Ангел в темной комнате

НЯНЯ

1991–1999

Глава 11. Пелёнки и уроки

В девяносто втором году в их городе исчезло почти всё, и появилось почти всё.

Исчезли: сахар в магазине на углу, старые деньги, завод «Прогресс», куда ходила половина улицы Заречной, и уверенность взрослых в том, что они знают, как жить. Появились: talon'ы на масло, рынок у автостанции, где продавали с картонных коробок, куриные окорочка в синих пакетах, которые все называли ножками Буша, жвачка с наклейками и телевизор, который к вечеру собирал весь дом в одну комнату.

Лине было восемь. Для неё весь девяносто второй год уместился в один звук — шлёпанье мокрого белья о край оцинкованного таза.

Стиральная машинка «Сибирь» сломалась в феврале. Чинить было некому и не на что. И вот с февраля девяносто второго и по март девяносто восьмого, шесть лет подряд, Ангелина Северцева стирала руками.

Пелёнки замачивались с вечера в тазу с хозяйственным мылом. Утром их надо было отжать — а отжимала она плохо, руки были детские, — потом прополоскать в трёх водах, потом отжать снова, потом развесить. Зимой развешивали в кухне, над печью, на верёвке, натянутой от угла до гвоздя в притолоке. От этого в кухне всегда стояла влажная духота, и уроки она делала в этой духоте, под мокрым пологом из чужих пелёнок, свисающих ей на затылок.

— Гелька, — сказала однажды баба Шура, — ты б хоть стол к окну передвинула.

— Там дует. На тетрадь капает.

— Ну так и тут капает.

— Тут теплее.

Старуха посмотрела на её руки. Ногти были обкусаны до мяса, костяшки красные, потрескавшиеся, с белой облезающей кожей.

— Дай сюда.

Она достала из-за иконы жестянку из-под монпансье, в которой держала топлёный гусиный жир, и молча, сердито, стала втирать внучке в пальцы.

— Щиплет.

— Терпи.

— Баб.

— Ну?

— А почему мама не стирает?

Баба Шура втирала жир и долго не отвечала.

— Мать твоя, — сказала она наконец, — сейчас на двух работах. И ещё у неё внутри худо.

— Что худо?

— Всё худо. Она, Гелька, не злая. Она пустая. Из неё вынули всё и обратно не положили.

— А кто вынул?

— Жизнь.

Лина подумала.

— А из меня вынут?

Старуха перестала втирать. Взяла её лицо в обе ладони — жирные, скользкие, пахнущие гусем, — и повернула к себе.

— Из тебя не вынут, — сказала она очень раздельно. — Я тебе запрещаю. Слышишь? Я тебе запрещаю позволять.

— Как это — позволять?

— А так. Из человека нельзя ничего вынуть, если он не отдаёт. Ты не отдавай.

Это была вторая заповедь бабы Шуры, после «Господи, посвети». Лина запомнила её, но поняла только лет через двадцать пять — и, честно говоря, поняла неправильно. Потому что «не отдавай» она перевела для себя как «не показывай», и следующие два десятилетия не показывала вообще ничего.

Славику было полтора. Он ходил, держась за мебель, и говорил три слова: «дай», «нá» и «Ля». «Ля» — это была Лина.

Он не звал маму. Мама уходила в шесть утра и приходила в девять вечера. Он звал «Ля», и когда падал, тоже звал «Ля», и когда ночью просыпался — тоже.

Однажды в марте мать вернулась пораньше, часов в семь. Славик сидел на полу в кухне и катал по половице деревянную лошадь на колёсиках — ту самую, белую, дедову. Тамара вошла, скинула сапоги, нагнулась к нему.

— Ну иди сюда, сынок. Иди к маме.

Он посмотрел на неё внимательно, как смотрят на гостью. Потом отвернулся, встал на четвереньки и уполз к Лине, которая мешала суп у плиты, и обхватил её за ногу.

— Ля, — сказал он.

В кухне повисло молчание.

Лина не обернулась. Она мешала суп и чувствовала спиной, как мать смотрит.

— Ты его специально? — сказала Тамара.

— Что?

— Ты его специально к себе приучаешь?

Лина повернулась. Ей было восемь лет и один месяц.

— Мам, — сказала она. — Я его в четыре утра качаю.

— И что?

— Ничего.

Она отвернулась обратно к плите. Мать постояла, потом ушла в комнату и хлопнула дверью, и до утра не выходила.

Ночью Лина лежала и думала: надо было соврать. Надо было сказать: «Нет, мам, он тебя любит больше». И тогда бы она не хлопнула дверью, и утром бы всё было нормально.

Она составила себе правило номер один: правда делает хуже.

Правило номер два она составит через четыре года, и оно будет ещё вреднее.

Девяносто второй и девяносто третий были голодные.

Не голодные в том смысле, в каком голодала баба Шура в сорок седьмом, — с лебедой и опухшими ногами. По-другому: еда была, но её было мало и она была всегда одна и та же.

Картошка своя, с огорода — сорок вёдер, хватало до мая. Капуста своя. Морковь, свёкла, лук. Банки с огурцами в погребе. Мука по талонам. Сахар по талонам, по килограмму на человека в месяц. Молоко брали у Пироговых, у них была корова.

Мясо было по воскресеньям, и это не была фигура речи: это было буквально по воскресеньям.

Лина научилась готовить в восемь лет.

Не потому, что её учили, а потому, что однажды в полпятого вечера выяснилось, что баба Шура ушла к соседке и не вернулась, мать на смене, а Славик орёт от голода.

Она сварила манную кашу.

С комками, жидкую, полусырую — но сварила. И покормила. И вымыла кастрюлю, чтобы никто не узнал, что она подходила к плите без взрослых.

К девяти годам она умела: суп с вермишелью, кашу любую, картошку жареную и варёную, тесто на оладьи, компот из сухофруктов. К одиннадцати — всё остальное.

Это, кстати, единственный навык из её детства, о котором она потом говорила с удовольствием.

— Я готовлю быстро и много, — говорила она в тридцать девять лет, — и совершенно не умею готовить на двоих. У меня рука поставлена на кастрюлю. Даня смеётся: говорит, ты варишь суп, как будто к нам придёт рота.

Ещё одна вещь из того года.

В ноябре девяносто второго она получила первую в жизни пятёрку с плюсом — за контрольную по математике, единственная в классе.

Нина Аркадьевна написала красным на полях: «Умница!»

Лина несла эту тетрадь домой как икону. Она не бежала, потому что бежать с тетрадью нельзя — помнётся. Она шла двадцать минут и всю дорогу репетировала, как войдёт и как положит её на стол.

Дома была баба Шура и был орущий Славик с температурой.

Она положила тетрадь на стол, взяла ребёнка на руки и пошла качать.

Мать пришла в девятом часу, увидела тетрадь, открыла.

— Молодец, — сказала она и пошла переодеваться.

И всё.

Лина, качая Славика у печи, посмотрела на эту тетрадь на столе и вдруг ясно подумала — ей было восемь лет и девять месяцев:

«Больше не надо».

Не в смысле «не надо учиться» — учиться она продолжала и всю школу отучилась почти на одни пятёрки.

В смысле: больше не надо приносить и показывать.

С этого дня она перестала показывать свои отметки кому бы то ни было. За девять лет школы никто в этом доме не видел ни одной её грамоты, а грамот было одиннадцать.

Все одиннадцать нашлись в две тысячи четырнадцатом году, в той же жестяной коробке из-под чая, куда мать складывала всё, что считала важным.

Все одиннадцать были аккуратно разглажены и сложены по датам.

Ангелина Северцева, тридцати лет, будет сидеть на полу и смотреть на них, и не знать, что с этим делать.

Потому что оказалось, что мать подбирала и хранила каждую — просто ни разу не сказала об этом вслух.

Глава 12. Оля

Ольга родилась двадцать девятого апреля девяносто третьего года, в самую распутицу, когда до роддома везли на тракторе, потому что улицу Заречную развезло так, что «скорая» встала у поворота.

Дядя Коля в тот день был трезвый — последний раз в жизни, как потом шутили на улице. Он сидел в тракторной кабине рядом с водителем Витькой Пироговым, держал жену за руку через окошко и повторял:

— Тома, ты дыши. Дыши, Тома.

— Да дышу я, — сказала Тамара сквозь зубы. — Ты сам не помри.

Лина осталась дома со Славиком. Ей было девять лет два месяца. Бабушка ушла к соседке за телефоном, дед был в сарае.

Она помнила этот вечер странно подробно: как в доме стало необычайно тихо; как Славик, которому было полтора года и семь месяцев, ходил за ней хвостом и повторял «мама где, мама где»; как она посадила его на табурет, дала кружку сладкого чая и сказала:

— Мама в больнице. Она нам сестру привезёт.

— Зацем?

— Не знаю, — честно сказала Лина.

Оля оказалась другой породы, чем Славик. Славик был спокойный, флегматичный, ел и спал. Оля кричала. Она кричала первые четыре месяца жизни примерно по восемь часов в сутки, потому что у неё были колики, а от коликов в девяносто третьем году на улице Заречной помогало одно средство — укропная вода и руки.

Руки были Линины.

Она носила Олю «столбиком», прижав животом к своему плечу, и ходила. Восемь шагов до угла, восемь обратно. Она знала теперь этот маршрут так, что могла идти с закрытыми глазами, и за годы протоптала в половице у печи светлую полосу — доска в этом месте стёрлась.

Через много лет, когда дом будут продавать, она приедет в последний раз и увидит эту полосу. И вот тогда — не на могиле бабушки, не в кабинете психолога, а именно там, над стёртой доской, — с ней случится то, что случится. Но это сорок вторая глава.

А тогда, летом девяносто третьего, всё было так.

— Гель, — говорила мать с порога, скидывая туфли. — Она ела?

— В двенадцать и в четыре.

— Какала?

— Один раз. Нормально.

— Температуру мерила?

— Тридцать шесть и восемь.

— Уроки сделала?

— Сделаю.

— Гель.

— Что?

Мать смотрела на неё пару секунд — уставшая, красивая, в сорочке с чужого плеча, тридцати лет от роду, с двумя младенцами и без будущего.

— Ничего, — говорила она. — Ладно. Молодец.

И это «молодец», сказанное мимоходом, в спину, было той валютой, за которую девятилетняя девочка работала сутками. Она копила эти «молодцы» как фантики. Их было мало. Она помнила каждый.

Летом к ним приехала родня из города — тётка Валентина, мамина двоюродная сестра, женщина громкая и не злая. Она посидела на кухне, посмотрела, как Лина одной рукой качает коляску, а другой чистит картошку, и сказала:

— Тома, ты чего творишь? Она у тебя нянька, что ли?

— Она у меня дочь.

— Дочь? Дочери в девять лет в куклы играют!

Тамара помолчала. Потом сказала — и это была одна из самых страшных фраз, которые Лина слышала в жизни, потому что мать сказала её не со зла, а просто устало, как констатацию:

— Некогда ей в куклы. У неё живые есть.

Тётка Валентина ушла, хлопнув калиткой.

А Лина в тот вечер, уложив обоих, вышла на крыльцо, села на верхнюю ступеньку и посмотрела на берёзы. Было светло, конец июня, комары.

Она не плакала. Она сидела и очень методично, как счёт в тетради, думала:

«У меня живые есть».

И решила, что это, наверное, правда важнее кукол.

И вот тут, ровно в этой точке, в девять лет и четыре месяца, в ней окончательно закрепилось то, что потом тридцать лет будет ломать ей жизнь и одновременно спасать её: идея, что она имеет право на существование ровно настолько, насколько она кому-то нужна.

Юлия Владимировна на одной из последних консультаций скажет ей:

— Ангелина, а если вы вдруг никому не нужны — вы что, исчезаете?

И Лина, сорока лет, ответит не задумываясь:

— Да.

А потом долго будет молчать, потому что услышит себя.

Про то, как она спала в те годы, надо сказать отдельно, потому что это объясняет почти всё, что было с ней потом.

Она не спала целиком ни одной ночи с сентября девяносто первого по август девяносто девятого.

Восемь лет.

Не «плохо спала» и не «мало». Именно так: не было ни одной ночи подряд, без подъёма. Сначала Славик, потом Славик и Оля, потом Оля и Тимур, потом Тимур и Даша.

Организм перестроился под это к десяти годам. Она просыпалась за секунду до того, как ребёнок начинал плакать, — по какому-то предварительному звуку, по вздоху, по шевелению.

Это, кстати, потом не прошло. В двадцать один год, живя одна в четырнадцати метрах в Жижкове, где никто не плакал уже три года, она продолжала просыпаться в три ноль-ноль.

Один раз, в декабре девяносто третьего, она заснула сидя на табурете, держа над плитой ложку.

Она варила кашу и заснула стоя — точнее, сидя, прислонившись к печи, — и очнулась от того, что рука с ложкой опустилась на конфорку.

Ожог был небольшой, на два пальца, но глубокий; шрам остался на всю жизнь — белая блестящая полоска на внешней стороне правой ладони, у основания указательного.

В Праге, в две тысячи одиннадцатом, Даниил Верещагин, травматолог, взял её руку и повернул к свету.

— Это откуда?

— Ожог.

— Я вижу, что ожог. Сколько лет?

— Лет восемнадцать.

— Тебе было девять?

— Девять.

Он держал её руку и молчал.

— Не спрашивай, — сказала она.

— Я и не спрашиваю, — сказал он. — Я просто смотрю.

Оля сказала первое слово в год и два месяца.

Это было в июне девяносто четвёртого. Лина сидела на крыльце и чистила картошку, Оля ползала рядом по доскам.

Она подползла, вцепилась в её колено, подтянулась, встала и сказала совершенно отчётливо:

— Ля.

— Что? — Лина отложила нож.

— Ля! — сказала Оля и засмеялась.

Лина сидела с ножом в руке.

Это было второе «Ля» в её жизни. Сначала Славик, теперь Оля.

Она посмотрела на ребёнка, который держался за её коленку, и почувствовала две вещи одновременно, и обе очень сильно.

Первая была — огромная, разливающаяся, ни на что не похожая радость.

Вторая была — ужас.

Потому что она была на сто процентов уверена, что если мать это услышит, ей за это влетит.

Она подхватила Олю на руки и сказала ей тихо, в ухо, серьёзно, как взрослой:

— Оль. Ты маму зови. Слышишь? Скажи «мама». Ма-ма.

— Ля, — сказала Оля.

— Ма-ма.

— Ля.

Лина вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Только при ней не говори.

Она потом пересказала это Юлии Владимировне, в тридцать девять лет, и сама ужаснулась, услышав себя со стороны.

— Мне было десять, — сказала она. — Я учила годовалого ребёнка скрывать, что он меня любит. Чтобы у матери не болело.