клуб, — начал он. — Нас объединяет одна идея: мы должны спасти планету. Не через полумеры, а через решительные действия. Вы, профессор, предоставили научную базу. Мы предоставим ресурсы, технологии и… свободу от бюрократии.

Громов насторожился.

— Что вы имеете в виду?

— Мы не можем ждать сто лет, — вмешалась Алиса. — Даже ваши четыре миллиарда — это слишком много для устойчивого развития. Оптимальная численность, с точки зрения ресурсов и управляемости, — один миллиард. Золотой миллиард. Люди, которые будут жить в гармонии с природой, без лишних ртов, без избыточного потребления.

Громов побледнел.

— Вы говорите о геноциде.

— Мы говорим о хирургии, — мягко возразила Мальвина. — Рак удаляют нежно, но решительно. Мы хотим сделать процесс эстетичным, безболезненным, даже красивым. Люди не должны страдать. Они должны перейти в новое состояние — стать частью вечного цикла.

Громов встал.

— Я не буду участвовать в этом. Я учёный, а не убийца.

Градов тоже поднялся, но его голос был спокоен.

— Вы уже участвуете, профессор. Ваши исследования — это наш фундамент. Мы будем действовать с вами или без вас. Но если вы останетесь с нами, вы сможете контролировать процесс, гарантировать, что он будет гуманным. Если вы уйдёте — мы сделаем всё сами, и тогда никто не поручится за последствия.

Громов смотрел на них долгую минуту. Он видел фанатизм в их глазах, но видел и страх — страх перед катастрофой, которую человечество несёт само себе. Он глубоко вздохнул.

— Я согласен. Но я буду работать над альтернативными методами. Если я найду способ обойтись без сокращения населения, я его использую.

Градов улыбнулся.

— Договорились. Но пока мы будем готовить почву. Мы начнём с создания системы «Чистого воздуха» — это будет наша первая фаза. А вы, профессор, поедете в Сибирь, изучать торфяники. Говорят, там можно найти следы древних демографических катастроф. Возможно, они подскажут нам, как сделать процесс естественным.

Громов кивнул, чувствуя, как в его душе замерзает что-то важное. Он знал, что связался с чудовищами, но он тоже хотел спасти мир. И это желание оказалось сильнее страха.

Швейцария, поместье Градова, 15 апреля 2023 года, 23:00

Градов стоял у камина в своём горном шале. Рядом с ним стояли все те же пятеро. На столе лежала карта мира, где красными точками были отмечены будущие станции очистки воздуха.

— Мы начнём с малого, — говорил Градов. — Сначала — «Чистый Эфир», система распределения обогащённого воздуха. Люди привыкнут к нему, полюбят его. Затем, когда мы захватим власть, мы сможем менять состав воздуха, делая его… летальным для лишних. Никаких пуль, никаких газовых камер. Только тихая, красивая смерть в окружении орхидей.

Мальвина улыбнулась.

— Я уже разрабатываю дизайн капсул для Перехода. Они будут прозрачными, с подсветкой. Тела будут покрываться кристаллической коркой — мы назовём это «Сахарный пепел». Это будет искусство.

— Хватит искусств, — прервал её Пьеро. — Нужно думать, как внедрить наших людей в правительства, как перехватить управление медиа.

— Уже работаю, — ответила Алиса. — Мы внедрим нейро-интерфейсы, которые позволят нам контролировать эмоции толпы. Это будет незаметно, мягко.

Градов подошёл к окну. За стеклом бушевала метель, заметая следы, как их собственное прошлое.

— Мы должны взять псевдонимы, — сказал он. — Настоящие имена не должны всплывать. Я буду Карабасом — властным, жестоким, но справедливым. Алиса — Лиса, хитроумная, расчётливая. Пьеро — печальный, но вдохновляющий. Мальвина — художник. Артемон — инженер. Мы станем персонажами сказки, но сделаем её реальностью. Золотой ключик — это не волшебство, это технология, которая откроет нам дверь к новой эре.

Он взял со стола модель золотого ключа, отлитую из бронзы, и сжал её в руке.

— Мы спасём планету, даже если для этого придётся пожертвовать восемью миллиардами. Это наша миссия. Мы не убийцы, мы секаторы. Помните об этом.

Они подняли бокалы с шампанским, и в их глазах горел тот холодный огонь, который способен сжечь мир ради его же спасения.

Сибирь, болота Ханты-Мансийского округа, июль 2024 года

Громов стоял по колено в торфяной жиже и вынимал из глубины образец грунта. Рядом с ним работали лаборанты из Новосибирского университета. Он уже год жил в тайге, изучая древние угли. Находка, которую он только что извлёк, была необычной — чёрный кусок, пропитанный смолой, с вкраплениями какого-то сияющего вещества.

— Профессор! — крикнул его ассистент. — Мы нашли частотную аномалию. Этот уголёк содержит микроорганизмы, которые не описаны в литературе. Они способны превращать углерод в кристаллы.

Громов посмотрел на чёрный камень, и в его душе теплилась надежда. Если эти бактерии существуют, возможно, они смогут связать избыточный углерод без сокращения населения. Он осторожно упаковал образец и отправил его в лабораторию.

Но он не знал, что Карабас уже получил отчёт об этой находке. Через месяц в Москву прилетит курьер с требованием: «Профессор, мы забираем все образцы. Ваши исследования теперь под грифом «Секретно». Вы будете работать на нас». Громов подчинится, потому что у него не будет выбора. Но втайне он продолжит свои поиски — и через три года он создаст ту самую ампулу с бактериями, которую позже передаст Буревестнику.

А пока, стоя на болоте, он смотрел на бескрайнюю тайгу и думал: «Есть ли у человечества шанс, или мы обречены, истреблять друг друга ради выживания?» И тайга молчала, давая ему лишь свой ответ — ветер, дождь и запах гниющей листвы.

Москва, Кремль, 1 сентября 2025 года

В оранжерее, ещё не оборудованной, но уже огороженной высоким забором, Карабас стоял с картой и говорил по защищённой линии:

— Мы готовы. Станции построены. Маски распределены. Пьеро готовит первый эфирный блок. Через месяц мы начнём «санацию» в тестовых регионах. Люди уже привыкли к «Чистому Эфиру» — они не знают, что он содержит компоненты, которые ослабляют их иммунитет к «Переходной смеси». Мы ударим, когда они не будут готовы.

Голос Алисы из динамика ответил:

— Есть риск утечки. Я внедрю протоколы, чтобы любые изменения в системе требовали моего подтверждения.

— Хорошо, — сказал Карабас. — Артемон, ты готов?

Глухонемой инженер напечатал на планшете: «Готов. Нанороботы установлены. Система дозирования работает».

Карабас кивнул и выключил связь. Он посмотрел на первый посаженный синий орхидей — мутант, который должен был символизировать чистоту и красоту новой эры.

— Через год, — прошептал он, — мир станет другим. Чистым. И мы будем его богами.

Москва, Библиотека имени Ленина, 10 мая 2026 года

В подвальном хранилище, где ещё не ступала нога санитаров, молодой человек с живыми глазами листал старые книги по истории революций. Он носил на груди майку с портретом Горького, потому что в ней ему казалось теплее. Его звали Остап Ветров, но друзья уже начинали звать его Буревестником. Он только что нашёл дневник участника Февральской революции и читал строчки:

«Толпа не поднимается от голода. Она поднимается от отвращения к власти, когда власть становится слишком красивой».

Он поднял глаза на стеллажи, за которыми слышалось шевеление других людей — таких же, как он, ищущих правду в пыльных архивах. Он знал, что надвигается что-то страшное, что «Чистый Эфир» — это не дар, а клетка. И он решил, что не даст запереть себя.

За окном Библиотеки падал снег — последний снег старого мира. А где-то в Кремле, в стеклянном дворце, Карабас уже отдавал приказ начинать «санацию» Первого Московского района.

Пролог заканчивался, и начиналась история, в которой воздух стал оружием, а ключики — символами порабощения. Но уже пробивался первый слабый луч — тот, что принесёт Буревестник.

***

Ибо сказано в древних книгах: «Кто дышит ложным воздухом, тот не познает свободы. Но кто ищет правду в каждом вдохе, тот обретёт крылья».

Глава первая. Сахарный пепел

Москва, Кремль, Аптекарский огород. 12 августа 2026 года, 06:47

Утро вступало в столицу не спеша, с опаской, как зверь, наученный осторожности. Оно пробивалось сквозь тройное бронированное стекло оранжереи, преломляясь в хрустальных подвесках люстр, в гранях ваз из горного хрусталя, в зрачках человека, стоявшего у панорамного окна. Этот человек не замечал рассвета. Он видел не свет, а его спектральный состав, не золото шпилей, а тепловое излучение камня. Он был стар, но не дряхл — выточенный из реликтового дуба, с кожей, напоминающей пергамент, на которой каллиграфическим почерком времени были начертаны морщины. Его звали Всеволод Святозарович Градов. Для человечества, которое ещё не знало своего приговора, он был Верховным Хранителем Экологического Баланса. Для тех, кто сидел рядом с ним в этом стеклянном гробу, — просто Карабас.

Карабас не любил утро. Утро было временем слабых, тех, кто просыпается с надеждой. Он просыпался с цифрами. Три голографические сферы парили над столом из чернёного дуба, вращаясь в такт его дыханию — дыханию, которое стало самым дорогим ресурсом на планете. В первой сфере пульсировало алое число: 8 312 456 789. Каждую секунду оно росло на несколько единиц. Во второй — график, похожий на восходящую кривую лихорадки, предсказывал цифру 11,4 миллиарда к концу века. Третья сфера была пустой. Она ждала. Она должна была показать 1 000 000 000. Идеал. Порог, за которым человечество переставало быть биомассой и становилось симфонией.

— Посмотри на эти приросты, Алиса, — произнес Карабас, не оборачиваясь. Голос его звучал сухо, как треск углей в камине, но в этом треске слышалась сталь. — Ежесекундно. Как деление раковых клеток. И они называют это жизнью.

Из тени оранжереи, где среди листьев-мутантов с синими прожилками прятались датчики климата, выступила женщина. Она была одета в строгий костюм цвета перемолотого пепла, без единого украшения, даже без заколки в седых, гладко зачёсанных волосах. Её лицо — аскетичное, с выступающими скулами и тонкими, сжатыми в нитку губами — не выражало ничего, кроме калькулирующего внимания. Лиса Алиса. В прошлом — математик-демограф, лауреат премий, которые теперь отменили как «буржуазный пережиток». Она подошла к столу и коснулась кончиками пальцев первой сферы. Число на мгновение остановилось, затем дернулось вновь.

— Восемь миллиардов триста двенадцать тысяч четыреста пятьдесят шесть, — прошептала она с отвращением. — Меньше, чем вчера. Но только потому, что мы провели плановую санацию в трёх агломерациях. Завтра будет снова рост, если не ускорить темп.

Она перевела взгляд на вторую сферу.

— Прогнозные модели AI уверены: при текущей рождаемости, даже с учётом наших «корректировок», к 2100 году нас будет 11,4 миллиарда. Это означает крах углеродного цикла за шестьдесят лет до расчётного срока. Азотный кризис начнётся раньше. Фосфор кончится через двадцать лет. Воздух — через двенадцать, если считать по качеству.

Карабас медленно повернулся. Его глаза — водянисто-голубые, с красными прожилками сосудов, — уставились на неё с той ледяной ясностью, которая была страшнее любого крика.

— Значит, мы не ускоряем темп, Алиса. Мы меняем методику. Та глупая возня с «добровольной стерилизацией» и «образовательными программами для женщин» — это уловки для слабаков. Мы не можем ждать двести лет, как предлагали те учёные из швейцарских подвалов. Мы должны сделать это сейчас. Сейчас, когда ресурсы позволяют нам нанести хирургический удар.

Он щёлкнул пальцами. Сферы исчезли, сменившись картами Земли. Сначала — идеальный шар, голубой и зелёный, каким его видели космонавты шестьдесят лет назад. Затем изображение начало деформироваться: леса становились серыми пятнами, океаны — мутно-жёлтыми, атмосфера — буро-оранжевой, как дым от лесных пожаров. Наложились графики: выбросы CO₂ за пятьдесят лет выросли в два раза, биоразнообразие упало на пятьдесят три процента, потребление энергии — в три с половиной раза, добыча ископаемых и пестицидов — в четыре с лишним.

— Мы — раковая опухоль, — сказал Карабас, и голос его стал громче, пророческим. — Опухоль, которую богатенькие Буратинки, как нас назвали в своём тупом интернет-фольклоре, должны удалить. Но удалить не скальпелем, а искусством. Мы не палачи. Мы — садовники. Мы — секаторы, которые обрезают гнилые ветви, чтобы ствол зацвёл.

— Эстетика, — вставила Алиса, подходя к столу и беря в руки пульт управления климатом оранжереи. Она увеличила подачу кислорода на два процента, чтобы мозги работали чётче. — В этом ключевое отличие нашего плана от всех предыдущих попыток регулирования численности. Мао, Пол Пот, даже Гитлер — все они действовали грубо, примитивно. Они убивали, чтобы устрашать. Мы убиваем, чтобы возвысить. Жертва должна быть прекрасной.

Она вывела на экран изображение капсулы, в которой час назад была проведена «санация» первого «носителя избыточной биомассы». Тело лежало в позе покоя, покрытое белой кристаллической коркой, словно статуя из карамели.

— Сегодня мы покажем «Сахарный пепел» в прямом эфире. Семья Птицыных. Профессор и музыкант. Они прятали детей-нулей. Идеальный пример: образованные, но морально дефективные. Их переход будет эталонным.

В этот момент мягко, почти неслышно, открылась дверь оранжереи. Вошёл третий член Совета — тот, кого в узком кругу звали Пьеро. Настоящее его имя было Арсений Платонович Мельников, но от него осталась лишь маска — лицо вечного страдальца, с тонкими бровями и влажными глазами, которые умели выражать сострадание и холод одновременно. Он был нейро-интерфейсером, специально обученным модулировать эмоциональные состояния толпы через инфразвук и микроволны. На груди у него, поверх белоснежной рубашки, висел золотой ключик — такой же, как у Карабаса и Алисы. У каждого из них был свой. Символ власти, которую они черпали из старой сказки, переписанной на новый лад.

— Всеволод Святозарович, — Пьеро говорил певуче, с актёрскими модуляциями, — площадь заполнена на семьдесят процентов. Ожидаем миллион двести тысяч зрителей офлайн и триста миллионов онлайн. Сеть транслирует с задержкой в двенадцать секунд — так безопаснее для нашей модерации. Толпа настроена позитивно: утро, выдача пайков, «Чистый Эфир» раздали на входе. Настроение — ожидание чуда.

— Чуда? — переспросил Карабас с лёгкой усмешкой. — Что ж, они его увидят. Чудо превращения биомассы в красоту. Иди, Арсений, включи свой голос. Мы должны слышать тебя на каждом углу, в каждой норе. Пусть они знают: их правительство заботится о них, заботясь о планете.

Пьеро поклонился, почти театрально, и вышел. Через минуту его лицо и голос заполнили все экраны города. Карабас остался с Алисой. Он подошёл к окну, откуда открывался вид на Красную площадь, запруженную серыми комбинезонами. С высоты они казались муравьями, но муравьями, которых можно пересчитать, взвесить и разложить по категориям.

— Ты помнишь, что сказали те сибирские исследователи? — спросил он, не оборачиваясь. — Те, что нашли угли в торфяниках. Частота пожаров упала до нуля восемьсот лет назад. Тогда вымерла половина населения Евразии. Чёрная смерть. А планета выдохнула. Леса поднялись. Углерод связался. Климат стабилизировался. Это был естественный секатор.

Алиса кивнула, хотя он не мог видеть её жеста.

— Да. Но тогда это была случайность. Мы сделаем это осознанно. Мы повторим Чёрную смерть, но не как болезнь, а как гигиену. Мы не ждём мутаций вируса — мы сами создадим экологический фактор. Воздух — это наше оружие, Всеволод. Не газ, не пули. Мы заставим их задыхаться от избытка чистоты.

— Тихо, — остановил её Карабас. — Не нужно произносить это вслух. Иди. Садись рядом со мной на балкон. Мы будем наблюдать за спектаклем.

Они вышли на небольшой балкон, пристроенный к оранжерее. Отсюда была видна не только площадь, но и Соборная площадь Кремля, где уже были установлены две прозрачные капсулы. Они сверкали на солнце, как гигантские мыльные пузыри. Вокруг них суетились люди в белых скафандрах — санитары Перехода, как они себя называли.

Красная площадь, 08:00

Толпа гудела. Это был не ропот недовольства, а скорее жужжание огромного улья, который ждёт, когда матка даст сигнал. Люди стояли плотно, плечо к плечу, но не соприкасались — дистанция в двадцать сантиметров строго контролировалась струями холодного воздуха из вентиляционных люков в брусчатке. Каждый квадратный метр площади был зоной комфорта, но комфорта тюремного. На головах у большинства были лёгкие мембранные маски — не для защиты от ядов, а для «оптимизации дыхания»: они забирали из выдыхаемого воздуха углекислый газ и возвращали обратно небольшой процент кислорода, экономя ресурс. Ресурс воздуха был так же нормирован, как еда и вода.

На экранах, вмонтированных в стены ГУМа и Исторического музея, засияло лицо Пьеро. Он смотрел на толпу сверху, с купола оранжереи, но камера была настроена так, что казалось, будто он стоит прямо перед каждым человеком.

— Доброе утро, мои дорогие, мои чистые! — голос его лился медовым потоком, модулируя частоты, вызывая у людей лёгкую эйфорию. Некоторые начинали улыбаться сами не зная чему. — Сегодня мы собрались не для того, чтобы скорбеть. Сегодня мы собрались для того, чтобы праздновать. Праздновать Возвращение к Истокам. Праздновать Золотой Миллиард, который мы все вместе построим. Вы, каждый из вас, — кирпичик этого прекрасного здания.

В толпе стояла молодая женщина с ребенком на руках. Звали её Милана, ей было двадцать три года. Она была лаборанткой в «Центре чистой воды», но сейчас, после ночной смены, пришла сюда с трёхлетним сыном Илларионом — потому что так было приказано: явка обязательна для всех категорий «безопасных граждан». Милана смотрела на экран с надеждой и страхом. Она верила, что «Буратинки» — так их называли в кулуарных шепотках, но она боялась даже мысленно произносить это слово — хотят сделать мир лучше. Она видела, как исчезли нищие, как перестали воровать, как очистился воздух в центре. Но вчера её соседка, старуха Фёкла, не вернулась из «профилактического санатория». И соседка не плакала. Соседка застыла с улыбкой, когда санитар объяснил, что «у неё был высокий углеродный след».

— Мама, почему они в стекляшках? — спросил Илларион, показывая пальцем на капсулы, которые были видны на экране. — Там дядя и тётя?

— Это… это представление, сынок, — ответила Милана, прижимая его к себе. — Представление о том, как важно беречь воздух.

Пьеро продолжал:

— Сегодня нам выпала честь наблюдать Переход наших брата и сестры — Милована Захаровича и Заряны Ростиславовны. Они совершили ошибку. Они нарушили главный закон — закон Чистоты. Они прятали под своим кровом тех, кому ещё не место в нашем мире. Но мы не сердимся. Мы их прощаем. И мы даём им шанс стать частью Вечного Цикла. Посмотрите на них! Они уже готовы.

Камера навелась на капсулы. Внутри первой стоял мужчина лет сорока, с распухшим лицом, в изорванной одежде, но с глазами, которые сохранили удивительное спокойствие. Это был Милован Захарович Птицын. Биолог. Его жизнь была посвящена изучению симбиоза грибов и деревьев. За месяц до ареста он опубликовал в подпольной сети статью о том, что даже «лишние» люди могут быть полезны, если использовать их как биореакторы для производства биотоплива. Но он не предлагал убивать. Он предлагал использовать отходы. Этого оказалось достаточно, чтобы его внесли в список «диссидентов».

В соседней капсуле стояла Заряна Ростиславовна, его жена. Она была преподавателем музыки в консерватории, пока консерваторию не закрыли, объявив музыку «излишним нейростимулятором». Она была худой, бледной, но держала спину прямой, как струну. На ней было то же серое платье, что и у всех «санкционированных» женщин, но она умудрилась приколоть к воротнику маленькую брошь — серебряную скрипку. Этот жест был её последним актом неповиновения.

К капсулам подошли два санитара. Они были в герметичных скафандрах с зеркальными шлемами, напоминающими инопланетных насекомых. Один из них поднёс к микрофону планшет и зачитал:

— Милован Захарович, ваша углеродная биомасса определена как избыточная. Вам предоставлено право Перехода с сохранением эстетической формы. Благодарите Совет за эту честь. Вы не умрёте в муках — вы превратитесь в кристалл, который украсит Сад Вечности.