Жизнь как авантюра

Некоторые имена и названия программ изменены. Ассоциативные совпадения не являются достоверными.

ТАК ЭТО НАЧИНАЛОСЬ

Еще когда я учился в школе, папа подарил мне пленочный фотоаппарат. Затем им же была подарена любительская кинокамера.

Фотографировать, проявлять, а затем печатать фотографии было сродни волшебству. Заперевшись в темной ванной комнате, наблюдал, как в ванночке с проявителем на чистом листе белой фотобумаги проступало снятое мной изображение.

Ходил в фотокружки, где получил много нужных и полезных знаний. А уж когда подрос и стал снимать на кинокамеру, стало совсем интересно. Видимо, это и определило выбор профессии.

По окончании школы попытался поступить во ВГИК, но не получилось. Несколько месяцев перед армией проработал осветителем, что тоже было полезно для выбранной мною профессии.

Отслужив, вернулся в свой старый родной коллектив во дворец культуры «ЗИЛ», параллельно начал готовиться к поступлению во ВГИК.

Меня встретили с распростертыми объятиями. Часть коллектива, конечно, обновилась, но спаянный костяк остался прежним. Из новых людей выделялся немолодой красивый мужчина с проседью на висках, умными глазами, в неновом, но дорогом костюме. Этот внешне и внутренне интеллигентный человек почему-то работал бригадиром постановщиков сцены и много пил. Встретить его трезвым даже с утра было чем-то из области фантастики. Примерно каждый час он подходил к своему шкафчику в раздевалке и «прикладывался» к бутылке. Он был начитан, образован, и общаться с ним было приятно, но только до того момента, пока у него не начинал заплетаться язык.

Как-то раз, видимо, решив завязать с пьянством, Анатолий Васильевич (так его звали) «зашился». То есть вшил себе так называемую «торпеду» от пьянства. Все у него пошло хорошо, но, по иронии судьбы, он перепутал коньяк с чаем и выпил его.

«Зашитому» человеку пить нельзя, это может плохо кончиться. Вот и Василич стал «луноходом», так мы его с тех пор называли. Такое прозвище он получил, потому что стал двигаться и говорить очень медленно и плавно, с большой задержкой и подвисанием, как космонавты на Луне. Бывало, задашь ему какой-нибудь вопрос и уже забудешь про это, как вдруг он неожиданно начинает отвечать надтреснутым голосом, медленно растягивая слова. Непривычные люди от неожиданности вздрагивали. Из бригадиров его перевели в простые постановщики сцены, да, в общем, и там пользы от него было мало.

Коллектив был дружный, спаянный, даже споянный! Разные люди работали в нем: бывшие актеры, танцоры, музыканты и даже певцы. Все они любили выпить.

На гастроли в наш ДК приезжали известные театральные труппы. Актеры из этих театров заходили во время перерыва пропустить по стопочке с нами. В общем, в нашей комнате дверь, что называется, никогда не закрывалась. Все это постоянное пиршество, конечно, не могло обойтись без всевозможных историй.

Однажды я сидел в регуляторной и пил… ЧАЙ! Был поздний вечер, спектакль закончился, все расходились по домам. Неожиданно распахнулась дверь и вбежал запыхавшийся Саша. Он был музыкантом, а если точнее — неплохим трубачом, но из-за пристрастия к выпивке работал постановщиком сцены. Похожий на маленького, вечно улыбающегося, с розовыми щечками поросенка-мини-пига, он вечно суетился и чего-то искал. Впрочем, искал он все время одно и то же — где бы выпить?

— Где спрятаться? — вопрошал он, пробегая в щитовую комнату, где было высокое напряжение.

Не успев ничего ответить, краем глаза заметил, как Саша открыл железную дверь и нырнул туда.

Две мысли посетили меня: как он смог туда поместиться и… Но вторую додумать я не успел. В дверь ввалились запыхавшиеся пожарные с криком: «Где он?».

Вместе с ответом додумалась и вторая мысль:

— Нет его.

Я почти не врал, потому что там, где находился сейчас Саша, от него должен был остаться только пепел!

Когда пожарные ушли, наш «музыкант» невозмутимо вылез и, поинтересовавшись, нет ли у меня выпить, и получив отрицательный ответ, ушел.

Я так и остался сидеть с открытым ртом, еще раз убеждаясь, что дуракам и пьяницам везет.

Боярышник и ящик водки

Так весело и беззаботно прошло несколько месяцев.

Я понемногу приходил в себя после армии. Наступил декабрь. Рядом с дворцом культуры, буквально за забором, находился стадион «Торпедо». Морозным безветренным вечером, закончив работу, наша компания решила прогуляться туда. Настроение у всех было хорошее, мы шли без всякой цели и просто болтали. Вдруг наше внимание привлек необычный хоккейный матч. Казалось бы, все было как всегда — площадка, ворота, игроки. Только у судьи вместо свистка было два флажка. Решили остановиться и посмотреть, в чем дело?

Василич и уже известный Сашка-трубач тут же достали по фунфырику «боярашника». Видимо, деньги у них кончились, до получки было еще далеко, а выпить хотелось. И в такой ситуации это было — палочкой-выручалочкой.

Настойка боярышника, уж не знаю для каких целей, продавалась в аптеках без рецепта, настояна была на спирту, имела не противный запах и стоила, по-моему, около двадцати копеек, что делало ее вполне бюджетной выпивкой. Очереди из бомжей и алкашей за ней стояли во всех аптеках.

Обрадовавшись, что я отказался от этого пойла, эти два «джентельмена» употребили по фунфырику, приободрились и стали смотреть на судью, который время от времени размахивал флажками, явно пытаясь этим чего-то добиться от хоккеистов. Те же, не видя его жестов, продолжали с азартом гонять шайбу и, только забив гол, обратили внимание на судью. Фишка, оказывается, была в том, что играли глухонемые, поэтому в руках у судьи и были флажки, а не свисток!

Пошли дальше. Завязалась философская беседа, видимо, «боярышник» подействовал. Вдруг заговорил «Луноход». На морозе его голос звучал как заезженная пластинка, которая проигрывалась тупой иглой:

— Я знаю твою мечту, ты хочешь стать оператором, — проговорил надтреснутый голос.

Ощущение было такое, что со мной разговаривает робот из фантастического фильма. Я промолчал, зачем марать мечту…

Пошли дальше. Но было любопытно, зачем он это сказал? «Скорее всего, пьяный треп», — подумал я.

Присели на лавочку покурить. В нашей компании было еще два неординарных человека. Видимо, творческие люди, каковыми мы себя считали, и в жизни были творцами. Одного из них звали Сергеем, всегда веселый или навеселе, что различить у него было практически невозможно. Упитанный, розовощекий, в круглых очках, за которыми прятались насмешливые озорные глазки, над которыми кустились ярко-рыжие брови. Ну вылитый клоун в цирке, если одеть, конечно, соответственно. Придя на работу с перевязанными пальцами, поведал нам душераздирающую историю. Он по собственному определению был ранен на поле боя. Оказывается, жена взяла в моду лазить по его карманам, и он решил ее проучить. Друзья научили, как это сделать, и воодушевленный Сережа, разбив лампочку, напихал осколки от нее себе по карманам. Идея состояла в том, что когда жена в очередной раз полезет в них, то порежет пальцы, и это навсегда отобьет у нее охоту так делать. Но именно в этот день та никуда не полезла, а Сережа, собираясь утром на работу, в спешке о битом стекле забыл и по привычке засунул руки в карманы! Короче, пришлось мне доставать ему сигарету из пачки.

Второго звали Геша, он только недавно вернулся из армии, где три года служил на корабле гидроакустиком. Это был большой веселый русский парень, любитель пошутить.

— А что делает гидроакустик? — спросил Сергей, выпуская колечко дыма.

— Это глаза и уши корабля! — пафосно ответил бывший моряк.

Я решил вступить в разговор и резюмировал:

— «Стукач», что ли?

Все дружно рассмеялись. Геша, не ожидая такого поворота событий, выпучил глаза, набычился, покраснел и начал подробно объяснять, чем занимается гидроакустик на корабле.

Вдруг, что называется, не прошло и года и, как всегда, неожиданно и не к месту, раздался надтреснутый голос «Лунохода»:

— Я могу устроить тебя на телевидение оператором.

Он продолжал, казалось бы, уже давно законченный разговор. Василича, видимо, задело то, что проигнорировали его слова.

От неожиданности я, чуть не поперхнувшись дымом от сигареты, ответил ему, чтобы завязывал шутить.

— Ящик «Пшеничной» и ты ассистент оператора в «Останкино», — проскрипел он.

Времена были такие, что самой расхожей «валютой» оказывалась водка. Небольшие вопросы решались одной бутылкой или двумя. Вопросы же серьезные кратно увеличивали это число. И данный вопрос был как раз из серьезных. Дело принимало неожиданный оборот. Двадцать бутылок водки в тогда стоили чуть больше восьмидесяти рублей, что равнялось моему месячному заработку.

Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что это очередная авантюра. Любой из присутствовавших при этом разговоре сказал бы, что это обычный пьяный бред. Ни один здравомыслящий человек на это бы не пошел! Но интуиция подсказывала, что надо рискнуть.

Пауза затягивалась, все молча смотрели на меня. Надо было принимать решение. Посмотрел на Василича, но тот как будто опять впал в анабиоз и безучастно курил.

Потушив сигарету, я молча развернулся и пошел в сторону магазина.

Разбитое стекло

Ящик водки стоял в моем шкафу на работе уже несколько дней, а «Луноход» как будто забыл о нашем разговоре. Бесило то, что из-за своего сумасбродного поступка мне придется до аванса жить впроголодь, ездить на автобусе «зайцем», к тому же скоро праздник, а подарки не на что покупать.

Наступила новогодняя ночь, которую мы с друзьями встретили на катке в парке Горького. Было шумно, весело, играла музыка, люди веселились, бросали серпантин, хлопали хлопушками.

Продолжили отмечать у меня дома: родители ушли в гости, и квартира была в полном нашем распоряжении. Под утро, когда веселье было в самом разгаре, случайно разбили окно. Каким образом это произошло, сейчас уже не вспомню. Хорошо еще, что деревянная оконная рама была сделана с двойным остеклением, поэтому ветер и снег к нам с улицы не задували, но с этим разбитым стеклом все равно надо было что-то делать, пока родители не вернулись. Всем было понятно, что купить стекло в новогоднюю ночь негде, да и в праздничные выходные тоже, а родители скоро вернутся.

В нашей веселой компании был парень по кличке «Дискобол», он действительно занимался в спортивной секции по метанию дисков. Мускулистый, с огромными ручищами, всегда себе на уме, за что многие его недолюбливали. Когда я уходил в армию, Геша (а его звали Гешей) ходил в институт с дипломатом. Он каждый день проходил мимо стройки и на обратном пути клал себе в дипломат по несколько кирпичей. А когда я пришел из армии он показал мне гараж построенный из них. Но и это еще не все! Когда он его открыл, там стоял «Запорожец», а по стенам были сделаны насесты, на которых сидели куры. В этом был весь Геша — он просто не умел жить по-другому.

— Так, — сказал он. — Сейчас решим проблему с окном. Пошли.

В четыре утра мы вышли на улицу. Было безлюдно и темно. Снег прошел, стояла оглушительная тишина. На заиндевевших деревьях от уличных фонарей поблескивали снежинки. У Геши в руке блеснуло лезвие ножа. Я не мог понять, что он собирается делать. Логики, на мой взгляд, в его действиях не было никакой. Оглядевшись по сторонам и удостоверившись, что никого нет, он крадущейся походкой подошел к темному окну первого этажа и заглянул в него. Потом ножом вынул рейки, которыми крепилось стекло, вынул его и отдал мне. Я представил удивление проснувшихся утром людей, не обнаруживших стекла в своем окне, и еле сдержал смех. А Геша, как заправский жулик, поднял валяющуюся ветку и, заметая следы, деловито направился к нашему подъезду. На следующий день ближе к вечеру приехали родители, и мама спросила у меня, чем мы испачкали стекло? Оно, и правда, было в каких-то мутных разводах. Да надо было его протереть! А впрочем, все обошлось, только мой умный папа с хитрым прищуром посмотрел на меня. Он, скорее всего, все понял, но сына не выдал.

«Бегемот»

Праздники, как всегда, закончились быстро, но мы успели покататься на лыжах, сходить в кино, посидеть в нашем любимом баре «конюшня». Его так назвали, потому что между столиками были деревянные перегородки, и это было похоже на стойла для лошадей.

В баре я встретил своего одноклассника Гришу по кличке «Бегемот». Он был богатырского телосложения, достаточно добродушный, но туповатый парень, что никак не вязалось с его тонким девичьим голосом. Еще когда мы учились в школе, я любил поприкалываться над ним.

Однажды меня вызвали к доске рассказать стих. «Бегемот» в это время пытался спрятаться чуть ли не под партой, но, услышав, что вызвали не его, облегченно, шумно вздохнул.

Читая стих и увидев радостное лицо Григория, я не удержался и, показывая на него рукой, продекламировал:

— «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах».

«Бегемот» покраснел, а класс вместе с учительницей покатился со смеху. На перемене Гриша стоял и что-то обсуждал с маленьким, худым, тщедушным отличником Аркашей Королевым. Эта пара выглядела настолько комично, что, проходя мимо, я не удержался и, потеребив Аркашу за худую щеку, произнес: «Разве это фриц?». «Бегемот открыл было рот от удивления, но, тут же взяв уже его за брыли и потряся ими, я утвердительно продекламировал: «Вот это фриц!». И сразу же получил от него удар в плечо. Силы он был недюжинной, поэтому плечо отнялось, хотя бил он без злобы. Короче, довыпендривался.

Гриша хотел работать таксистом, но в те времена для этого нужно было сдавать историю города и знать карту Москвы. Тугодум не смог это осилить. Помню, в школе его вызвали к доске рассказать биографию Пушкина. Гриша долго молча стоял, видимо, собираясь с мыслями, а потом выдал: «Александр Сергеевич Пушкин родился в одна тысяча семьсот девяносто девятом году…» — далее последовала глубокомысленная мхатовская пауза, и он с чувством выполненного долга подытожил. — «И закончил свою жизнь тем, что умер».

Поэтому, не попав в таксисты, «Бегемот» устроился работать вышибалой в «конюшне». Работал он на совесть, но только его голос так и остался писклявым. Сидя за столиком, было слышно, как этот великан, выпроваживая разбушевавшегося пьяного посетителя, кричит на него фальцетом: «Сейчас как е*ну кружкой по голове!»

Смеясь, мы вышли из бара: завтра начинались рабочие будни.

Милан

И вдруг, в первый же рабочий день после новогодних праздничных выходных, придя на работу, нос к носу столкнулся с улыбающимся Василичем, который, скроив загадочную физиономию, проскрипел:

— В воскресенье бери ящик и приезжай по такому-то адресу к восьми вечера. Встретимся у подъезда.

Время после его слов как будто остановилось. Дни тянулись нестерпимо медленно, меня мучили сомнения, я изнывал от неопределенности.

В воскресенье приехал на полчаса раньше назначенного времени и от нетерпения топтался на месте, гремя бутылками. Разные мысли лезли в голову: «Луноход» мог к вечеру напиться, заснуть и не прийти, например. Хотя двадцать бутылок водки он вряд ли бы пропустил! Следующая мысль не успела сформироваться, так как из-за угла неторопливо выплыл Василич. Первым делом удостоверился в наличии спиртного, а уж потом, глубоко вздохнув, словно ему навязывали выпивку, проследовал в подъезд. Почему он так вздохнул, я понял под утро, но все по порядку.

Дверь нам открыла приятная, интеллигентная, улыбающаяся женщина. По всему было видно, что, несмотря на возраст, приближающийся к пятидесяти годам, она следила за собой и была в хорошей форме. С Василичем они явно были знакомы давно, меня же окинула испытующим взглядом и пригласила пройти в комнату. Там нас приветствовал высокий, красивый, породистый мужчина, похожий на голливудского актера: лощеный, подтянутый, несмотря на возраст, с открытой улыбкой. Звали его Милан Василич. Он был приятен в общении и как-то сразу располагал к себе. Работал он в «Останкино» оператором. Напряжение, в котором я пребывал, сразу прошло. Появилось ощущение, что я знаю этого человека давно.

Сели за накрытый стол, завязалась непринужденная беседа. Я честно все ему рассказал: что еще со школы мечтал стать оператором, как папа подарил мне фотоаппарат, а потом и любительскую кинокамеру, что ходил в фотокружок, поступал во ВГИК. Кстати, в разговоре выяснилось, что Анатолий Васильевич (он же «луноход») раньше тоже работал на телевидении в творческом объединении «Экран», да к тому же директором картины! Потом то ли кто-то подставил, то ли он сам проворовался, короче, его посадили на два года. Конечно, после отсидки дороги назад в идеологический центр, как тогда позиционировали «Останкино», не было, но друзья и связи остались. Получалось, что моя авантюрная выходка сработала!

Милан Василич, посоветовавшись с женой и, видимо, получив с ее стороны одобрение, сказал мне, что утром я должен прийти в отдел телеоператоров со своими фотоработами, наклеенными на паспарту. Тут меня как жаром обдало. Где же я возьму фотоработы большого размера, да еще и на паспарту, в три часа ночи?! Попеняв «луноходу», что он меня не предупредил, Милан позвал жену и попросил принести его чемодан с фотографиями. Так как мы были уже изрядно выпивши, то он, не глядя, вынул пачку своих фоторабот и отдал мне со словами: «Покажешь вот эти. Все равно потом мне тебя учить».

В четыре утра мы покинули гостеприимный, хлебосольный дом. «Лунохода» пришлось сопроводить домой, так как передвигаться самостоятельно он не мог. Пока ехали в такси, Василич рассказал мне, почему Милан советовался с женой. Говорил он медленно, но разборчиво, иногда засыпая и всхрапывая, но, на удивление, не теряя нить повествования. У Милана было два сына, которые хотели пойти по стопам отца, но им отказали, объяснив это тем, что династии на телевидении недопустимы. Кто и когда придумал эту глупость — никто не знал, а мечту людям изгадили. Когда же Василич рассказал им про парня, мечтающего стать оператором, то на семейном совете было решено помочь. Если уж не сыновьям, то хотя бы ему. Конечно, если парень окажется адекватным. Поэтому, пообщавшись со мной, они и советовались.

Забегая вперед, могу рассказать, что Андрей и Митя не пропали. Андрей все-таки стал, правда не оператором, а режиссером, а младший Митя создает компьютерные игры.

Понедельник, тринадцатое

Утром, невыспавшийся, опухший, с красными глазами и пачкой фотографий подмышкой, я предстал пред светлы очи начальника отдела телеоператоров. Пожилой человек с ясным взором, красиво уложенными волнистыми волосами на голове и модным шелковым шейным шарфом, элегантно повязанным вокруг шеи, внимательно посмотрел на меня, пронзая своим хищным взглядом, и попросил показать фотоработы. Я про себя охарактеризовал его как «денди» или щеголь.

Выкладывая на стол по одной фотографии, которые так же, как и он, увидел впервые, делал умное лицо, стараясь «не спалиться». Все шло хорошо до того момента, пока после светотеневого портрета и композиционно правильно выверенного натюрморта я не выложил на стол фотографию, на которой люди играли в водное поло. Казалось бы, обычное дело — репортажный снимок. Только вот ворота стояли прямо в Москве-реке, и на игроках были шапочки с номерами. И как потом, ухахатываясь, объяснил Милан, это был чемпионат Москвы тысяча девятьсот пятьдесят шестого года! Я тогда еще даже не родился!

Наступила неловкая пауза. «Пропал!» — подумалось мне. Из оцепенения меня вывел вопрос Александра Григорьевича (именно так звали начальника отдела).

— Это фотомонтаж? — спросил он, лукаво прищурившись.

— Да, — покраснев, ответил я заикающимся голосом.

Без сомнения, мудрый мужик все понимал. Но то ли Милан утром его предупредил, то ли он решил все-таки дать мне шанс, но я был принят на работу ассистентом телеоператора третьей категории до конкурса.

Мечта сбывалась, моей радости небыло предела. Но надо было еще проявить себя и пройти конкурс. Все только начиналось!

Видите ли, *ля

Я бы не сказал, что первый рабочий день в отделе телеоператоров соответствовал моим ожиданиям от идеологического центра. Судите сами.

Войдя в отдел, я увидел импозантного пучеглазого мужчину средних лет, в шерстяной тройке и дорогом галстуке, со светлой бородой, волнистыми волосами и в очках с большими диоптриями. Он дежурил по отделу, то есть страховал операторов, если те опаздывали или заболевали. Звали его Николай Андреич. Ему поручили ознакомить меня с внутренним распорядком и правилами отдела.

Говорил он изысканно, витиевато, но в то же время разбавлял свою речь ненормативной лексикой. Выглядело это приблизительно так: обращаясь ко мне, он говорил: «Видите ли, Юрий, *ля». И так через каждое предложение.

Николай Андреич был беззлобным, постоянно шутил, в общем, обижаться на него не было смысла. Все его звали, любя, Колюней. Бывший цирковой клоун, получивший травму, переквалифицировался в операторы.

В отделе было много интересных людей разных национальностей: от калмыка и киргиза до испанца и негра. У каждого из них была своя интересная история, но об этом чуть позже. Вообще, отдел телеоператоров был в то время элитой телевидения.

В общих чертах обрисовав мои права и обязанности и проведя небольшую экскурсию по телецентру, Колюня предложил пойти перекурить.

Звучало это приблизительно так:

— А не пойти ли нам, не выкурить ли по палочке здоровья, *ля?

— Отнюдь, — в тон ему отозвался я, и мы двинулись по коридору телецентра к лестнице, где можно было курить.

Курили и мирно беседовали, как вдруг сначала послышался топот бегущего человека, потом из-за двери вылетела струя блевотины (видимо, не донес), и только потом мы увидели взрослого мужчину, явно с жесточайшего похмелья.

Немного смутившись от неожиданности, он все-таки поздоровался с Колюней, а затем, строго посмотрев на меня, выдавил:

— Ты ничего не видел, пацан!

Я благоразумно промолчал, тем более что одна неприятность уже случилась. Когда утром шел на работу и показал пропуск на проходной, меня остановили и задали, на мой взгляд, глупый вопрос: «Почему на фотографии в пропуске вы с усами, а идете на работу без усов?» Чуть не рассмеявшись от показавшегося мне маразматическим вопроса, ответил что-то типа: «Потому, что сегодня утром я брился». Это было не хамство, просто пытался ответить шуткой на глупость. Но после этих слов у меня отобрали пропуск и передали его в отдел режима. Начальнику нашего отдела пришлось идти разъяснять ситуацию, а я понял, что на режимном объекте, коим и являлся телецентр, дерзкие шутки не проходят.

В общем, день выдался неоднозначный: с одной стороны, блюет и ругается матом телевизионная богема, с другой — за шутку с усами отбирают пропуск. Короче, было о чем поразмыслить.

Милан и его команда

В нашем отделе было более двухсот человек, которые делились на творческие группы по четверо. В каждой группе был оператор-постановщик, который принимал участие в обсуждении декораций, сценария будущего проекта совместно с режиссером, художником и редактором, ставил свет, расставлял камеры и руководил операторами во время съемки программ.

В нашей команде это был Милан Василич, который взял меня под свое крыло, обучал операторскому мастерству и пестовал. Второй, оператор первой категории Борис (среднего роста и возраста, подтянутый, с хищным взглядом и пепельного цвета волосами, почему-то ассоциировался у меня с волком), был замом Милана, помогал ему во всем и являлся очень творческим человеком, у которого было чему поучиться. Поскольку Милан был очень востребован и иногда снимал по два проекта в один день, то второй он смело отдавал на откуп Борису.