Ворота в Азию

Пролог. Песок, который помнит

Бывает такая тишина, которая не молчит.

Она не похожа на тишину пустой комнаты, где часы тикают громче собственных мыслей. Она не похожа на тишину ночи, когда город спит и только ветер бродит по улицам, трогая ставни и шевеля листву тополей. Эта тишина — другая. Она наполнена. Она тяжелая, как вода в глубоком колодце, и легкая, как утренний туман над степью. Она дышит, она ждет, она помнит.

Тот, кто умеет слушать, услышит в ней голоса. Сначала они приходят издалека, как эхо, потерявшее дорогу домой. Потом они становятся яснее, обретают плоть, тепло, дыхание. Они начинают говорить — не словами, а чем-то более древним. Тем, что было до слов. Тем, что будет после них.

Они говорят о песке.

Песок — это память земли. Он хранит всё. Каждый шаг, каждое дыхание, каждую слезу, каждую каплю крови, пролитую на него. Он не забывает. Он ждет, пока кто-то придет и спросит: «Что ты видел? Что ты слышал? Кто прошел по тебе до меня?»

И песок отвечает.

Он помнит, как здесь, на этой земле, еще до рождения города, до появления рельсов, до того, как человек научился плавить металл и строить дома из камня, — здесь была степь. Бескрайняя, золотая, пахнущая полынью и свободой. По ней шли караваны, везя шелк и специи из далеких земель. По ней скакали всадники, чьи имена уже никто не помнит, но чьи песни все еще звучат в ветре. По ней кочевали целые народы, неся с собой свои богов, свои мечты, свои судьбы.

Он помнит, как однажды, много веков назад, сюда пришел человек. Он был стар, но глаза его горели огнем, который не угасает с годами. Он остановился у реки, которая тогда еще не имела имени, и долго смотрел на воду. Вода была чистой, прозрачной, и в ней отражалось небо. Человек сказал: «Это место будет жить. Здесь будет город. Имя ему будет Арыс».

И песок запомнил это имя.

Он запомнил, как строились первые дома, как забивались первые костыли, как укладывались первые рельсы. Он запомнил запах свежего дерева и горячего металла. Он запомнил голоса людей, которые говорили на разных языках, но понимали друг друга без слов, потому что все они делали одно дело — строили будущее. Он запомнил их лица — уставшие, но счастливые, грязные, но светящиеся изнутри. Он запомнил их мечты, которые они вкладывали в каждый камень, в каждую шпалу, в каждую ноту музыки, которая звучала здесь по вечерам.

Он запомнил ученический оркестр, игравший в пыльном клубе. Скрипки, виолончели, арфа — инструменты, которые казались такими же чужими в степи, как корабли в пустыне. Но они звучали. И в этом звуке было что-то такое, что делало песок теплее, а небо ближе.

Он запомнил войну. Черную, страшную, беспощадную. Он запомнил, как уходили мужчины и как не возвращались. Он запомнил слезы женщин и крики детей. Он запомнил, как музыка не умолкала даже тогда, когда вокруг умирали люди. Потому что музыка была сильнее смерти. Она была тем, что оставалось, когда ничего больше не оставалось.

Он запомнил, как город рос. Как появлялись новые улицы, новые дома, новые лица. Как менялись времена, эпохи, правители. Как одни идеи сменяли другие, как рушилось старое и строилось новое. Но песок не судил. Он только помнил. Он хранил всё — и хорошее, и плохое. Потому что память не выбирает. Она просто есть.

Он запомнил мальчика, который родился здесь в 1957 году, когда поселок только стал городом. Он запомнил, как этот мальчик бегал по его улицам, играл с друзьями, смотрел на проходящие поезда и мечтал уехать далеко-далеко, туда, где, как ему казалось, живет настоящая жизнь. Песок улыбнулся тогда, потому что знал: мальчик еще вернется. Он вернется не для того, чтобы уехать снова, а для того, чтобы остаться навсегда. Чтобы понять, что все, что он искал, всегда было здесь.

Он запомнил, как мальчик вырос, уехал в большой город, поступил в институт. Как он получил задание написать курсовую работу о своем городе и отправился в библиотеки и архивы, чтобы найти факты, даты, имена. Как он нашел не просто факты, а голоса. Голоса тех, кто жил до него. Голоса, которые звали его, шептали ему, просили его: «Расскажи о нас. Мы не хотим уходить в небытие. Мы хотим, чтобы нас помнили».

И песок запомнил, как мальчик превратился в мужчину. Как он начал писать. Как он записывал голоса ушедших, чтобы они не пропали. Как он искал их повсюду — в архивах, в письмах, в дневниках, в воспоминаниях стариков, в музыке, которая все еще звучала в воздухе. Как он нашел их всех — Жиляева, Кузнецова, Ахметжана, Марию Петровну, Замиру, деда Рафаэля, Абдуллу. И как он понял, что все они — часть одного целого, одной песни, одного голоса.

Песок помнит, как мужчина закончил свою работу. Как он стоял на сцене перед сотнями людей и говорил о своем городе, о его людях, о его музыке. Как люди плакали и аплодировали ему. Как они говорили: «Спасибо. Ты вернул нам нашу историю».

Песок помнит всё. Он помнит, как мужчина стал старцем с седой бородой и мудрыми глазами. Как он сидел на скамейке возле вокзала и смотрел на проходящие поезда. Как в его руках была книга, которую он написал много лет назад. Как он открыл ее и прочитал вслух, обращаясь к пустоте:

— Город Арыс — это песок, который поет. Это песок, который помнит всё. Каждый звук, каждое слово, каждое дыхание, когда-либо произнесенное здесь, остается в нем навсегда. И когда мы слушаем тишину, мы слышим эти голоса. Мы слышим всех, кто был до нас. И это — наше наследие. Это — наша ответственность. Это — наша любовь.

И песок снова улыбнулся. Потому что он знал: его голос будет звучать вечно. Пока есть те, кто слушает. Пока есть те, кто помнит. Пока есть те, кто поет.

Арыс — это песок, который поет. Это песок, который помнит всё.

Тот, кто умеет слушать, услышит в нем голоса. Голоса ушедших, которые не ушли до конца. Голоса тех, кто строил, кто жил, кто любил, кто страдал, кто надеялся. Они все здесь. Они ждут, когда их услышат.

Закрой глаза. Прислушайся.

Ты слышишь?

Глава первая. Корни, уходящие в песок

То, что город родился в 1900 году, вместе с железной дорогой, было для Сарымергена Арыстанбекова столь же неоспоримой истиной, как и то, что Земля круглая, а Чимкентский педагогический институт культуры имени Аль-Фараби — лучший в республике. Он вырос в Арыси, и для него, как и для всех, история города начиналась с вокзала. С того самого здания из красного кирпича, где на фасаде, если присмотреться, еще можно было разглядеть царские вензеля, въевшиеся в камень, словно старые шрамы на теле, пережившем войны, революции и, как говорили, даже взрывы на складах боеприпасов, грохот которых до сих пор отдавался в легендах местных старожилов.

Сарымерген родился в 1957 году, ровно через год после того, как Указом Президиума Верховного Совета КазССР поселок был преобразован в город. Он был ровесником городского статуса Арыси, и эта мысль наполняла его странной гордостью, словно он и город росли вместе, дышали одним воздухом, пили одну воду из реки, имя которой носила их общая судьба. В детстве он бегал босиком по горячему асфальту возле вокзала, считал вагоны проходящих составов, слушал, как гудят тепловозы, и думал, что весь мир — это железная дорога, идущая на юг, в Ташкент, и на север, в Москву, куда уезжали старшие братья и откуда привозили диковинные вещи и сладкие, как сон, конфеты в шуршащих обертках.

Но нынче ему, студенту первого курса, предстояло написать курсовую работу. Тему назначил декан, сухой и важный человек с глазами-буравчиками, которые, казалось, сверлили душу насквозь: «Зарождение города, где ты родился, Арыстанбеков». Декан, чье имя Сарымерген никак не мог запомнить — какое-то длинное, сложное, с шипящими на конце, — смотрел на студентов так, будто видел в каждом потенциального предателя, который вот-вот исказит историю партии и советского народа. «В архивы, — приказал декан, — только в архивы. Официальные документы. Никаких бабушкиных сказок, слышите? Мы строим светлое будущее на фундаменте исторической правды».

Сарымерген, или, как звали его друзья, Сары, был потомком древнего рода. Его отец, человек неграмотный, но с цепкой памятью, какой обладают только те, кто не доверяет бумаге, всегда говорил, что их род ведётся от самого Арыса, прародителя казахов, от которого пошли три сына — Ак Арыс, Жан Арыс и Бек Арыс. «Мы не с вокзала, сынок, — любил повторять отец, когда они сидели вечерами во дворе, глядя на звезды, которые в степи были такими крупными, что казалось, до них можно дотянуться рукой. — Мы из древности. Из тех времен, когда ни рельсов, ни паровозов и в помине не было. Когда люди на лошадях скакали, и река Арыс была для них как мать». И хотя от этого утверждения разило сказкой, в нем была та самая правда, что живет не в датах, а в крови, в запахе полыни, в привкусе кумыса, в мелодии кюя, которая передавалась от деда к внуку через струны домбры, не спрашивая разрешения у партийных функционеров.

Имя Сарымерген — "меткий стрелок", "охотник" — он носил с гордостью, чувствуя себя последним звеном в длинной цепи предков, которые пасли отары, кочевали по долинам, били врагов и пели песни, от которых сердце сжималось и разрывалось одновременно. Он не был высоким, этот Сарымерген, и не был особенно сильным. Но в его глазах горел тот самый огонь, который, говорят, был у его деда, сражавшегося в Гражданскую войну и пропавшего без вести где-то в песках Кызылкумов. Огонь этот достался ему не по наследству, а по праву — право задавать вопросы, на которые никто не хотел отвечать.

Он начал, как и все, — с официальной версии. В областном архиве пахло сыростью и затхлостью, а пыль на папках стояла такая, что можно было писать пальцем. Хранительница архива, тетя Рая, женщина с лицом, изрезанным глубокими морщинами, словно карта древней местности, и с голосом, который скрипел, как несмазанная дверь, смотрела на него с подозрением. «Студент? — переспрашивала она, поправляя очки на цепочке. — А что тебе, студент, в наших залежах нужно? Ты бы лучше в библиотеку партийной литературы пошел. Там все чистенько, аккуратненько, без этих ваших "исторических изысков"».

Но Сарымерген уперся. Он переписывал даты: 1900 год, начало строительства магистрали Оренбург – Ташкент. Отвод земли для строительства бараков. 1905 год. Распределение 45 участков среди подрядчиков и лавочников. Он переписывал и переписывал, пока чернила в его ручке не начали заканчиваться, а пальцы не покрылись синими пятнами, от которых потом было не отмыться. Он наткнулся на трогательное прошение аптекаря из Ташкента Авраама Сендерович-Циперсона об открытии аптеки — «покорнейше прошу разрешить открытие сельской аптеки при железнодорожной станции Арыс, дабы служить делу здравоохранения простого люда». Буквы были выведены каллиграфическим почерком, с завитушками, словно сам аптекарь боялся, что его прошение выкинут, если оно будет некрасивым.

Все это было историей, но историей чужой, скучной, словно пересказ учебника по краеведению за пятый класс. В этих бумагах не было запаха пыльных улиц Арыси, не было гомона базара, где по субботам собирались люди со всех окрестных аулов, не было криков торговцев, продающих спелые дыни, от которых тек сок по подбородку, оставляя липкие следы. В этих бумагах не было его города.

— А до вокзала? — спросил он однажды за чаем у старого железнодорожника, дяди Касыма, который проработал на станции полвека. — Что было до всего этого?

Старик, чьи руки помнили еще паровозные рычаги, а глаза видели, как на станции останавливался сам Михаил Калинин — Всесоюзный староста, человек с лысиной и густыми усами, о котором писали в газетах, — посмотрел на Сарымергена с таким видом, будто тот спросил его, есть ли у него рога или он умеет летать.

— До вокзала? — переспросил дядя Касым, хитро щурясь и почесывая седую, как ковыль, бороду. — А ничего и не было, сынок. Степь, да река Арыс. Вон, в журнале писали: "Какой жалкий вид имеет здесь эта гроза тракта!". Мелочь, ручеек. Но вот в 1893-м, до того как рельсы сюда пришли, на месте города уже была почтовая станция. Стояла. И, говорят, один русский барин, этнограф, проезжал тут, Иван Иванович Гейер, и описал все. Правда, я сам не читал.

Это был первый звоночек. Маленький, почти незаметный, но он прозвенел в голове Сарымергена, как тот самый колокольчик на шее верблюда, который слышен за много верст в безмолвной степи. Сарымерген полез в старые газеты, в обрывки воспоминаний, которые хранили в своих сундуках бабушки, — сундуках, обитых железом, с тяжелыми замками, ключи от которых веками передавались от матери к дочери. Он начал писать письма. Не в официальные инстанции, которые требовали гербовых печатей и трех подписей, а тем, кого называли "последними из могикан" — старикам, которые еще могли помнить рассказы своих отцов и дедов.

Сначала он писал соседям, родственникам, которые разъехались по всей области. Потом — случайным знакомым, которых встречал в поезде, когда ездил домой на каникулы. Потом — совсем незнакомым людям, чьи имена находил в старых списках жителей. «Уважаемый...» — начинал он каждое письмо, выводя буквы с особой тщательностью, и объяснял свою просьбу: расскажите все, что слышали от родителей, от дедов, от тех, кто жил здесь до того, как пришли рельсы. Он писал вечерами в общежитии, когда соседи по комнате уже спали и только слышно было, как тикают настенные часы да ветер за окном воет, словно волк в степи.

Ответы приходили медленно, как караваны из далеких земель. Сначала — несколько строк, неразборчивым почерком, на клочках бумаги, вырванных из тетрадей. Потом — длинные, подробные письма, от которых пахло табаком, дымом от печек, и чем-то еще — теплом, памятью, жизнью, которая утекает сквозь пальцы, как вода Арыса в сухой летний день.

Оказалось, что жизнь в Арыси кипела и до того, как первый паровоз пронзил тишину степи своим гудком — протяжным, гортанным, от которого дрожали стекла в домах и птицы взлетали с земли, испуганные невиданным чудовищем из железа и пара. Жизнь была другой — неспешной, глубокой, как колодцы, вырытые вручную на глубине десяти-пятнадцати метров, где вода была холодной, прозрачной и сладкой, как слеза ребенка. В этих колодцах отражалось небо, и казалось, что если заглянуть достаточно глубоко, можно увидеть древние времена.

Один из его респондентов, девяностолетний аксакал по имени Шарип, выживший из ума настолько, что иногда путал Сарымергена со своим погибшим на войне сыном, однажды в бреду пробормотал, сидя на топчане в своей прокуренной мазанке: «Там, где сейчас вокзал... там были пески. Белые пески, сынок, как сахар. А до песков была школа. Не для всех — для немногих. Для тех, кто сеял хлеб не только в степи, но и в головах. Мы, говорит, не просто дорогу строили. Мы — будущее строили». Шарип замолчал на несколько минут, и Сарымерген уже думал, что старик уснул, но тот вдруг открыл глаза и добавил: «Музыка была. Я помню, как скрипка играла... Где сейчас та скрипка? Украли? Или сгорела?»

Эти слова засели в мозгу Сарымергена, как заноза. Школа. Музыка. Пески. Он не мог понять, как это все соединялось в единую картину, но чувствовал, что здесь скрыта какая-то правда, которую официальная история стыдливо обходит стороной, как грязную лужу на чисто выметенной улице.

Он отправился в областной архив во второй раз, вооружившись не только тетрадью, но и терпением, которого у него, казалось, было больше, чем у других студентов. Тетя Рая встретила его с тем же подозрением, но он был настойчив, как муха, жужжащая в летний зной. Он копался в папках за 1918-1920 годы, трогая бумаги, которые никто не трогал десятилетиями. Пальцы его чернели от пыли, но он не останавливался.

И вот, когда он уже почти отчаялся, он нашел это. В папке с подгнившими краями, где бумаги были сложены в беспорядке, словно кто-то торопился и не успел разложить их по алфавиту. Записка, адресованная в краевой Комитет Р.К.П., датированная 16 августа 1919 года. Он прочитал ее один раз, два, три — и каждый раз строки расплывались перед глазами, словно он смотрел на них сквозь воду. А потом он перечитал их вслух, шепотом, боясь, что тетя Рая услышит и отберет драгоценный документ.

«...в поселке есть «народная консерватория, школа живописи, имеется также свой собственный ученический оркестр, который играет вполне удовлетворительно»... «Ощущается страшный недостаток в пианистах, отчего дело музыкальное страдает сильно. Заведующий отделом образования просил меня содействовать перед Комиссаром Образования Республики об откомандировании в Арысь одного пианиста».

Сарымерген замер. Пианисты. В Арыси. В том самом Арыси, который был для него просто узловой станцией, городом двух вокзалов — Арыс-1 и Арыс-2, — местом, откуда уезжают, где пахнет соляркой и углем, где по ночам слышны гудки поездов, идущих в Ташкент и обратно. Он читал эти строки снова и снова, пытаясь представить: пыльная улица, где сейчас магазины и парикмахерские, и вдруг — звуки фортепиано. Маленький оркестр. Школа живописи.

Он представил их: инженеров, уставших от степных ветров, от бесконечной жары и от этой древней земли, которая не хотела сдаваться русским переселенцам, но жаждавших красоты, как путник в пустыне жаждет воды. Подрядчиков, которые ворочали миллионами — годовой оборот Арыси в 1910 году составлял три с половиной миллиона рублей! — и при этом думали не только о керосине и гвоздях, но и о том, чтобы их дети не были дикарями, чтобы они знали, что такое музыка, живопись, что такое душа, которая просыпается только тогда, когда слышит красоту.

Он увидел их не официальными "специалистами по строительству" с формулярами в руках, а живыми людьми с живыми сердцами, мечтавшими о культуре в этом жарком, пыльном, но таком многообещающем углу мира. Они приехали строить дорогу, но построили не только её. Они построили город. И они строили его не только из дерева и кирпича, но из звуков, из красок, из надежд, которые витали в воздухе, смешиваясь с запахом полыни и степного чая.

А еще была проблема с пианистом. Эта деталь показалась Сарымергену почти комичной. В стране бушевала Гражданская война, красные и белые сражались за каждый кусок земли, люди умирали от голода и тифа, а в маленьком поселке Арыс — простите, Арысь, как тогда писали с мягким знаком, — кто-то переживал, что некому играть на фортепиано. «Отчего дело музыкальное страдает сильно». Какой-то неизвестный партийный инструктор, чье имя не сохранилось в веках, искренне беспокоился о том, что музыка в Арыси не звучит в полную силу.

Сарымерген улыбнулся. Он вспомнил, как в детстве они с друзьями пробирались в Дом культуры железнодорожников, где на сцене стояло старое пианино с желтыми клавишами, и пытались извлечь из него хоть какой-то звук, но получался только скрип и дребезжание. А ведь когда-то здесь, в этом самом месте, играл ученический оркестр, и звуки скрипок, виолончелей и, возможно, фортепиано, если бы его прислали, плыли над степью, над песками, над теми самыми песками, о которых говорил старый Шарип.

Позже Сарымерген нашел и другие документы. Еще одну записку, в которой говорилось о том, что в Туркестанской Республике работают «следующие музыкальные заведения: народные консерватории в г. Ташкент с 672 учащимися и в г. Скобелево с 456 учащимися, музыкальная школа в городе Арысь с 68 учащимися и музыкально-певческое училище с 105 учащимися в г. Андижане». Шестьдесят восемь учеников! В Арыси! В маленьком поселке, который тогда даже не был городом, была музыкальная школа с шестьюдесятью восемью учениками. Это было чудо, которое не вписывалось ни в один учебник истории.

И тут же, в той же папке, лежала докладная записка заведующего местным училищем, датированная 25 августа 1918 года. «Приближается новый учебный год, — писал он, — а учителя Арыса все еще не получили зарплату за 3 месяца, чем поставлены в крайне затруднительное положение. Училищу необходимо покупать пособия, ремонтировать здания, а средств на это в бюджете нет. Вместо улучшения и расширения школьных статей в Арысе получается совершенно противоположное». И тут же — заявление учительницы Екатерины Бодрицкой, которая «крайне бедствую за отсутствием средств по причине неполучения причитающегося мне жалования».

Сарымерген перечитывал эти документы и чувствовал, как у него в груди поднимается что-то горячее, почти гневное. Как же так? С одной стороны — музыкальная школа, ученический оркестр, консерватория, живопись. С другой — учителя, голодающие, без зарплаты, с просьбами о ремонте крыши, которая протекает над головами детей. Деньги на плакаты — 381 тысяча червонных рублей, чтобы привлечь коренное население к работе на железной дороге, а на зарплату учителям — ни копейки. На агитацию — есть, на образование — нет. Миллионы на пропаганду, копейки на просвещение. Он вспомнил строки из той самой записки о вовлечении коренных жителей: «обязаны научиться читать, писать и объясняться на тюркском наречии за 6 месяцев», но при этом «количество организованных курсов зависело от кредитов». Везде нужны были деньги, и их не было, кроме тех, что тратились на плакаты.

Но Сарымерген не хотел, чтобы его исследование превращалось просто в пересказ архивных документов. Он хотел живую историю. Он решил ехать в свой родной город.

Дорога в Арысь была привычной. Он мог закрыть глаза и все равно знать, когда поезд приближается к станции — воздух становился другим, более сухим и горячим, а за окном появлялись знакомые холмы, поросшие желтой травой, которая шелестела на ветру, как шепот предков. Он вышел из поезда на перрон вокзала Арыс-1 и остановился. Вокзал стоял на своем месте, красный кирпич, царские вензеля, которые время и ветры пытались стереть, но не смогли — они были выложены так искусно, что их можно было разглядеть даже сейчас. Рядом — Арыс-2, второй вокзал, построенный позже, когда началась прокладка Семиреченской железной дороги. Город двух вокзалов — так его называли. Два вокзала, две судьбы, две эпохи, слившиеся в одной точке на карте.

По городу Сарымерген шел медленно, смотрел на знакомые улицы, на дома, на деревья, посаженные еще его дедом. Он зашел в старую часть города, туда, где дома были ниже, где земля еще хранила следы кочевий, где пахло не соляркой, а навозом, сухим сеном и чем-то еще — древностью, которая не уходит, даже когда строятся новые дома.

Он разговаривал со стариками. Их было немного — те, кто помнил 20-е годы, 30-е, кто слышал рассказы своих отцов. Они сидели на топчанах, пили чай из пиал, в которых отражалось небо, и говорили. Говорили долго, медленно, как текут реки в середине лета. Их голоса были хриплыми, но в них звучала сила, которую не передать на бумаге.

Один из них, дед Садык, помнил историю о том, как в Арысь приехал сам Вольф Мессинг — знаменитый маг и гипнотизер, который заставлял людей делать то, чего они не хотели, и внушал им мысли, которые они не думали. «Он выступал у нас, — говорил дед Садык, постукивая палкой по земле. — Сделал представление в Доме культуры. Все ахали, когда он отгадывал мысли. Потом сел в поезд и уехал дальше, в Москву». Сарымерген записывал каждое слово, но в голове уже рисовалась картина: пыльная площадь, толпа людей, и этот человек с пронзительным взглядом, который, говорят, мог читать души.

Другой старик, дед Рахим, вспомнил Владимира Высоцкого. «Застрял у нас, — сказал он, улыбаясь беззубым ртом. — Поезд на Москву задержали, и он почти на сутки остался. Арысцы тогда побежали в Дом культуры, уговорили его выступить. Он пел, гитару держал, и так пел, что женщины плакали. Потом сел в поезд и уехал. А мы еще долго его песни перепевали». Сарымерген улыбнулся — Высоцкий, в его городе! Это было что-то невероятное, почти мифическое, как и история с пианистом в 1919 году.

Еще один старик, дед Темир, сидел в тени старого карагача и молчал. Сарымерген думал, что тот спит, но потом дед открыл глаза и сказал: «Ильф и Петров. Ты слышал про них?» Сарымерген кивнул, хотя не совсем понимал, при чем здесь Ильф и Петров. «В "Золотом теленке" — помнишь? — говорили про Арысь. Поезд, станция, что-то такое. Они тоже у нас проезжали. Все проезжали. Мы были воротами. Воротами в Азию».

Воротами в Азию — это выражение отозвалось в душе Сарымергена чем-то важным. Да, Арысь действительно была воротами. Начиная с 1900 года через эту станцию шли товары, люди, идеи. Рельсы соединяли Центральную Азию с Россией, с Европой, и Арысь стояла на этом пути, как стражник, пропускающий караваны в оба конца. Но эти ворота были открыты задолго до рельсов. Через эту землю проходили древние караванные пути, веками везли шелк, специи, знания. И река Арыс, та самая, которую Гейер назвал «мелководным ручейком», была жизненной артерией, питавшей поля и души.

Сарымерген вспомнил отцовские рассказы о том, как их предки переходили эту реку весной, когда она разливалась и становилась бурным потоком, опрокидывающим арбы. «Гроза Чимкентско-Казалинского тракта», — писал Гейер. Вода сносила мосты и переправы, заставляла людей ждать по нескольку дней, пока стихнет стихия. И это была не просто река — это была граница, разделяющая и соединяющая.