Смерть в летнюю полночь

— Вертолёты, мама! — выдохнул он. — Много.

Она не стала спрашивать, откуда он знает. Она схватила его за руку и потащила в подвал — маленькое, тесное помещение, где хранились соленья, старый инвентарь и ружьё двадцатого калибра, которое не стреляло уже лет десять.

— Сиди здесь, — сказала она, закрывая за ним тяжёлую деревянную крышку люка. — И не выходи, что бы ни случилось.

— Мама...

— Обещай мне, Бен. Обещай!

— Обещаю, — прошептал он.

Это было последнее слово, которое он ей сказал.

***

Огонь пришёл с неба.

Первые термитные заряды упали на восточную окраину, где жили старики и самые бедные семьи. Бен не видел этого, но слышал. Звук пламени — странный, вязкий, похожий на треск сухой листвы, усиленный в сотни раз. Он слышал крики. Сначала громкие, полные ужаса. Потом — тише. Потом — совсем тихо.

Вертолёты кружили над деревней, как стервятники. Бен различал их по звуку двигателей — у одних был низкий, басовитый рокот, у других — высокий, пронзительный свист. Он не знал тогда, что это были немецкие «Тигры» и турецкие T-129 — новейшие машины, поставленные Тройственным пактом Ингрии за право открыть на её территории военные базы.

Его мать выбежала из дома, когда загорелась крыша соседнего сарая. Он слышал, как она кричит, зовёт соседей, пытается сбить пламя с помощью ведра с водой — бесполезно, термит горел даже под водой. Потом крики стихли. И наступила тишина — такая звенящая, что у Бена заложило уши.

А потом он услышал шаги.

Тяжёлые, металлические — ботинки с подкованными подошвами. Несколько пар. Они прошли прямо над его головой, по полу кухни. Кто-то говорил по-немецки. Бен не понимал языка, но уловил одно слово, которое повторялось несколько раз: «Pandora».

Пандора. Так назывался эксперимент.

***

Он просидел в подвале до утра. Вокруг было тихо — неестественно, мёртво тихо. Ни лая собак, ни крика петухов, ни звуков шагов. Только запах — сладковатый, тошнотворный запах горелого мяса и сажи.

Когда рассвело, Бен выбрался наружу.

Деревни больше не было.

Там, где стояли дома, остались чёрные проплешины — фундаменты, обугленные балки, куски металлической кровли, скорчившейся от жара, как листья на огне. Там, где было поле, — выжженная земля. Там, где была школа, — груда камней.

И трупы. Десятки трупов. Обгоревшие до неузнаваемости, скорчившиеся в позах, которые напоминали молитву или защиту. Бен шёл по пепелищу, узнавая родные места по бессмысленным деталям: вот здесь был колодец, вот здесь — калитка дома тёти Милы, вот здесь — скамейка, на которой старики любили играть в домино.

Тела матери он не нашёл.

Позже, много лет спустя, ему сказали, что она умерла мгновенно — снаряд попал прямо в дом, и она даже не поняла, что случилось. Бен не знал, верить ли в это. Он предпочитал думать, что она не мучилась.

Но иногда, по ночам, когда он закрывал глаза, он видел её лицо — искажённое криком, с открытым ртом и выпученными глазами, — и понимал, что это неправда. Она мучилась. Она звала его. А он не вышел.

Потому что пообещал.

***

Ингрия, столица Солнечная Ингрия

Три месяца спустя

Оперативники Ингерманландского Союза нашли его через неделю после резни. Бен бродяжничал в лесах, питаясь кореньями и ягодами, спасаясь от диких зверей в дуплах деревьев. Он был похож на призрака — грязный, голодный, с остекленевшими глазами человека, который видел то, чего видеть не должен.

Его доставили в Солнечную Ингрию — столицу Союза, город с населением более миллиона человек, сверкающий неоновой рекламой и голографическими баннерами. Там, в подвале одного из зданий, которые официально назывались «Центрами психологической реабилитации», а фактически — казармами для детей с необычными способностями, он впервые узнал, что такое псионика.

— Ты особенный, мальчик, — сказал ему человек в белом халате с западноевропейским акцентом. — У тебя есть дар, который может спасти наш мир от хаоса. Ты можешь видеть мысли. Можешь чувствовать намерения. Можешь... влиять.

Бен не понимал, о чём он говорит. Но через несколько недель тренировок — изнурительных, жестоких, иногда граничащих с пыткой — он начал понимать. Он мог сосредоточиться на человеке так сильно, что тот начинал чувствовать его присутствие, даже находясь в другом здании. Мог представить его лицо — и человек оборачивался, словно кто-то позвал его по имени. Мог, если очень стараться, заставить его почувствовать страх — иррациональный, животный ужас, от которого подкашивались ноги.

Но убить — нет. Убить он не мог. Не хватало эмоций. Не хватало ярости.

Пока ему не показали фотографию командира отряда, сжёгшего его деревню.

Это был молодой офицер, капитан Бундесвера, по имени Клаус Вебер. На фото он улыбался — белозубо, широко, как реклама зубной пасты. Стоял на фоне горящего дома, но смотрел в камеру. Словно позировал для семейного альбома.

Бен смотрел на это фото три минуты. Потом закрыл глаза. Представил лицо Клауса Вебера — каждую чёрточку, каждую морщинку, каждый волосок. Представил, что этот человек умирает. Безболезненно. Просто перестаёт дышать.

Через сорок секунд в дверь постучали.

— Капитан Вебер мёртв, — сказал вошедший офицер. — Инсульт. Прямо на посту.

Тренер в белом халате посмотрел на Бена и улыбнулся.

— Первый успех, — сказал он. — Теперь повторим.

***

Ингерманландский Союз, четыре года спустя

К восемнадцати годам Бен Камакура стал легендой. Не публичной — секретной, известной лишь узкому кругу лиц в Ингрии и Тройственном пакте. Его называли «Призраком» — не потому, что он был невидим, а потому, что его жертвы умирали без видимой причины. Сердечные приступы, инсульты, разрывы аневризмы — естественные смерти для людей, которые были здоровы как быки за день до этого.

Но Бен не был оружием. Не в том смысле, в каком его хотели использовать. Он не убивал по приказу — только тех, кто, по его мнению, заслуживал смерти. Террористов. Палачей. Детей, которые пытали животных ради развлечения. Это была его личная война — против жестокости, против безнаказанности, против тех, кто считал, что слабые не имеют права на жизнь.

Сави Эйндмен, президент Ингрии, заметил его не сразу. А когда заметил — испугался.

Сави был мастером манипуляций. Он умел убеждать, ублажать, запугивать. Он создал культ личности вокруг себя — «Солнечный порядок», который сочетал элементы язычества, национализма и технологического эскапизма. Его портреты висели в каждом учреждении, его цитаты учили в школах, его имя произносили с придыханием на митингах и с ненавистью — в подполье.

Но Сави знал, что его власть держится на страхе. Страхе перед Тройственным пактом, который угрожал вторжением. Страхе перед дистриктами, которые требовали независимости. Страхе перед собственным народом, который однажды может проснуться и понять, что их «демократия» — фарс.

А Бен Камакура не боялся ничего.

***

Пять лет спустя. Штаб повстанцев, Лунная Ингрия

— Я не хочу убивать Сави, — сказал Бен. — Я хочу, чтобы его судили.

Зураба Виши — командир «Освободительной армии Луны», высокий худой мужчина со шрамом через всё лицо и вечно спокойными глазами — усмехнулся.

— Его будут судить, — сказал он. — После того, как мы его поймаем. А для этого нужно, чтобы его охрана перестала существовать.

— Я сказал, что не буду убивать.

— Я и не прошу тебя убивать, — Зураба развёл руками. — Я прошу лишь... нейтрализовать. Временно. На два-три часа. Чтобы наши люди могли подойти.

Бен молчал. Он знал, что Зураба врёт. «Нейтрализовать» в его понимании означало «отправить в кому, из которой не выходят». Бен видел таких — они лежали в госпиталях, с открытыми глазами и полным отсутствием сознания, питаясь через трубки и дыша через аппараты. Их называли «овощами». Но технически они были живы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я сделаю это. Но только один раз.

Операция провалилась. Не по вине Бена — он нейтрализовал охрану, как обещал. Но кто-то предупредил Сави. Когда повстанцы ворвались в президентский дворец, он уже улетел на вертолёте в направлении границы с Британской Империей.

— У нас есть шпион, — сказал Зураба, когда они пересчитывали потери. Тридцать два человека убиты, семьдесят восемь ранено. — Кто-то из наших.

— Или кто-то из твоих, — ответил Бен. Он смотрел на командира с подозрением, которого не мог скрыть. — Ты слишком легко согласился на мои условия. Слишком быстро поверил, что я смогу нейтрализовать охрану. Почему?

— Потому что я знаю, кто ты, — сказал Зураба. — Я знаю, что ты псионик. Я знаю про деревню 5. Я знаю, что ты убил капитана Вебера. И я знаю, что ты ненавидишь Сави так же сильно, как и я.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — отрезал Бен. — Ты знаешь только то, что тебе рассказали другие.

— Этого достаточно.

Они расстались врагами. Бен ушёл в подполье, а Зураба продолжил войну. Через полгода его схватили, пытали и казнили — повесили на центральной площади Солнечной Ингрии за измену родине.

Бен не пришёл на казнь. Он смотрел её запись — голографическую, снятую с дрона, — и чувствовал пустоту. Зураба был не прав. Он был жесток, циничен, готов на любые жертвы ради победы. Но он верил в то, что делал. И это делало его лучше, чем Сави.

Или нет? Бен так и не решил для себя этот вопрос.

***

Британская Империя, база «Саутгемптон»

Через год после падения Ингрии

Император Вард прибыл в Ингрию лично. Не с армией — с эскадрой кораблей и сотней дипломатов. Он предложил Сави сделку: британский протекторат в обмен на полный контроль над ресурсами и псиониками.

Сави согласился. У него не было выбора.

Власть Ингрии рухнула в одночасье. Британские войска заняли ключевые точки, разоружили армию, распустили парламент. Сави получил пост губернатора — формально высокий, фактически — почётную ссылку. Он умер через три года, от сердечного приступа. Говорили, что его отравили британские спецслужбы — слишком много знал, слишком много видел.

А Бен Камакура стал беглецом.

Вард хотел заполучить всех псиоников — естественных и искусственных. Для контроля. Для экспериментов. Для того, чтобы создать армию бойцов, способных убивать силой мысли. Бен не собирался становиться оружием в чужих руках. Не снова.

Он бежал из Ингрии через горы — пешком, без документов, без денег, без оружия. Пересёк границу с Турцией, где его едва не схватили агенты местной разведки. Добрался до Греции, где нашёл временное убежище в лагере для беженцев. Оттуда — на пароме в Италию, потом во Францию, потом — везде, куда можно было уехать.

Он работал грузчиком в Марселе, мойщиком посуды в Лионе, охранником в Ницце. Скрывался, менял имена, документы, внешность. Учился не использовать псионику — потому что каждый раз, когда он её использовал, его местонахождение вычисляли в течение суток.

И через два года скитаний он наткнулся на объявление в интернете — в глубокой сети, где полиция не смотрит, а спецслужбы делают вид, что не видят.

«Частная военная компания «Silver Lion» ищет специалистов с нестандартными навыками. Опыт приветствуется. Высокая оплата. Полная анонимность. Обращаться по адресу...»

Он позвонил. Ему ответил мужчина с японским акцентом. Представился Хироси Нагамото.

— Слышал, ты умеешь убивать людей, не прикасаясь к ним? — спросил он без предисловий.

— Слышал, ты умеешь оставаться невидимым для всех систем слежения на планете? — ответил Бен.

— Это правда.

— А то, что слышал про тебя, — правда?

Хироси рассмеялся. Этот смех — искренний, тёплый, совсем не похожий на голос командира ЧВК — запомнился Бену на всю жизнь. Он стал точкой невозврата, тем самым моментом, когда беглец перестал быть беглецом и стал кем-то большим.

Частью семьи.

***

Тихоокеанская база Silver Lion

Наши дни

Бен Камакура стоял на пирсе и смотрел на закат. Океан был спокоен — почти зеркальный, отражающий оранжевое небо, как поверхность озера. Ветер едва шевелил его седые волосы, которых пять лет назад не было и в помине.

— Ты опять не спишь, — раздался голос сзади.

Он обернулся. Лара Новак, его лучший снайпер, стояла в двух шагах, держа в руках две кружки кофе. Одна — для него.

— Не могу, — признался он, принимая кружку. — Каждую ночь одно и то же. Деревня. Пламя. Её лицо.

— Псионический резонанс? — спросила Лара. Она знала о его даре — и о его проклятии.

— Нет. Просто... память. Обычная, человеческая память. От неё не спрятаться даже за пси-барьером.

Они пили кофе молча. Вода лизала бетонные опоры пирса, чайки кричали где-то вдали, готовясь ко сну.

— Ты когда-нибудь жалел, что тогда, в подвале, вышел наружу? — спросила Лара. — Что не остался там, не сгорел вместе с остальными?

Бен задумался. Он никогда не задавал себе этот вопрос — точнее, задавал, но не находил ответа.

— Нет, — сказал он наконец. — Потому что тогда я не встретил бы Хироси. Не нашёл бы вас. Не смог бы... попытаться сделать что-то правильное.

— Правильное, — повторила Лара. — Ты правда думаешь, что мы делаем что-то правильное?

— Не знаю, — честно ответил Бен. — Но мы пытаемся. А это уже больше, чем делают большинство.

Он допил кофе, поставил кружку на перила пирса.

— Иди спать, Лара. Завтра трудный день.

— А ты?

— А я постою ещё. Подумаю.

Она ушла, оставив его одного с океаном, небом и собственными мыслями.

Бен Камакура стоял на пирсе и вспоминал. Деревню, которую сожгли. Мать, которую не смог спасти. Сави Эйндмена, который предал свой народ. Ингрию, которой больше нет. Британскую Империю, которая пришла, чтобы «навести порядок», а принесла лишь новый гнёт.

Он вспоминал Хироси — мальчишку, который стал ему братом. Лару — девчонку с чешскими корнями и стальными нервами. Григория — философа, погибшего в Центральном Китае.

Он вспоминал всех, кто ушёл. И всех, кто остался.

«Война меняет нас, — подумал он. — Делает нас тем, кем мы не хотели становиться. Но иногда — только иногда — она делает нас лучше. Потому что заставляет выбирать. А выбор, каким бы он ни был, — это и есть свобода.»

Он глубоко вздохнул, чувствуя, как солёный воздух наполняет лёгкие. Потом развернулся и пошёл в сторону жилого модуля.

Завтра будет новый день. Новые бои. Новые потери. Но пока — пока он дышит, пока может думать, пока может защищать, — он будет бороться.

Потому что это единственное, что он умел.

Потому что это единственное, ради чего стоило жить.

***

Из дневников Бена Камакуры, последняя запись:

«15.03.2035.

Мне снятся сны. Не о прошлом — о будущем. Я вижу мир, где нет Ингрии, нет Британии, нет Варлордов. Где люди живут не в страхе, а в надежде. Где псиоников не боятся и не используют — их уважают. Где Хироси смеётся. Где Лара не носит оружия. Где Григорий и Василий сидят за одним столом и спорят о философии.

Мне снятся сны. Но я знаю, что сны не сбываются. Их нужно делать реальностью своими руками.

Бен Камакура.

P.S. Если этот дневник когда-нибудь найдут — прочитайте его вслух. Пусть люди знают, что мы были здесь. Что мы боролись. И что даже в самые тёмные времена мы оставались людьми.»