Зеркало лжеца. Любовь против правил

Глава 1

В аудитории №4 опять не открыли окна. У стены пахло краской, на последнем ряду — нагретой пылью. Здесь даже шёпот долетал до кафедры, и я держала блокнот у груди, боясь, что услышат, как шелестят страницы в моих руках. Три года я работала над этой пьесой. Пока соседки спали или листали ленты, сидела с ноутбуком, считала сцены, переписывала диалоги. Ночей набралось на четыре тысячи часов. И вот сегодня предстояло объяснить, зачем всё это и почему единственную целевую стипендию для провинциалок дали именно мне.

Марк Дорн рисовал мелом схему пьесы. Декан назвал меня «надеждой курса», но Марк продолжал вести стрелку от третьего акта к первому. Я следила за его рукой, ожидая, когда он хотя бы повернётся. Ева Лунц сидела впереди и вертела золотое кольцо. Она могла назвать всех наших спонсоров по именам; про таких, как я, обычно спрашивала, кто нас сюда пустил.

— ...и тогда героиня понимает, что любовь — это не спасение, а клетка, — мой голос дрогнул на слове «клетка», но я продолжила, глядя в пол.

Ева фыркнула. Я узнала этот короткий смешок, даже не поднимая головы.

— Плагиат, — бросила она, не поднимая головы от телефона. — Чужие страдания в дешевой упаковке. Алина, ты хоть читала Верещагина? Или просто копировала чужую боль, потому что своей не хватает масштаба?

Кто-то перестал щёлкать ручкой. Теперь на последнем ряду стало так тихо, что я слышала своё дыхание. Спрятала руки под стол, сдавила пальцы. Только бы не заплакать. Ева именно этого и ждала — достаточно посмотреть, как она уже повернулась ко мне в кресле.

— Это моя история, — тихо сказала я, подняв взгляд на Еву. — И я могу объяснить мотивацию каждого персонажа...

— Мотивация? — Марк резко развернулся. Подошёл к моему столу и остановился, не оставив места отодвинуть стул. От него пахло табаком; я смотрела на след мела у большого пальца, пока он говорил. — У твоего героя мать умерла в родах. А дата её смерти в третьем акте — за три дня до его рождения. Или ты путаешь хронологию, чтобы скрыть отсутствие логики?

Я собиралась объяснить, что время в драме может быть субъективным. Уже вдохнула, но под его взглядом это объяснение показалось до ужаса жалким. Три дня. Он нашёл три дня и теперь будет ждать, как долго я стану выкручиваться перед всем курсом.

— Это художественное решение, — выдавила я, чувствуя, как предательская волна жара поднимается от шеи к лицу.

Марк усмехнулся и посмотрел на стопку листов передо мной.

— Художественное решение? — Он протянул руку. — Давай сюда.

Протянула ему страницы: проще отдать, чем ещё раз услышать «давай». Его пальцы задели мои, и я резко убрала руку на колени. Он задержал взгляд на первой странице, на названии, которое я столько раз меняла. Потом взял её за края и разорвал пополам.

На колени упала половинка титульного листа. Я машинально придержала её, чтобы не сползла на пол. На ней оставались последние три буквы моей фамилии. Студенты молчали, и даже декан не сказал Марку остановиться.

— Грязь, — констатировал Марк, отбрасывая обрывки. Они легли у моих ног белыми пятнами. — Такая «грязь» недостойна сцены «Гелиоса». Объясни мне, Алина, почему ты вообще здесь сидишь? Почему академия должна тратить на тебя деньги?

Согнувшись над обрывками, я пыталась совместить рваные края. Стыд был такой, что смотреть на людей не хотелось, но уйти означало оставить листы у его ног. Подняла и нижний клочок. Вот так. Всё заберу. Запомню его лицо, запах табака, этот след мела. Однажды он попросит прочитать хоть строчку — и я заставлю его попросить ещё раз.

Занятие закончилось раньше срока. Декан что-то пробормотал и вышел, избегая взгляда Марка. Студенты начали собираться, старательно не глядя на меня. Ева хихикала, проходя мимо, и нарочно толкнула мой стул коленом.

— Удачи, грязь, — бросила она через плечо.

Последний студент вышел, а Марк остался у двери. Подняла сумку, шагнула к проходу. Он не посторонился. Пришлось остановиться и ждать, пока он договорит теперь уже без свидетелей.

— Ты думаешь, это случайность? — спросил он, останавливаясь вплотную. Я чувствовала тепло его тела, запах его одеколона — сандал и горечь. — Твои долги, твоя мать, которая пыталась играть в этом театре двадцать лет назад и стала посмешищем... Ты думаешь, ректор выбрал тебя из жалости?

Вцепилась в ремень сумки. Про маму я здесь старалась не говорить. Особенно о тех годах, когда она ещё верила, что её возьмут в театр.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Ты понимаешь лучше, чем хочешь показать, — Марк понизил голос до интимного шепота, который эхом ударил по стенам. — Твоя стипендия держится на волоске. Один звонок отцу, одно слово о том, что ты фальшивишь в документах о доходах семьи... И ты окажешься на улице. Без диплома. Без ничего.

Марк положил ладонь мне на плечо. Захотелось сбросить её, но тогда он оказался бы ещё ближе: проход за ним был узкий. Я стояла, уставившись на дверную ручку, и ждала, когда он разрешит выйти.

— Завтра утром, — продолжил он, наклоняясь ближе к моему уху. Дыхание коснулось уха, и я сильнее прижала подбородок к воротнику. — Принеси мне свою дневниковую тетрадь. Ту самую, где ты пишешь обо мне. Обо всех. О своих мечтах и страхах.

— Зачем вам мои записи? — прошептала я, впервые за весь день встретившись с ним глазами. Он помолчал, не убирая ладонь с плеча.

Он улыбнулся, заметив, что я всё-таки смотрю ему в глаза. Лучше бы продолжал злиться.

— Чтобы знать, где тебя сломать, — ответил он. И убрав руку, шагнул в сторону, освобождая проход. — Жду завтра в восемь. Опоздание будет стоить тебе места.

В коридоре пришлось остановиться у стены. Как он узнал про дневник? Никому не давала его читать, даже имени Марка там избегала. Описывала, как он стоит на репетиции, что говорит, и думала: если фамилии нет, это ещё можно объяснить. Теперь такая осторожность казалась смешной.

Лев Соколов стоял у окна с раскрытым фолиантом по истории театра. Я знала его как тихого ассистента, сына актёра, о котором в «Гелиосе» не любили вспоминать. Он поднял голову раньше, чем я успела пройти мимо.

— Алина, — сказал он мягко. Его взгляд скользнул по моей щеке. Я провела по ней пальцами и увидела на коже чёрный след туши. — Ты в порядке?

Он вынул из кармана белый платок и протянул уголком вперёд, чтобы мне было удобно взять.

Мне нужен был этот платок. Щёку стягивало от туши, а в сумке наверняка опять не было салфеток. Но взять его означало остановиться, позволить Льву рассмотреть моё лицо и, возможно, спросить про аудиторию. Объяснять унижение ещё одному человеку я сейчас не могла.

— Не надо, — резко сказала я, отвернувшись.

Лев сложил платок обратно. Не стал тянуться ко мне второй раз или спрашивать, почему я огрызаюсь.

— Тогда будь осторожна, — добавил он, возвращаясь к книге. — Марк не просто играет. Он ставит ловушки для тех, кто думает, что может их обойти.

До туалета на третьем этаже добралась почти бегом. В кабинке села на закрытую крышку унитаза, прижала к себе сумку и только тогда всхлипнула. Дождалась, пока из соседней кабинки уйдут, прежде чем выйти к умывальнику. Вода оказалась совсем холодной; пришлось несколько раз ополоснуть лицо, чтобы оттереть тушь.

В зеркале остались чёрные полосы под глазами. Такой грим годился бы для несчастной героини. Я ещё раз провела мокрыми пальцами по щеке: сейчас меньше всего хотелось походить на роль, которую мне навязали.

Тетрадь лежала на дне сумки под обрывками пьесы. У кожаного переплёта давно стёрлись углы; на последней странице нашлись две строки, которые я написала вчера после репетиции. Даже здесь, у раковины, читать их было неловко.

*«Он смотрит на меня так, будто хочет съесть. Но я чувствую, что он тоже голоден. Мы оба одиноки в этом замке.»*

Он потребовал именно эту тетрадь. Значит, завтра прочтёт и такое. Я представила, как он произносит эти две строки вслух, и едва не вырвала страницу сама. Но остановилась: если начну прятать каждый стыдный для себя кусочек, от дневника ничего не останется. Пусть читает. Только при мне.

С закрытой тетрадью стало чуть легче. Убрала её в сумку отдельно от рукописи, в карман у спинки. Обрывки больше не цеплялись за переплёт.

Завтра сяду так, чтобы видеть, какую страницу он открывает. Если станет смеяться, спрошу, над чем именно. Если захочет оставить тетрадь себе — заберу. Пока это был весь мой план против человека, который одним звонком мог лишить меня учёбы. Но впервые за этот день у меня имелся хотя бы план.

Нашла салфетку в почти пустом держателе, вытерла лицо и пригладила мокрые волосы. До комнаты придётся идти мимо людей. Я подтянула ремень сумки, проверила, застёгнут ли карман с дневником, и вышла.

Глава 2

За стеллажом с энциклопедиями было пыльно и почти не слышно библиотекаря. Я выбрала этот стол ещё утром. Тетрадь лежала раскрытой: между заметками к пьесе — суммы маминых долгов, её слова по телефону, всё, что я боялась забыть или кому-то пересказать. Марку хватило бы любого разворота. Я никак не могла решить, с какого разрешить ему начать.

— Девушка, закрываемся, — голос библиотекаря был сухим, как пергамент. Он даже не посмотрел на меня. Только ткнул пальцем в часы над входом. — И вообще, стипендиаткам лучше бы быть полезнее академии, чем просто сидеть тут, греясь об наши батареи.

«Полезнее». Я закрыла тетрадь. Неужели даже библиотекарь знает, кто учится на деньги академии? Дома мама спрашивала, поела ли я. Здесь всё чаще напоминали, сколько стою.

Ноги затекли, пока я сидела над страницами. До встречи оставался час. Утром я пришла к восьми, но Марка вызвали на совещание; секретарь велела зайти после вечернего «Гамлета». Весь день ушёл на то, чтобы выдержать эту отсрочку и не сбежать. Отдавать ему дневник по-прежнему не хотелось. Терять диплом, когда мама столько ради него сделала, — тоже.

У кулис после «Гамлета» толпились студенты. Перекрикивались, повторяли реплики, кто-то спорил о паузе во втором акте. Я шла вдоль стены, держа тетрадь под курткой: если увижу Еву, пусть хотя бы не разглядит, что несу Марку.

— Алина! — Ева Лунц возникла перед мной внезапно, словно призрак в дорогом кашемировом свитере. Ее глаза блестели злым любопытством. Она специально повысила голос, чтобы услышали те, кто стоял рядом. — Ты чего такая бледная? Сбежала от своего нового друга-покровителя? Или это... — она понизила тон до шепота, который разносился по тишине коридора громче крика, — ...подстилка ректора уже готовит ему новую порцию грязи?

За Евой хихикнули. Парень у окна опустил глаза, девушка с папкой вдруг занялась молнией на сумке. Я ждала хотя бы «Ева, хватит», но никто не вмешался. Она уже улыбалась: ещё секунда, и я начну оправдываться.

Прижала тетрадь локтем к боку, чтобы не выронить. Мне хотелось спросить Еву, зачем ей это, что я успела у неё отнять. Но тогда пришлось бы остаться и выслушать ответ. Я обошла её и пошла к гримёрке.

— Ты куда?.. — долетело сзади.

Я не остановилась. Пусть спрашивает у тех, кому интересно. За этот короткий проход она впервые не получила ни моих слёз, ни объяснений, и от этого дышать стало легче.

В приоткрытую дверь гримёрки был виден стол под лампой. Марк разбирал реквизит: старые письма, связку засохших цветов. Я постучала по косяку. Он положил одно письмо поверх другого и только после этого заговорил.

— Быстро, — он отложил письма и посмотрел на тетрадь. — Или я набираю номер отца прямо сейчас.

Я вошла и оставила за спиной открытый проход. До его стола было два шага; сделала один, второй никак не получался. Пришлось разжать зубы, прежде чем смогла сказать то, что повторяла всю дорогу.

— Я напишу новую пьесу, — я запнулась, потом выговорила остальное. — Чистую. Без этих... личных моментов. Только прочти при мне и верни тетрадь. Я не оставлю её здесь.

Марк повернулся в кресле. Посмотрел на тетрадь у меня под курткой, потом на лицо. По его молчанию я поняла: никаких обещаний, пока не отдам.

Он вытянул руку ладонью вверх и держал её так долго, что я наконец достала тетрадь. В открытом дверном проёме прошёл кто-то из студентов. Позвать его было бы просто — если бы я знала, что именно сказать.

Тетрадь пришлось положить в его ладонь. Марк придержал переплёт второй рукой. Я ждала, что сразу откроет на самой личной странице, но он смотрел на мои пальцы. Они всё ещё были согнуты, словно я держала между ними корешок.

— Ты спала с ним? — тихо спросил он. Я оторопела и даже забыла отступить. — С тем преподавателем из прошлого курса? Тот, кого уволили за связь со студентками?

От этого вопроса мне захотелось отступить к двери. Что бы я ни ответила, он уже заставил меня оправдываться за чужую историю. Стоять здесь и доказывать, что не спала с преподавателем, — этого ему мало после порванной пьесы?

Я перестала следить за тетрадью. Теперь смотрела на Марка, прямо в лицо. Слова нашлись быстрее, чем я успела испугаться звонка ректору.

— Мои чувства — не твоя игрушка, — процедила я, делая шаг назад, готовая выбежать в коридор, даже если это значит конец. Даже если завтра меня не будет в этой школе. — Забирай свою власть. Мне она не нужна.

Он усмехнулся, но продолжать про преподавателя не стал. Раскрыл тетрадь на одной из первых страниц. Я узнала свой старый почерк: тесные строчки, дата трёхлетней давности у края. Хотелось перевернуть лист, прежде чем он прочтёт.

«Страх одиночества страшнее смерти. Лучше быть одной среди людей, чем с людьми, которые тебя не видят».

Марк прочёл обе строки без насмешки. На слове «видят» задержался и поднял глаза. Вот этого я от него не ждала: лучше бы снова придирался к датам, тогда было бы понятно, как отвечать.

— Ты боишься быть невидимой, Алина, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Как я.

Невидимой. Я сама выбрала это слово и теперь злилась, что он его нашёл. Не ответила — слишком легко было признаться, а он и без того получил больше, чем имел право.

Он полистал дальше. На нужном развороте остановился: записи после репетиций, где я желала ему исчезнуть и мысленно отнимала у него право говорить. Имени там не было. Это ничего не спасало — Марк узнал себя.

— Эта часть тебе не нужна, — сказал он спокойно.

Лист затрещал у корешка. Я потянулась через стол слишком поздно: он уже держал страницу отдельно от тетради.

— Верни! — крик вырвался сам собой. Я попыталась схватить его за запястье, но он легко отдернул руку.

Марк поднёс зажигалку к нижнему уголку листа. Я успела прочитать начало одной строчки, прежде чем бумага загнулась от жара. Он держал её над пепельницей; когда пламя подобралось к пальцам, отпустил. Осталось чёрное кружево с красной кромкой. Я стояла слишком далеко, чтобы потушить его рукой.

— Ты не ненавидишь меня, — произнес он, не оборачиваясь. — Ты боишься, что я прав. Что система работает именно так.

Марк подвинул тетрадь ко мне. На месте листа торчала узкая рваная полоска. Взяла переплёт обеими руками и провела по ней пальцем. Эти слова я могла написать снова; ему не следовало видеть, как сильно хотелось заплакать.

— Вот сделка, которая глубже простого шантажа, — сказал он. Он подвинул к себе письма, освобождая место на столе, как перед обсуждением постановки. — Я оставлю долги твоей матери в тайне. Ректор никогда не узнает о твоих проблемах. Взамен ты станешь моей музой для новой постановки. Я хочу использовать твою боль. Твои страхи. Твою историю. Ты будешь материалом для моего успеха.

С тетрадью в руках я слушала условия. «Материал для моего успеха». Как удобно он это придумал: я сама расскажу, где больно, а он решит, что из этого годится на сцену. Переплёт прижала к груди, и он заметил это движение.

— Ты думаешь, я соглашусь быть марионеткой? — спросила я тихо.

Марк встал из-за стола. Мне пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо. Отодвинулась на полшага, но на этот раз он за мной не пошёл.

— Я знаю, каково это, — сказал он. Он смотрел на рваный край в моей тетради. — Мой отец тоже начинал с того, что ломал людей. Меня он сломал первым. Я был такой же «грязью», как ты, Алина. Только я проиграл.

Он достал из кармана тяжелый, старый ключ с биркой «Архив — Доступ ограничен». На обороте бирки был записан четырёхзначный код. Положил его поверх тетради. Холодный металл звякнул о бумагу.

— Там запрещенные тексты. Те, что не проходят цензуру деканата. Тексты, где правда звучит громче лжи. Если хочешь выжить здесь и остаться собой — бери. Напиши то, что они хотят скрыть. Докажи, что ты сильнее системы, которая держит нас обоих.

Его отец держал и его самого. От этой мысли мне стало не легче: сожжённую страницу она не возвращала. Но ключ открывал дверь, к которой меня прежде не подпускали. Я могла взять его, не соглашаясь быть ни музой, ни материалом.

Ключ лежал на обложке рядом с моей ладонью. Взяла его за зубцы, осторожно: тяжелее ключа от комнаты, с тёплой после его кармана головкой. Позже проверю, что он действительно открывает.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я, глядя на его профиль.

Он повернулся к столу и взял ручку. Я ещё ждала ответа, а Марк уже придвинул чистый лист. Дальше спрашивать означало остаться рядом по своей воле.

— Иди, — бросил он через плечо. — Режиссер ждет.

Я зажала тетрадь под мышкой и вышла. Дверь закрылась, но я всё ещё слышала, как за ней скрипит его кресло.

Ева смеялась где-то в конце коридора. Я узнала её голос и машинально прижала тетрадь крепче, затем выдохнула: дневник я всё-таки унесла. Она не знала ни про сожжённую страницу, ни про ключ. Пусть пока смеётся.

Перед тем как закрыть дверь, я успела увидеть, что Марк начал писать. Вверху чистого листа стояло моё имя.

Алина Ветрова.

На лестнице посмотрела на бирку ключа. «Доступ ограничен». Раньше такой надписи хватило бы, чтобы я прошла мимо двери. Теперь положила ключ в застёгнутый карман: в архиве могло оказаться что-то, чего боялись не я, а Дорны.

Глава 3

В репетиционном зале «Гелиоса» однокурсники стояли полукругом, и мне никак не удавалось найти глазами место, куда можно отступить после сцены. Ева пахла Chanel No.5: с утра надушилась так, что я чувствовала это даже в двух шагах. Два ассистента ждали с блокнотами. Марк сел в первом ряду, положил ногу на ногу и смотрел на меня, пока я листала текст в поисках тридцать второй сцены.

— Сцена тридцать вторая, — мой голос прозвучал слишком тихо. Я прокашлялась, чувствуя, как ком в горле мешает дышать. — Героиня разбивает зеркало...

Ева, играющая роль служанки, подошла к столу реквизита. Прежде чем повернуться к реквизиту, она улыбнулась мне. От этой улыбки я уже ждала неприятностей. — Ой, Алиночка, ты забыла кубок? Тот самый, антикварный, из коллекции декана? — она поправила прядь волос, делая вид, что заботится о сохранности имущества. — Давай, бери. Не бойся, он не хрупкий.

На столе вместо матового пластикового муляжа стоял стеклянный кубок. Вода качнулась, когда Ева убрала от него руку. Я посмотрела на тонкий край: это же настоящее стекло. В сцене его надо бросать. Спросить о подмене при Марке означало снова услышать, что я срываю репетицию, но брать такой реквизит было страшно. Ева заметила, что я медлю, и потянулась поправить прядь ещё раз.

Марк поднял одну бровь. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая мою заминку. — Время не ждет, Ветрова. Твой герой должен действовать решительно, а не дрожать, как девчонка перед первым свиданием. Или твоя пьеса написана для трусов?

Появилась знакомая паника: сейчас решат, что я не способна сыграть даже собственную героиню. Взяла кубок и сразу пожалела. Для привычного взмаха он оказался слишком тяжёлым, ладонь скользила по гладкому боку. Хотелось поставить его обратно, но Марк уже ждал начала.

— Начинаем, — скомандовала я, поворачиваясь к партнерше.

На верхних нотах голос срывался. Руки вспотели в перчатках; кубок приходилось перехватывать. Ева отвечала чуть раньше моей паузы, и я всё время догоняла её реплики. Марк вклинивался: «Дикция», «Пауза лишняя», «Ты не веришь в себя». Нужно было слушать партнёршу, а я считала его замечания и боялась пропустить следующее. Вода дрожала у самого края стекла.

Подошла реплика перед броском. Подняла кубок; в предплечье больно свело мышцу, и рука на секунду задержалась над столом. Ева отступила, будто освобождала мне место. Её локоть сдвинул стопку книг. Верхний том сорвался на моё запястье. Я дёрнулась, и стекло ударилось о металлическую кромку стола.

Книги она задела как будто нечаянно. Но, отступая, успела посмотреть мне прямо в глаза — и улыбнуться. Потом кубок треснул.

Я отшатнулась от треска, а вода уже лилась по рубашке. В мокром холоде не сразу почувствовала порезы: сперва щипало плечо, потом ладонь. Крупный осколок скользнул вниз по рукаву. На белый воротник капнула кровь, и я зачем-то попробовала смахнуть её целой рукой. Только размазала.

Кто-то рядом втянул воздух. Ассистент смотрел на мои пальцы, забыв про записи. Я ожидала, что он велит принести аптечку, но первой заговорила Ева.

— Ай! — вскрикнула Ева. Прикрыла рот ладонью, словно сама только что порезалась. — Ал! Ты почему так резко дернула рукой?! Я же предупреждала, что стол шатается! Ты совсем не следишь за окружением!

Ева всхлипывала в платок. Я стояла рядом и видела: у неё даже руки сухие, ни одной царапины. — Господи, это же антиквариат! Декан убьёт нас всех! Алина, ты зачем взяла этот кубок? Он же был специально изолирован!

Шепотки пробежали по залу. — Идиотка. — Опять всё портит. — Стипендиатка, а ведет себя как варвар.

Кровь капала с ладони на пол. Я боялась шевельнуться среди осколков и ещё сильнее — ответить на эти шепотки. Подмена кубка, книга, Евина улыбка: мне предстояло объяснить всё сразу, пока она плакала в чистый платок. За ней готовы были повторять. За мной — пока никто.

Марк поднялся с первого ряда. Я проследила за ним до самого края разбитого стекла. Он остановился, глядя на плечо, и на секунду показалось, что хотя бы сейчас скажет Еве замолчать.

Когда Марк протянул руку, я отдёрнулась. Он придержал рукав и снял осколок, зацепившийся за ткань. Рубашка потянула кожу у пореза; я вздрогнула и сильнее сжала зубы. На воротнике выступило ещё одно пятно. Его пальцы двигались осторожно — именно это и сбивало: они могли быть такими, а пять минут назад он продолжал требовать решительности.

— Ты слишком мягкая для этого зала, — прошептал Марк, наклонившись так близко, что я почувствовала запах табака и мяты. Его губы едва касались моего уха. — Кровь здесь пахнет слабостью. Если ты не можешь держать оружие, научись держать язык за зубами. Или уходи.

Он отпустил рукав и пошёл к выходу. Мне хотелось крикнуть ему вслед: ты видел, кто поставил сюда этот кубок? Но пришлось сначала прижать ладонь к плечу, чтобы кровь не текла под рубашку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.