ПОД НЕБОМ ТЕНГРИ
- -
- 100%
- +
В памятниках Кюль-тегину (КТм 3–4) и Бильге-кагану (БКм 4) формулируется главный геополитический и духовный завет древнетюркской государственности:
«Ötükän yïš olursar, beŋgü il tuta olurtačïsen... Ötükän yerdä yïduq yoq ermiş...»
«Если ты пребываешь в священных лесистых горах Отюкен, ты будешь вечно держать государство... В земле Отюкен нет скверны, в ней пребывает благодать...»).
Слово yïš в древнетюркском языке означает высокогорную лесистую местность, горную чернь с реликтовыми кедровыми и лиственными лесами Хангайского хребта. Отюкен мыслился не просто как удобное естественное укрепление; это была пуповина мира, сакральный центр каганата, где связь между Небом и Землей была наиболее прямой и чистой. Уход кагана из Отюкена на равнины Китая или в далекие чужие оазисы воспринимался как духовная измена корням, влекущая неминуемый распад государства.
Византийский историк и дипломат Менандр Протектор, описывая посольство Земарха ко двору тюркского кагана Истеми (Дизавула) в 568 году в предгорьях Тянь-Шаня, сохранил поразительное свидетельство о религиозной практике тюрок:
«Они благоговейно чтут огонь, поют хвалу воде и земле, но поклоняются и называют Богом единственно Творца Неба и Земли, принося Ему в жертву лошадей, волов и овец».»
Менандр зафиксировал точнейшую теологическую иерархию, полностью совпадающую с данными орхонских памятников:
Верховный Творец — Тенгри — почитается абсолютным владыкой бытия;
Земля, Вода и Огонь почитаются как священные, первозданные стихии тварного космоса, через которые проявляется божественная жизнь.
Слово Ïduq в древнетюркском лексиконе (ДТС, с. 203) представляет собой одну из важнейших религиозно-правовых категорий.
Глагольная основа ïd- означает «посылать, отпускать, освобождать». Буквально ïduq — это то, что отпущено на волю Бога, изъято из мирского, утилитарного оборота и посвящено высшим силам:
1. Ïduq mal (посвященный скот):
Животное (чаще всего белый конь или бык), посвященное Тенгри или духам гор, метилось особым знаком. На нем запрещалось возить грузы, его шерсть не стригли, его молоко не доили для продажи, и его категорически запрещалось забивать на мясо. Оно свободно паслось до естественной смерти.
2. Ïduq Yêr-Sub (священная земля и вода):
Определенные урочища, истоки рек, рощи и горные вершины признавались заповедными зонами. В них запрещалась охота в период размножения зверей, запрещалась рубка живых деревьев, запрещалось осквернение почвы нечистотами. Понятие ïduq служило фундаментом для древнейшей системы заповедников и природоохранных зон Евразии.
Выдающимся памятником степной экологической философии является древнейший башкирский кубаир «Урал-батыр», истоки которого восходят к эпохе бронзы и раннего железа.
Сюжетная кульминация эпоса строится вокруг поиска батыром источника бессмертия — Йәншишмә (Живой воды). Пройдя сквозь нечеловеческие испытания, одолев демонические силы подводного и подземного миров (дэвов и змея Кахкаху), Урал-батыр добывает кувшин с живой водой. Однако вместо того, чтобы выпить ее самому и обрести личное эгоистическое бессмертие, герой совершает беспрецедентный поступок:
«Если я один буду жить вечно — какая польза миру?»
«Пусть вечно живет Земля, пусть вечно цветут травы,»
Пусть вечно текут чистые реки для людей и зверей!..»
Урал-батыр набирает в рот живую воду и кропит ею окружающие горы, иссохшие долины и степи. Земля оживает, покрывается вечной зеленью, а сам батыр принимает смертный удел. После физической кончины его могучее тело превращается в Уральский горный хребет, реки становятся его жилами, а сердце — жемчужным озером.
В эпосе выражен предельный закон кочевого биоцентризма: жизнь целого биогеоценоза неизмеримо выше жизни отдельной человеческой особи. Человек призван служить хранителям природы, а не ее тираном.
В традиционной культуре тюркских народов экологическая этика была оформлена в строжайшую систему поведенческих запретов (тыйым / тыйыу) и священных обрядовых практик бережного отношения к природе.
В казахском обычном праве и бытовом воспитании существовал нерушимый кодекс бережного отношения к ландшафту:
1. Культ истоков («Бұлақ көрсең — көзін аш»):
Народная мудрость «Увидишь родник — расчисти его исток» требовала от каждого путника ухода за источниками. Замутнение питьевого ключа, стирка белья или мытье посуды непосредственно в источнике считались тяжелым грехом (обал / кие). Воду черпали посудой и отходили на расстояние.
2. Запрет на ранение почвы («Жерді орынсыз қазба»):
Запрещалось бесцельно ковырять землю ножом, копьем или палкой. Считалось, что бессмысленное ранение дерна приносит несчастье скоту. Земля воспринималась как живая кожа, которую нельзя резать без крайней необходимости.
3. Концепт «Кие» (сакральное возмездие природы):
Казахский концепт кие обозначает имманентную святость определенных птиц (лебедь — аққу, филин — үкі) и животных. Убийство лебедя считалось неминуемой причиной гибели рода охотника. Природа обладала правом на самозащиту.
Ежегодный весенний праздник пробуждения Земли-Воды — Ҡарғатуй — проводился башкирами на священных холмах и полянах.
Женщины, старики и дети выходили на природу, варили в огромных котлах обрядовую кашу из злаков и после совместной трапезы раскладывали остатки каши на камнях и ветвях деревьев, угощая первых прилетевших перелетных птиц — грачей:
«Ашығыҙ тәмле булһын, ергә йәм килһен, һыуға йән килһен!»
«Да будет сладка ваша пища, да придет на землю краса, да оживут чистые воды!»).
Птицы осмыслялись как живые посланники Неба к Земле, знаменующие победу тепла над зимним оцепенением. Обряд восстанавливал круговорот благодати между небом, земной почвой, птицами и человеком.
Кочевое природопользование Великой Степи поражает своей органичной гармонией: жизнь человека двигалась в унисон с ритмами дыхания ландшафта, где сезонные кочевья (қыстау, көктеу, жайлау, күзеу) позволяли степи непрестанно обновляться. Священная Земля-Вода (Ыдук Йер-Суб) осмыслялась как живая одухотворенная плоть родины и хранительница мира предков.
Лев Николаевич Гумилев в труде «Древние тюрки» и «Этногенез и биосфера Земли» подчеркивал, что кочевые сообщества Великой Степи находились в состоянии поразительного динамического равновесия со своим вмещающим ландшафтом. Сезонная смена пастбищ (зимовка — қыстау, весеннее пастбище — көктеу, летовище — жайлау, осеннее — күзеу) была выстроена таким образом, чтобы травяной покров успевал полностью восстановиться. Кочевник не истощал степь, он двигался вместе с ритмами ее дыхания.
С. Г. Кляшторный доказал, что Ïduq Yêr-Sub в пантеоне Тюркского каганата представляла собой не просто географическое понятие, а самостоятельное верховное божество земно-водного плодородия, защитницу родины и хранительницу границ отечества.
В степной теологии отношения между тремя главными началами бытия образуют не механическую схему, а неразрывный, трепетный жизненный континуум.
На горнем полюсе пребывает Көк Тенгри — верховный Отец, непостижимый Свет и созидательный Дух. От Него исходит предвечный Закон (Törö), животворящая благодать власти и рода (Qut), а также мера качественного времени (Öd). Но этот небесный импульс не зависает в пустоте. На дольнем полюсе ему навстречу раскрывается Ыдук Йер-Суб — священная Мать, живое тело Земли и текучих Вод. Земля дарует смертному человеку его телесный состав, питает сочными травами табуны, утоляет жажду хрустальными истоками рек и принимает в конце пути бренные кости в свое материнское лоно.
Между этими двумя космическими полюсами помещен Киши оглы (Kişi oγlï) — сын человеческий. Его положение уникально: он не является самовластным тираном природы, но и не низведен до уровня бессловесного животного. Человек поставлен в средоточие мира как сознательный медиатор и хранитель равновесия. Его долг перед Небом — жить в чистоте помыслов и незапятнанной чести (arïγ bolmaq); его долг перед Землей — не причинять ей бессмысленной боли, оберегать ее заповедные урочища и передать цветущий ландшафт потомкам. Равновесие мира держится на том, насколько прямо человек держит эту ось совести.
Главная болезнь современной цивилизации заключается в гордыне хищнического антропоцентризма. Человек вообразил себя единоличным хозяином вселенной, для которого природа — лишь инертное сырье для биржевых спекуляций и технологического передела. В противоположность этому безумию тюркская традиция напоминает: Земля и Воды обладают собственной, изначальной сакральностью. Они священны сами по себе, независимо от человеческой корысти. Всякая цивилизация, строящая свое временное процветание на поругании почвы и отравлении источников, подрубает ствол собственного бытия и неизбежно низвергается в небытие по непреложному закону вселенского суда.
Возрождение категории Ыдук (Ïduq) — абсолютной священной заповедности — становится категорическим императивом для выживания человечества. Как древний номад запрещал себе обнажать лезвие ножа у истока ключа и не смел перепахивать ковыльную целину, так и современный мир обязан изъять из зоны рыночной эксплуатации легкие планеты, горные хребты и океанские глубины. Ступая по земле, человеку надлежит помнить: он идет не по мертвой грязи, а по праху отцов и по живому телу Великой Матери, дарующей хлеб и дыхание. Истинная зрелость духа измеряется не тоннами извлеченной руды, а способностью благоговейно хранить земную чистоту.
Кто такая богиня Умай (Umay), чье имя рядом с Небом и Землей высечено на орхонских памятниках? Почему она изображалась с золотыми волосами и чашей жизни в руках, как ее культ переплавился в казахскую традицию «Ұмай Ана» и башкирскую «Май-инә», и почему без женской ипостаси божественного тюркская вселенная была бы неполной?
* * *
• Почитай Землю-Воду (Йер-Суб) как живую мать: никогда не бросай мусор в реку, не ломай ветвей без нужды и не оскверняй родников. Земля помнит доброту и щедро отвечает любовью.
• Соблюдай закон меры: бери от природы ровно столько, сколько необходимо для жизни. Алчность — это восстание против космического порядка, ведущее к саморазрушению.
• Очищай истоки: если видишь засорённый родник — расчисти его русло. В народе говорят: «Увидишь родник — открой ему взор». В этом — живое служение миру.
Глава 11. Умай: материнское начало, защита колыбели и очага
«Umay teg ögüm qatun qutïŋa inim Köl Tégin er at boldï...»
— Памятник в честь Кюль-тегина, большая надпись, строка 31, 732 г.
Висториографии кочевых обществ Евразии долгое время господствовал односторонний стереотип: кочевая степь воспринималась исключительно как суровый, замкнутый мир воинов-всадников, где безраздельно властвовал патриархальный закон меча, а женщине отводилась сугубо служебная роль хранительницы очага и продолжательницы рода.
Однако анализ древнетюркского пантеона полностью разрушает эту схему.
На высшей ступени сакральной иерархии Второго Тюркского каганата, непосредственно рядом с верховным Творцом-Тенгри, зафиксировано персонифицированное женское божество высшего ранга — богиня Умай (Umay).
Традиция кочевников не знала презрения к женскому началу. Если Небо выступало источником закона, космического времени и военной силы (küç), то Умай являлась подательницей самой витальной субстанции бытия — плодоносящего материнского лона, защиты новорожденных, здоровья детей, домашнего мира и сакрального продолжения рода. Без женской благодати Умай мужчина не мог обрести силу батыра, а каган не имел права править народом.
Древнейшие достоверные свидетельства о богине Умай запечатлены на мраморных стелах каганата, что свидетельствует о ее высоком государственном статусе.
В строке 31 Большой надписи в честь Кюль-тегина его царственный брат Бильге-каган произносит глубокие слова:
«Umay teg ögüm qatun qutïŋa inim Köl Tégin er at boldï...»
«Благодаря благодати [кут] моей матери-катун, подобной богине Умай, мой младший брат Кюль-тегин обрел взрослое мужское имя...»).
Этот пассаж раскрывает фундаментальную теологическую концепцию:
1. Катун как земное воплощение богини:
Мать правящих каганов — катун (царица) — уподобляется самой богине Умай. Ее власть в ставке кочевников не была номинальной; она обладала собственным сакральным покровом — Qatun Qutï (женской благодатью Неба).
2. Обретение богатырского имени:
В традиции номадов наречение взрослым мужским именем (er at) знаменовало переход юноши в статус полноправного воина эля. Этот переход был невозможен без благословения матери и заступничества Умай. Именно женская сила охраняла дыхание ребенка в опасные годы младенчества, позволяя ему возрасти до богатырского подвига.
В надписи мудрого советника Тоньюкука (строка 38) образ Умай выходит далеко за пределы сугубо детской люльки:
«Teŋri, Umay, ïduq Yēr-Sub basa bērti erinç...»
— «Тенгри, Умай и Священная Земля-Вода, надо полагать, даровали нам победу...»).
Здесь Умай выступает небесной соратницей эля в решающий момент битвы. Она оберегает жизнь воинов, отводит смертоносные стрелы и защищает родовое древо народа от истребления.
Словарь великого караханидского энциклопедиста XI века Махмуда аль-Кашгари («Диван лугат ат-турк») сохранил важнейшую дефиницию термина:
«Umay: Детское место (послед, плацента), выходящее вслед за рождением младенца. Тюрки говорят: "Umayqa tapïnsa, oγul bulur" — "Если воздать почтение Умай, родится сын". Женщины обращаются к ней с мольбой о благополучном разрешении от бремени и здоровье потомства».»
Филологические исследования Дж. Клаусона и В. М. Наделяева вскрывают глубинную семантическую связь:
Корень \uma- в алтайских языках связан со значениями «надеяться, уповать, опекать, защищать от холода и тьмы»;
В древнетюркском языке корень Ög поразительно соединяет два значения:
ög — это «мать» (ögüm — моя мать);
ög — это «разум, мудрость, рассудок, память» (öglüg — разумный, сознательный; ögrän- — учиться, познавать).
В миропонимании степи сознание, разум и мудрость передаются человеку не через абстрактное теоретизирование, а через тепло материнской груди, колыбельные напевы и благословение Умай. Мать — это первый учитель рассудка.
В башкирском кубаире «Урал-батыр» и продолжающем его эпосе «Акбузат» богиня Умай предстает в величественном образе Хумай (Һомай) — небесной птицы-девы, дочери владыки небесного мира Самрау и Солнца.
1. Образ девы-лебедя:
Хумай способна сбрасывать лебединое оперение и представать перед батыром в образе прекрасной златокудрой девы. Этот мотив восходит к древнейшим сако-скифским и гуннским представлениям о лебеде как священной солярной птице Неба.
2. Вручение богатырских регалий:
Именно Хумай избирает Урал-батыра за его честность и чистоту помыслов. Она вручает ему волшебного крылатого коня — тулпара Акбузата, булатный меч, сокрушающий скалы, и открывает тайну источника бессмертия. Без любви и мудрости Хумай батыр оставался бы просто могучим воином; через союз с ней он становится спасителем человеческого рода.
3. Родоначальница племен:
От союза батыра и Хумай рождаются богатыри Идель, Яик, Нугуш, давшие имена великим рекам Южного Урала. Культ женщины в эпосе предстает как животворящий исток самой национальной истории.
В живом быту казахов, башкир, алтайцев, тувинцев и хакасов образ Умай сохранил удивительную монолитность сквозь века.
В казахской традиционной семье богиня почиталась под именем Ұмай Ана — добрая, лучезарная седовласая мать-заступница:
1. Повивальная формула («Кіндік шеше»):
Когда повивальная бабка (кіндік шеше) принимала новорожденного и перерезала пуповину, а затем укладывала младенца спать или гладила его при недомогании, она обязательно произносила древнейшую формулу отречения от своего эго:
«Менің қолым емес, Ұмай Ананың қолы!»
«Не моя бренная рука врачует, но святая рука Матери Умай!»).
2. Улыбка спящего младенца:
Если грудной ребенок во сне вздрагивал или плакал, мать говорила: «Умай Ана отошла от колыбели»; если же малыш во сне улыбался и двигал ручками, в ауле говорили: «Ұмай Ана ойнатып жатыр» — «Это Мать Умай играет с младенцем, смешит его и охраняет от дурного глаза».
3. Чин укладывания в люльку («Бесікке салу»):
Колыбель (бесік) у кочевников почиталась святыней рода. Ее окуривали дымом священной арчи (адыраспан), к дуге привязывали коготь беркута или перья филина, а под подушку клали серебряные украшения как солярный знак чистоты Умай. Пустую люльку строго запрещалось качать: это считалось дурным предзнаменованием, призывающим пустоту и беду.
В традиционном башкирском быту, подробно изученном Ф. Г. Хисамитдиновой, существовал архаический обряд Ҡот ҡойоу (отливание / возвращение кута):
Если ребенок сильно испугался, терял сон или чахнул, считалось, что от страха его нежная душа-благодать (ҡот) выскочила из тела и спряталась в углу шатра или у очага.
Пожилая знахарка (ҡотсо) с молитвами к Небу и Матери Умай плавила в ковше свинец или олово и выливала его в чашу с родниковой водой над головой ребенка. По застывшей форме металла определяли причину испуга, а воду брызгали на лицо дитяти со словами:
«Ҡотом, ҡайт! Инәм Май ҡулы менән ҡайтар!»
«Вернись, благодатная сила кут! Вернись рукою Матери Май!»).
Ребенок возвращался под благодатный покров божества, обретая мир и здоровье.
В народном почитании Умай соединились все уровни священного покрова: от общекосмической женской ипостаси плодородия, стоящей рядом с Тенгри на великих монументах каганата, до тихой ласки хранительницы домашнего очага, оберегающей сон младенца в колыбели.
Леонид Павлович Потапов на основе алтайских и тувинских шаманистских записей XIX–XX веков пытался доказать, что Умай изначально была лишь мелким семейным духом-покровителем рожениц и деревянных куколок-оберегов, а в каганате ее культ был искусственно возвышен правящей элитой.
С. Г. Кляшторный убедительно показал историческую некорректность сведения великого божества к позднейшим пережиткам эпохи упадка. В официальных памятниках VIII века Умай упомянута рядом с Тенгри и Йер-Суб. Никакой второстепенный дух или «семейный амулет» не мог быть высечен на триумфальных монументах великой империи. Умай являлась общеимперским божеством плодородия и высшей женской ипостасью мира, чей культ лишь в поздние века при распаде государственности сузился до границ семейной юрты.
Теологический статус Умай утверждает глубочайшую истину степной философии: мироздание держится не на подавлении или слепой конкуренции противоположностей, а на их священном, благословенном созвучии.
В духовном космосе Евразии мужское начало, воплощенное в Тенгри, олицетворяет горний свет, справедливость, непогрешимый закон Тёрё, воинскую доблесть и распределение сроков времени. Это вертикаль порядка и долга. Женское же начало, персонифицированное в Умай, представляет собой животворящее лоно бытия, благословение деторождения, ласку материнского крова и охрану колыбели. Закон, лишенный милосердия и тепла, вырождается в безжалостную тиранию; милосердие, лишенное закона и твердой правды, распадается в бесформенный хаос. Лишь в неразрывном союзе Тенгри и Умай достигается подлинный лад вселенского правления.
Отсюда берет начало и сакральный матрицентризм кочевого очага. В то время как мужской долг обращен вовне — на охрану пастбищ, защиту границ эля и несение воинской службы, — внутреннее пространство юрты безраздельно освящено благодатью Умай. Мать выступает жрицей очага и первородительницей рода. В традиционном обычном праве степи нанесение оскорбления матери, попрание ее благословения или насилие над женщиной квалифицировалось как духовное самоубийство семьи, влекущее необратимое осквернение крови и утрату родовой благодати.
Современный мир переживает глубочайшую трагедию отчуждения. Институт семьи сотрясается эгоизмом, а отношения между мужчиной и женщиной низводятся до уровня рыночных контрактов и взаимных претензий. В этой расколотой реальности образ Умай возвращает культуре память об изначальной чистоте любви, взаимного благоговения и разделенной священной ответственности за продолжение жизни. Мужчина и женщина предстают не враждующими конкурентами, а равночестными хранителями вселенского ковчега бытия.
Не менее пронзителен степной завет защиты колыбели. В техногенную эпоху младенец с первых дней жизни оказывается беззащитен перед шумом информационной агрессии и холодом урбанистической среды. Древний культ колыбели, осененной невидимыми крыльями Умай, напоминает: начало человеческого пути требует тишины, благоговейного тепла и безусловной материнской любви. Истинная человечность не возникает сама по себе — она выпестывается у колыбели под тихий напев колыбельной песни. Воспитание чистого душой потомства есть не приватное бытовое занятие, а высочайшее космическое служение, без которого бессмысленны любые технологические и политические триумфы.
Куда уходит жизненная сила батыра, покинувшего этот подсолнечный мир? Как души ушедших отцов и матерей продолжают незримо присутствовать в жизни рода, направляя руку воина и оберегая скот? Что скрывается за древнейшим институтом почитания предков — культом Аруахов (Aruaq / Ata-baba), шежере семи колен и каменными стражами степи?
* * *
• Береги колыбель и матерей: образ Матери Умай напоминает, что жизнь начинается с нежности и тепла. Почитай мать, оберегай беременную женщину и согревай любовью дитя.
• Храни мир в семье: женщина — душа шанырака. Если в доме звучит ласковое слово и царит покой, благодать Умай освятит потомство здоровьем и радостью.
• Будь проводником милосердия: когда ты защищаешь слабого или помогаешь больному ребёнку, рука Умай незримо действует через твоё сердце.
Глава 12. Предки и память рода: зов аруахов, тризна и завет отцов
«Kişi oγlïnta üze ečüm apam Bumïn qaγan, İstemi qaγan olurmïş. Olurupan türk bodunïŋ ilin törösin tuta bērmiş, eti bērmiş...»
— Памятник в честь Кюль-тегина, большая надпись, строка 1, 732 г.
Культ предков является становым хребтом социальной структуры, правосознания и религиозной этики кочевых народов Евразии. В мировоззрении номада грань между видимым миром живых (Орто Дойду / Жалған дүние) и сокровенным миром ушедших отцов (Келмеске кеткендер) никогда не была глухой непроницаемой стеной.
Уход человека из земной жизни не означал его растворения в небытии или бесследного исчезновения. Покинув плотскую оболочку, благородный муж, батыр, мудрый бий или многодетная мать переходили в высшее состояние духовных хранителей рода — Аруаков (Аруақ / Арбак / Ата-баба).
Предок продолжал незримо присутствовать в жизни своего кочевья: он ободрял воинов в яростных схватках, оберегал табуны от зимнего джута, благословлял колыбель новорожденного и жестоко наказывал потомков за забвение закона чести (намыс) и попрание обычая отцов (төрө). Вся жизнь степного общества была пронизана предстоянием перед безмолвным судом предков.
В орхонских и енисейских памятниках культ предков образует легитимирующий фундамент государственности. Вся Большая надпись Кюль-тегина и стела Бильге-кагана выстроены как строгий и благоговейный отчет правящего владыки перед духами отцов-основателей эля:
«Kişi oγlïnta üze ečüm apam Bumïn qaγan, İstemi qaγan olurmïş...»
«Над сынами человеческими воссели мои предки [деды и отцы: ečüm apam] Бумын-каган и Истеми-каган; воссев, они устроили государство и законы тюркского народа...»).
Парная формула Ečüm apam (мои деды и отцы) обозначает сакральную генеалогическую вертикаль. Власть кагана признавалась народом легитимной не в силу произвола или богатства, а постольку, поскольку он продолжал дело Бумына и Истеми, сохраняя установленные ими законы Тёрё.
Поминальный комплекс в урочище Кошо-Цайдам (Монголия), исследованный экспедициями Н. М. Ядринцева, В. В. Радлова и современных археологов, представлял собой грандиозный архитектурный ансамбль:
Окруженный рвом глинобитный храм (барк), внутри которого стояли портретные мраморные изваяния самого Кюль-тегина и его супруги;
Огромная резная черепаха, несущая гранитную стелу с руническим текстом;
Длинная вереница вертикально врытых необработанных камней — балбалов (balbal), тянувшаяся на восток на сотни метров.
В строке 25 той же надписи читаем:
«Baza qaγanïγ balbal tikdim...» — «Я поставил предводителя враждебных племен Баз-кагана балбалом [поминальным стражем]».»
Балбал в древнетюркском погребальном ритуале символизировал поверженного в честном бою врага, чья жизненная сила в загробном мире подчинялась духу павшего витязя, служа свидетельством его воинской доблести (erdäm).