ПОД НЕБОМ ТЕНГРИ
- -
- 100%
- +
1. Принципиальная неизобразимость:
Ни в одном синхронном тексте — от ханьских хроник Сыма Цяня до записок византийца Менандра и отчетов Рубрука — не зафиксировано скульптурного изображения Тенгри. Попытка вырезать, вылепить или отлить Небо в образе человека либо зверя считалась святотатством. Всеохватывающее Небо не имеет границ, а потому не может быть заключено в форму. Каменные изваяния (балбалы и көк-тасы), во множестве рассеянные по степям Евразии, изображали исключительно павших витязей, героических предков или побежденных врагов, но никогда — верховного Творца.
2. Открытый горизонт как алтарь:
Единственным храмом, достойным Тенгри, признавался сам открытый купол мироздания. Точками наивысшей близости к Небу выступали горные вершины — священная гора хунну Бодэншан, отюкенские скалы тюркских каганов, шиханы Южного Урала (Торатау, Юрактау), вершины Улытау и Хан-Тенгри на Тянь-Шане.
3. Обряд моления:
Моление Тенгри совершалось на возвышенностях лицом к востоку, навстречу восходящему солнцу. Молящийся обнажал голову, расстегивал пояс (знак отказа от оружия и готовности предстать нагим духом перед Небом), воздевал ладони к зениту и произносил прошение вслух, без помощи жреческой касты.
Живая традиция почитания Неба не исчезла со сходом с исторической сцены Тюркского каганата, а органично вошла в структуру народного самосознания казахов, башкир, татар, киргизов, алтайцев и других тюркских народов.
В казахском обычном праве (заң, әдет) и языке теоним Тәңір на протяжении столетий сохранял статус верховного этического судии.
В ситуациях, когда свидетельское право заходило в тупик и человек не мог доказать свою невиновность земным судом, он произносил формулу:
«Тәңір бар!» — «Тенгри есть! Небо видит правду!»
Эта формула означала готовность принять прямой небесный суд. Ложная клятва перед лицом Тәңір считалась неотвратимым родовым проклятием, поражающим потомство до седьмого колена.
Народная поговорка, зафиксированная Чоканом Валихановым и Серали Лапиным, гласит:
«Құдайдан қорықпағаннан қорық, Тәңірден ұялмағаннан ұял»
«Бойся того, кто не боится внешней кары; стыдись того, у кого нет стыда перед Небом»).
Здесь понятие ұят (внутренний стыд, совесть) напрямую связывается с предстоянием перед всевидящим оком Неба.
В этнографическом фонде башкирского народа, подробно исследованном Р. Г. Кузеевым и Ф. Г. Хисамитдиновой, зафиксирован архаический термин Оло Тәңре (Великий Тенгри).
Во время весенне-летних обрядовых молений Теләк, проводившихся на вершинах сакральных гор-шиханов, старейшины родов обращались к Небу с мольбой о даровании дождя, мира родам и умножения жизненной субстанции — ҡот:
«И, Оло Тәңре, ергә йәм бир, илгә бәрәкәт бир, балаларға ҡот бир!»
«О, Великий Тенгри, даруй земле красоту, народу — изобилие, детям — благодатную жизненную силу кут!»).
В башкирском эпосе «Урал-батыр» верховным владыкой небесного яруса выступает царь птиц Самрау, чьи черты сохраняют древнейший образ благого небесного первопредка, чуждого насилию и требующего от батыра очищения земного мира от скверны и зла.
В осмыслении онтологического статуса Тенгри раскрывается глубочайшая интуиция Небесного Творца. С одной стороны, вера степных кочевников являет собой древнейшее предчувствие Небесного Отца-Творца, пребывающего вне материального мира, всеведущего и справедливого. С другой стороны, священная традиция каганата не замыкалась в абстрактной схоластике: рядом с верховной волей Тенгри благоговейно почитались богиня плодородия и материнства Умай и священная ткань родной земли — Йер-Суб.
Выдающийся религиовед Мирча Элиаде рассматривал веру степных народов как ярчайший пример «Urmonotheismus» — древнейшей интуиции Небесного Отца-Творца, пребывающего вне материального мира, всеведущего и справедливого, который со временем уступает место более динамичным культам стихий, но вновь выходит на авансцену в эпохи великих исторических потрясений.
«Teŋri, Umay, ïduq Yêr-Sub basa berti erinç...» («Тенгри, Умай и Священная Земля-Вода, надо полагать, даровали победу...»).
Перед нами стройная иерархическая триада, в которой Тенгри занимает безусловное верховное положение первоначала, определяющего судьбы каганата, тогда как Умай и Йер-Суб ведают витальными силами земного и родового бытия.
Разграничение с шаманизмом (Ч. Валиханов, Д. Банзаров):
Еще в середине XIX века первые бурятские и казахские просветители Доржи Банзаров («Черная вера, или шаманство у монголов», 1846) и Чокан Валиханов («Следы шаманства у киргизов», 1861) категорически развели культ Неба и камлания шаманов (баксы, камов). Шаман обращается к духам предков, нижнего мира или стихийным силам для исцеления конкретной болезни или предсказания; обращение же к Тенгри являлось всенародным, открытым священным предстоянием без экстатического транса и посредников.
На основе сопоставления эпиграфики, лингвистики и этнографии раскрывается трехчастное философское ядро теологии Неба:
Небо объемлет все сущее: человек дышит его воздухом, ориентируется по его светилам, пьет воду, ниспосланную в виде дождя. Небо близко каждому вздоху, но в то же время оно недосягаемо высоко, вечно и непреложно. Это присутствие Творца во всем сотворенном при сохранении Его абсолютного суверенитета.
Тенгри чужд эмоционального каприза. Он не требует льстивого славословия, не подкупается пышными приношениями и не меняет законов бытия ради капризов смертных.
Единственное, что связывает человека с Небом — это верность Закону Тёрё (Törö) и чистота помыслов (arïγ bolmaq). Всякое нарушение данного слова, клятвопреступление, угнетение слабого и разрушение мира оборачиваются немедленным отнятием благодати (кут). Небо карает не из гнева, а по закону восстановления нарушенного равновесия.
Поскольку Небо едино над всей землей и шатер Вселенной открыт во все стороны горизонта, культ Тенгри порождал в номаде глубокое чувство личной свободы и онтологического достоинства.
Степняк не знал рабского пресмыкательства перед закрытым храмом или жреческой корпорацией. Предстоя перед открытым Небом на вершине кургана, каждый свободный скотовод ощущал себя прямым сыном мироздания, обязанным отвечать за свой род, свою землю и свою честь.
В тесном пространстве искусственных мегаполисов и светящихся экранов человек легко утрачивает сопричастность космической беспредельности, сводя смысл жизни к сиюминутному потреблению. Однако чистый взор, обращенный к Небу, мгновенно восстанавливает истинную шкалу бытия: человек вспоминает, что он — не случайная пылинка, а живая мыслящая сердцевина огромного, одухотворенного космоса.
Вместе с тем принцип безусловного предстояния пред Небом освобождает человеческую этику от внешнего надзора и страха перед земными карами. Человек поступает по правде не из боязни перед стражей, а потому, что каждый его поступок совершается под всеобъемлющим оком Тенгри, от которого невозможно скрыть лукавство. Наконец, осознание себя помещенным меж Голубым Небом и Бурой Землей утверждает предельный экологический императив: Земля — не поле для алчной эксплуатации, а священное подножие Неба (Ïduq Yêr-Sub), нарушение равновесия которого оборачивается неминуемой катастрофой для сынов человеческих.
Каким образом в сознании древних тюрков соединялись видимое физическое небо — солнце, луна, созвездия, грозовые тучи — и невидимый, вечный трансцендентный Свет, дарующий дыхание всему сущему? Почему полярная звезда почиталась как «Железный Кол», удерживающий мироздание, и какова была карта ночного неба в представлениях степных астрономов и мудрецов?
* * *
• Осознавай присутствие Высшего: Тенгри не заперт в каменных стенах. Где бы ты ни находился — в поле, на горной тропе или в комнате, — Небо видит каждый твой вздох и знает тайну твоего сердца.
• Держи помыслы в чистоте (arïγ bolmaq): Небо нельзя подкупить дарами или пустыми обещаниями. Единственное, что приятно Тенгри, — это праведная жизнь, верность правде и сострадание к слабому.
• Обрети внутреннюю свободу: стоя перед бескрайним Небом, не бойся земных владык и суеты. Ты — сын Вселенной, наделённый честью и достоинством.
Глава 09. Небо видимое и небо сокровенное: купол мира и высший порядок
«Latin: Caelum — Persicum: Asman — Cumanicum: Kök.»
— «Codex Cumanicus», Венецианская рукопись, л. 66r, 1303 г.
Одной из самых тонких и спорных проблем тюркологии на протяжении двух столетий оставалось соотношение между видимым физическим небом и верховным Божеством номадов. В трудах позитивистов XIX века бытовало поверхностное суждение, будто кочевники древности находились на стадии «наивного натурфилософского фетишизма»: не будучи способны к абстрактному мышлению, они якобы буквально обожествляли синий цвет атмосферы, грозовые тучи и физический воздух.
Однако тщательный лингвистический анализ первоисточников — от орхонских стел VIII века и словаря Махмуда аль-Кашгари XI века до кыпчакско-половецкого кодекса XIV века — открывает поразительную строгость понятийного аппарата традиции.
В сознании степняка никогда не происходило слепого смешения природной материи и духовного Первоначала. Традиция четко различала видимое небо (Kök) — сотворенный, физический купол вселенной, вместилище светил и источник атмосферных осадков, и Тенгри (Teŋri) — невидимого, трансцендентного Творца, наделяющего космос порядком, дарующего каганам благодать (кут) и управляющего человеческой судьбой.
Неопровержимое доказательство этого понятийного разделения сохранил уникальный памятник западнотюркской письменности — «Codex Cumanicus» (рукопись библиотеки собора Святого Марка в Венеции, датированная 1303 годом). Созданный в низовьях Волги и в Крыму для нужд купцов и миссионеров, контактировавших с кыпчаками Дешт-и-Кыпчака, кодекс фиксирует трехъязычные терминологические соответствия на латинском, персидском и половецком языках.
На листе 66r рукописи читаем строгие словарные параллели:
Для понятия физического неба, небосвода:
Latin: Caelum — Persicum: Asman — Cumanicum: Kök.
Для понятия Всевышнего Бога, Творца:
Latin: Deus — Persicum: Choda — Cumanicum: Tengri.
Разведение этих двух сфер в живой речи половцев было абсолютным. Тюрк-кыпчак никогда не называл Бога словом Kök, точно так же как физический атмосферный купол никогда не обозначался словом Tengri. Слово Kök указывало на пространственную твердь, цвет и космическую сферу; слово Tengri указывало на суверенную Волю, Разум и Первопричину.
Когда в том же кодексе (лист 69v) переводчики передавали молитву на половецкий язык, первая строка звучала так:
«Atamïz kim köktesiŋ, alγïšlï bolsun seniŋ atïŋ, kelsin seniŋ xanlïγïŋ...»
«Отче наш, пребывающий на небесах [köktesiŋ], да святится имя Твое, да приидет царствие Твое...»).
Здесь пребывание Бога в высшей сфере выражается формой местного падежа от основы kök (көкте — на небе), тогда как Сам Он выступает трансцендентным Владыкой, не тождественным материалу небесного купола.
В фундаментальном словаре тюркских наречий «Диван лугат ат-турк» (1074 г.) Махмуд аль-Кашгари с присущей ему филологической точностью фиксирует семантическую структуру слова kök:
1. Kök — это видимый лазурный свод:
«Kök qabarï — небесный купол, небесная твердь, вознесенная над землей».
2. Kök — это первородный цвет: лазурь, синева, цвет чистой воды и ясного дня.
3. Kök — это корень, глубинное родовое происхождение (ср. современное көк / төркін — исток, ствол, родовая глубина).
Комментируя случаи, когда кочевые тюрки применяли эпитет teŋri к исполинским горам или грандиозным вековым деревьям, Кашгари делает глубокое богословское замечание: тюрки называют их так не потому, что считают само дерево или скалу Богом-Творцом, но потому, что созерцают в их мощи и непоколебимости явленный след божественного величия (teŋrikän). Это форма благоговения перед творением, отражающим величие своего Создателя.
В рунических текстах орхонских каганов и енисейских памятников видимое небо предстает не как хаотическая пустота, а как строго организованная, кристаллическая система координат.
Осевым центром видимого неба для всех кочевых народов Евразии являлась неподвижная Полярная звезда, именовавшаяся в древнетюркских текстах Altan Qasïq («Золотой Кол»), а в более поздних традициях степных и лесостепных тюрков — Temir Qazyq / Тимерҡаҙыҡ / Темир казык («Железный Кол»).
В мифопоэтической и практической астрономии Степи Полярная звезда мыслилась как космическая коновязь, вбитая верховным Небом в самую макушку мирового купола:
К этой неподвижной коновязи невидимой небесной уздой привязаны созвездия;
Две яркие околополярные звезды созвездия Малой Медведицы осмыслялись как два священных небесных коня — белый и сивый (Aqbozat и Kökbozat / башк. Аҡбуҙат менән Күкбуҙат);
Созвездие Большой Медведицы — Jeti Qaraqçï / Жетіқарақшы («Семь разбойников») — мыслилось как семерка преследователей, кружащих ночь за ночью вокруг коновязи, пытаясь настичь и похитить священных коней.
Эта астрономическая модель имела первостепенное практическое и сакральное значение:
Практически: Полярная звезда служила абсолютным навигационным ориентиром в бескрайних ночных переходах по пустыням и степям;
Сакрально: Вход в войлочную юрту кочевника всегда ориентировался строго на юг либо восток, так что задняя, самая почетная стена шатра (төр / тѳр) оказывалась обращенной на север — под незримое покровительство неподвижной Небесной Оси.
Дневное светило — Солнце (Kün) — почиталось как зримое око Тенгри, источник живительного тепла, созидающего растительный и животный мир. Как мы видели из свидетельств Сыма Цяня об императорах хунну, утренний поклон солнцу был первым священным долгом правителя.
Ночное светило — Луна (Ay) — мыслилось как хранительница времени, сокровенных циклов женского плодородия и ритмов кочевания. Фазы луны определяли сроки созыва курултаев, заключения мирных договоров и перекочевок на новые пастбища.
Уникальный архаический пласт представлений о многоярусности видимого и невидимого неба сохранился на северо-восточной периферии тюркского мира — в якутском героическом эпосе Олонхо («Ньургун Боотур Стремительный», зафиксированном П. А. Ойунским):
1. Үөһээ Дойду (Верхний Мир):
Небо в Олонхо делится на девять концентрических ярусов (халлаан). Каждый ярус обладает собственной плотностью, цветом и населен благими духами — божествами Айыы.
2. Үрүҥ Айыы Тойон (Белый Творец-Господин):
На самом высшем, девятом ярусе, в ослепительном молочно-белом сиянии восседает верховный демиург — Белый Творец Юрюнг Айыы Тойон. Он невидим для смертных глаз, пребывает в абсолютном покое и гармонии, не вмешиваясь в повседневную суету, но поддерживая само бытие мироздания.
3. Белый конь как символ Небесного Света:
В жертву Юрюнг Айыы Тойону и светлым духам Айыы никогда не приносили кровных жертв с насилием. Единственным истинным даром Небу являлся обряд Ысыах — кропление перебродившим кобыльим молоком (кумысом) в сторону восхода солнца и посвящение Небу живого белого скакуна (ытык ат), на которого после обряда никто не смел садиться верхом.
Этот северо-восточный реликт сохранил то же глубинное понимание, что и орхонские стелы: верховное Небо — это сфера белого света, созидания и жизни, абсолютно противоположная мраку, скверне и распаду.
В живой этнографической памяти тюркских народов — казахов, киргизов, башкир, татар, хакасов и саха — различие между материальным физическим небом и предвечным Создателем сохранялось с безупречной ясностью вплоть до Новейшего времени.
В казахском языке видимое физическое небо обозначается словом Аспан (восходящим к древнеиранскому āsmān через шелкопутные контакты) либо автохтонным термином Көк (лазурный свод, зенит).
При этом Всевышний Творец именуется исключительно Тәңір (или народным Құдай). В казахской речи невозможно услышать оборот: «Пошел дождь из Тенгри» или «На Тенгри набежали тучи». Дождь идет с неба (аспаннан / көктен жаңбыр жауды), тучи заволакивают небосвод (аспанды бұлт торлады). Но когда человеку требуется восстановить попранную правду или воззвать к высшей совести, он говорит:
«Тәңір көріп тұр!» — «Тенгри видит все содеянное!»
«Тәңірге тапсырдым» — «Вверяю суд Небесному Владыке».
Видимое небо — это место действия атмосферных явлений; Тенгри — духовный Гарант мирового равновесия.
В башкирской традиции, детально документированной Ф. Г. Хисамитдиновой и Р. Г. Кузеевым, слово Күк означает физическую высь, лазурь, небосвод. В обрядовой практике моления на шиханах старейшины обращались к Богу формулой:
«И, Күктәге Оло Тәңре!» — «О, пребывающий в Небесах Великий Тенгри!»
Священный купол неба признается престолом и обиталищем Творца, но не Самим Творцом. Небосвод — это священный шатер, раскинутый над человеческим родом, внутри которого горит огонь жизни.
В созерцании природы Неба переплетаются два глубоких религиозно-философских взгляда. Для древнего номада видимый физический купол был не мертвой материей, а одушевленной космической целостностью. В то же время в эпитафиях Небо выступает как высший разумный субъект: оно соизволяет, дарует жизненные силы, ведает сроками человеческого бытия и карает вероломство. Видимое небо и невидимый Творец пребывали в неразрывном священном единстве.
Французский исследователь Жан-Поль Ру в труде «Религия тюрок и монголов» (1984 г.) утверждал, что для архаического сознания кочевника не существовало разделения на дух и материю. Небо, по Ру, было «живым организмом», а Тенгри являлся не трансцендентным духом за пределами космоса, а одушевленной космической целостностью. Лишь под воздействием мировых религий тюрки якобы начали отделять Бога от физического купола.
Сергей Григорьевич Кляшторный убедительно возражал концепции Ру, опираясь на синтаксический анализ древнетюркских эпитафий. В надписях Кюль-тегина и Бильге-кагана Небо выступает как субъект воли: оно «дарует силу» (küç bertük üçün), «ведает сроками времени» (Öd Teŋri yasar), «карает предателей» и «гневается». Неодушевленная или чисто натурфилософская стихия не может обладать гневом, справедливостью и нравственным выбором. Уже в VIII веке образ Тенгри обладал чертами высочайшей духовной разумности.
Синтез этих подходов приводит к выводу: древнетюркское мировоззрение представляло собой органический панэнтеизм. Небо физическое являлось видимым покровом, телом и явлением (теофанией) невидимого Тенгри. Кочевник благоговел перед лазурным куполом именно потому, что через него открывался непостижимый Свет Творца.
Онтологическая архитектоника тюркской традиции раскрывается не в механических схемах, а в строгой восходящей иерархии созерцания. В ней нет разрыва между физическим миром и духом, но есть ясная градация бытийной глубины.
Начальной ступенью выступает видимый атмосферный свод — Көк / Аспан. Это зримый покров вселенной, сменяемость света и тьмы, движение облаков и ветров, животворящая влага весенних дождей, пробуждающая степной ландшафт. Для номада эта лазурная чаша священна уже потому, что она поддерживает дыхание биосферы, являясь непосредственным источником земной жизни.
Второй ступенью становится сакральная геометрия светил — небесная ось мира. В неподвижном сиянии Алтын Казыка (Полярной звезды) кочевник прозревает вечный центр вращения мироздания. Звезды вокруг него — не хаотичные искры, а табуны небесных коней и стражи космического равновесия. На этом уровне Небо предстает как совершенный ритм, дарующий ориентиры пути, смену календарных сезонов и меру пространства.
Наконец, предельной и всеобъемлющей вершиной созерцания является Тенгри как надмирное, трансцендентное Первоначало. Пребывая над сотворенным куполом, Он наполняет его Своим незримым присутствием. Тенгри — не физическое вещество неба, но Источник самого Бытия, Держатель высшего нравственного порядка (Törö), Дарователь животворящей благодати (Qut) и нелицеприятный Владыка священного времени (Öd). Мир предстает как живой шатер, в котором физическая лазурь служит зримой завесой предвечной Тайны.
Различение видимого небосвода и трансцендентного Тенгри перестает быть фактом академической археологии, когда мы обращаемся к трагедии человека современной эпохи.
Современная цивилизация оказалась пленницей плоской горизонтали. Человек замкнут в геометрии искусственных помещений, автомобильных магистралей и мерцающих экранов; его зрение отучено от простора, а сознание лишено переживания вертикали. В этой сугубо горизонтальной суете неизбежно рождается экзистенциальная слепота: забывая о Небе над головой, человек теряет подлинный масштаб собственного бытия и воображает себя единоличным хозяином мира.
Взгляд в зенит, сохраненный тюркской традицией, совершает онтологический переворот в душе. Предстоя перед открытым простором, человек внезапно осознает, что над его тревогами и страстями раскинут вечный купол Правды. Принцип совести перестает быть абстрактным правилом: степное сознание живет знанием того, что всякое земное дело совершается перед всевидящим оком Создателя («Тәңір көріп тұр!»), от которого невозможно утаить кривду.
Из этого благоговения перед лазурной высью рождается и подлинное экологическое сознание. Небо — не бездонный резервуар для промышленных выбросов, а священный покров жизни. Попрание чистоты воздуха и разрушение климатического баланса в оптике традиции есть святотатственное восстание против Тёрё — грех, за которым неотвратимо следует отнятие небесной благодати. Восстановить живую связь с Небом — значит вернуть человеку его первозданное достоинство: предстоять миру свободно, твердо и с чистым сердцем.
Если Небо — это Отец, дарующий закон, время и благодать власти, то кто принимает этот небесный свет и воплощает его в живом теле степи? Какова сакральная природа Бурой Земли и текущих по ней вод, почитавшихся древними тюрками как священное божество Ыдук Йер-Суб (Ïduq Yêr-Sub)? Почему осквернение земли, замутнение родников и распашка пастбищ воспринимались в кочевой культуре как тягчайшее преступление против мироздания?
* * *
• Найди свой «Железный Кол» (Темір Қазық): как номады находили путь по Полярной звезде, так и ты найди в душе неподвижную ось правды, вокруг которой вращается твоя жизнь.
• Живи по космическим часам: уважай смену времён года, встречай восход солнца и провожай закат луны. Человек, живущий в ритме неба, не знает душевного истощения.
• Учись у ночного неба тишине: когда в сердце поднимается тревога, выйди под звёзды. Их спокойный, вечный свет вернёт тебе внутреннюю тишину и ясность ума.
Глава 10. Священная земля-вода: одухотворенный мир и благоговение перед жизнью
«Священная Земля-Вода отцов наших так повелела: “Да не исчезнет вовеки тюркский народ, да пребудет эль его вечно под открытым Небом!”»
— Памятник в честь Кюль-тегина, большая надпись, строка 11, 732 г.
Врелигиозно-философской мысли тюркских народов пространственный универсум никогда не воспринимался как нейтральная материальная протяженность, геометрическая пустота или сырьевой склад, предназначенный для хищнического исчерпания. Наряду с верховным Небом-Тенгри фундаментальной сакральной силой мироздания выступала Священная Земля-Вода (Ïduq Yêr-Sub).
В оседло-земледельческих цивилизациях древности и средневековья земля неизбежно приватизировалась, дробилась на межи, распахивалась плугом и подвергалась кардинальной геометрической трансформации. Для кочевника-скотовода степной ландшафт оставался целостным, первозданным телом планеты.
Земля мыслилась не как неодушевленный объект права собственности, а как одушевленная, благодатная лоно-матерь — Жер-Ана / Ер-Инә, чьи травы вскармливают скот, чьи родники поят людей и чьи недра хранят покой предков. Нарушение целостности этого тела, бессмысленное осквернение источников или разрушение пастбищ расценивалось традицией не просто как хозяйственный ущерб, а как тягчайшее космическое преступление против сакрального порядка.
В монументальных надписях Второго Тюркского каганата категория Земли-Воды занимает совершенно особое место. Она фигурирует не как пассивная территория государства, а как полноправный субъект сакральной воли, участвующий в решении исторических судеб эля.
В строке 38 памятника мудрому советнику каганата Тоньюкуку победа тюркского войска над превосходящими силами коалиции врагов прямо приписывается совокупному действию трех высших сил:
«Teŋri, Umay, ïduq Yēr-Sub basa bērti erinç...»
— «Тенгри, Умай и Священная Земля-Вода, надо полагать, даровали нам победу...»).
Здесь Ïduq Yêr-Sub поставлена в один ряд с Творцом-Тенгри и богиней плодородия Умай. Это не метафора патриотизма, а признание того, что сама земля, ее горы, ущелья, переправы и реки обладают собственной метафизической субъектностью. Земля защищает тех, кто живет по закону предков (törö), и губит тех, кто нарушает клятвы.