Грач. Назад в 90е Том 10

Глава 1

Я приоткрываю дверь из подсобки в зал, удерживая её плечом. — Кузя, прилавок закрывай, решётку опускай! — Машу ему в сторону входа и прикрываю за собой дверь подсобки. Из зала слышен топот, затем скрежет железной шторы по направляющим. — Данила Павлович, они на пороге! — Кузя дёргает штору вниз и наваливается на неё, загоняя в паз. — Опускай до конца. — Придерживаю дверь подсобки и задвигаю засов. — Пусть с улицы говорят, что им надо. Только замок сейчас не открывай.

Вернувшись к Аде, забираю конверт и убираю во внутренний карман куртки. Она надевает пальто со спинки стула и поднимает сумку со стола, освобождая край у двери. — Ты уверен, что выведешь меня? — Ада застёгивает сумку и убирает её ремень под пальто. — Ещё до встречи я позвонил Гурьянову. — Открываю дверь во двор, проверяю проход за порогом и прикрываю створку. — Он со сменой у арки. Через подсобку выйдешь, если у витрины заупрямятся. — Мне надо было самой увидеть, как ты письмо прочтёшь. — Она снимает со стола свои перчатки и натягивает их поверх побелевших пальцев. — Здесь хотя бы верится, что ты на встречу пришёл, а не речь приготовил.

Ада сжимает сумку так, что кожа перчаток натягивается на костяшках. Я отодвигаю край стола от выхода, освобождая ей дорогу во двор. Когда мужчины подойдут к решётке, пусть у неё хотя бы останется куда отступить. — Увидела? — Ощупываю конверт под курткой и убираю руку с кармана. — Почерк я узнал сразу. Этого тебе достаточно? — Мне достаточно. — Ада отступает от стола и встаёт у выхода во двор. — Тем, за дверью, этого мало.

Отодвигаю засов и выхожу из подсобки к прилавку. Двое мужчин в плащах стоят за опущенной решёткой входа; они успели занять порог, но в зал Кузя их не пустил. Один держится за прутья, другой прячет руки под полами. — Господин Грач. — Один берётся за решётку обеими руками и наклоняется к просвету. — Нам сказали, что здесь находится опасный предмет. Документ государственной важности. Просим предъявить. — Опасный предмет у нас мука: вдохнёшь глубоко, потом не продышишься. — Стряхиваю белую пыль с рукава и показываю на опрокинутый ящик. — А документа у меня нет. Есть договор поставки пряников. Хотите ознакомиться? Цена кусачая, но условия гибкие.

Мужчины переглядываются. Один дёргает решётку, но замок держит. Удостоверения и документа на обыск они пока не предъявили; я оставляю им возможность уйти, не ломая чужую дверь при свидетелях. На почасовой доступ ссылаться здесь бессмысленно: письмо от этих людей защищают прутья и подошедшая охрана.

За спинами мужчин Гурьянов проходит под аркой и останавливается, перекрыв им путь во двор. Его напарник остаётся у тротуара. Первый мужчина оборачивается на него, второй убирает руку из-под плаща. Я остаюсь у решётки, пока они разглядывают подошедших отставников. Теперь приходится решать, готовы ли они ломать дверь перед людьми, способными остановить их за руки. — Мы вернёмся. — Первый отпускает прутья и отступает с порога. — Завтра с утра работаем. — Подхватываю с прилавка ценник и возвращаю на место. — Пряники ещё останутся.

Они отходят от решётки и уходят на улицу; Гурьянов провожает их до угла, не касаясь ни одного. От улицы снова слышен дождь. Прислушиваюсь к удаляющимся шагам, прежде чем возвращаться к Аде. Ада дожидается, пока мужчины скроются за углом, и возвращается от двери во двор к столу. — Спасибо, что успел. — Ада перехватывает сумку за ремень и поднимает воротник пальто. — Ты хоть понимаешь, что теперь эти люди нас вместе запомнили? — Отряхиваю её плечо от муки и убираю стул с дороги. — Зато теперь мы оба знаем, где искать. — Она поправляет ремень сумки и смотрит через зал на Гурьянова.

Она выходит в зал и останавливается возле закрытой решётки. Кузя берётся за замок и предлагает подождать, пока Гурьянов вернётся с угла. Кузя отпирает замок и приподнимает решётку; Гурьянов ждёт снаружи. На пороге она оборачивается. — Если двое суток не выйду на связь, освети оборот письма ультрафиолетом. — Она приостанавливается под решёткой и придерживает её рукой. — Там скрытая строка, особыми чернилами. Не выброси конверт, пока не проверишь.

Она уходит в ночь. Дождь усиливается.

В подсобке сажусь на перевёрнутый ящик и стираю муку с ладоней. Она забилась в ссадины на костяшках; пальцы щиплет, когда проверяю конверт под курткой. Если Ада пропадёт, придётся искать лампу для скрытой строки. Архив жгут послезавтра. До этого надо проверить сейф и сохранить письмо; на сборы у нас остаются сегодня и завтра.

В ту же ночь мы собираемся в московской мастерской союза. После встречи с Адой я забираю Кузю; Кулагина ждёт нас в конторе под охраной и остаётся там отдыхать. Гридасову звоню оттуда, прежде чем ехать к мастерской.

В мастерской пока пахнет краской. Внутри уже повесили герб, занесли столы и подключили электричество. Отставники Гридасова проверяют оружие. Щербаков полирует монтировку. Палыч варит кофе — крепкий, как деготь.

Гридасов подходит к верстаку и освобождает место между инструментами. Достаю из кармана завёрнутую в платок печать, найденную Гурьяновым в гарнитуре, и ставлю рядом цессию. — Управление программ Министерства путей сообщения. — Гридасов поворачивает печать к лампе и сверяет буквы с документом. — На бумаге сокращено. Рисунок тот же.

Обе орлиные головы склонены внутрь, клювы сближены. Провожу ногтем по ободку каучука и снова заворачиваю его: такой оттиск уже стоял на лишних листах проверки. — Два документа из разных мест. — Прижимаю цессию к верстаку и показываю на сокращение. — Теперь попробуем найти того, кто их штамповал.

К одиннадцати приходит отец с Риммой. Она держит его под руку; у верстака он задерживается, переводя дух после лестницы, и я убираю инструменты с края, освобождая ему место. — Ты опять куда-то ночью собрался. — Отец снимает шапку и кладёт её на край верстака. — Работу надо закончить, пап. — Убираю цессию в портфель и застёгиваю замок. — Какая работа требует печатей и топора? — Он поворачивается к крюку у стены и убирает шапку подальше от инструментов. Пожарный топор мы повесили там при открытии мастерской; лезвие блестит под лампой.

Задерживаю ладонь на замке портфеля. Отец смотрит на топор, потом на меня; придумывать ему ещё одну безобидную поездку язык отказывается. Римма шагает вперед. Ее голос тихий, но твердый. — Данила, мы боимся. — Римма подаёт отцу стул и сама остаётся стоять у верстака. — Если с тобой что, как нам здесь остаться? — Я вернусь. — Ставлю портфель под верстак и беру её за руку. — Ты хоть поспать себе оставь время. — Она сжимает мои пальцы и поворачивает ладонь вверх. — Вон кожу на костяшках стёр. И когда успел?

Отец всё ещё держится за спинку стула, а Римма прячет мои стёртые пальцы между ладонями. Накрываю её руки своей: побудем так хоть минуту, пока можно. — Вернусь домой, пап. — Поднимаю с верстака его шапку и подаю ему. — В этот раз всё доделаем.

Провожаю их до дверей и возвращаюсь к верстаку. В углу Гридасов щёлкает зажигалкой, Палыч разливает оставшийся кофе; пока он подаёт мне кружку, я проверяю замок портфеля.

Снимаю пожарный топор с крюка в мастерской и выхожу во двор. Мокрый снег набился под воротник; я прижимаю рукоять локтем и открываю багажник джипа. В портфеле лежат привезённые из Владимира журнал регистраций и цессия. Рядом укладываю конверт Ады, печать оставляю во внутреннем кармане.

— До Никольской отсюда за двадцать минут не доберёмся. — Щербаков обходит машину и открывает водительскую дверь. — Возвращаемся во Владимир сейчас?

— Сейчас, пока дорога свободна. — Кладу топор вдоль стенки багажника и закрываю крышку. — Завтра соберём схему входов. Костин дал нам срок до послезавтра.

Щербаков садится за руль, а я возвращаюсь в мастерскую за Гридасовым. Он договорился передать устройство дежурному следователю и ехать с нами; на базе во Владимире нам надо сверить описи. У двери ещё раз проверяю внутренний карман: печать под платком на месте.

До областной базы добрались к двум ночи. Щербаков оставил джип у мастерской; документы я перенёс в кабинет и запер в сейф. Стянул мокрую куртку и опустился в кресло, намереваясь хотя бы час поспать.

Телефон в кармане куртки завибрировал, и я зажал сигарету губами, чтобы освободить руку. На экране высветилось имя Ады. Два часа ночи — сейчас бы проспать хотя бы до рассвета, только она по пустякам в такое время звонить побоится.

Траурный венок Пастухова стоял за воротами базы у придорожного столба: «От скорбящих партнёров», а ниже белели приколотые накладные. Кулагина осталась отдыхать в московской конторе. Когда проезжали мимо венка, я отвернулся: мокрые накладные могли отвалиться до утра, а убрать их сейчас сил уже не было. Хотелось вымыться, выпить чаю, проснуться оттого, что затекла шея в неудобном кресле. Хоть одну ночь потратить на себя.

Поднёс телефон к уху. Ада говорила так тихо, что пришлось прижать аппарат плотнее. — Данила Павлович, жгут сегодня, вместо среды, — Ада торопилась, проглатывала окончания; в трубке шуршала ткань. — Наш план сорвался.

Я поискал ногой ботинок под креслом. К среде мы собирались подойти со схемой входов и расписанием дежурств; сейчас даже шнурок придётся затягивать на бегу. — Что у них случилось? — я поднялся из кресла и задел ногой пепельницу. Стекло звякнуло о пол.

— Куратор приехал из Москвы на «рафике» с московскими номерами, — она осеклась, переждала чей-то кашель за стеной. — Коробки уже грузят. Архив решили уничтожить. Если хотите забрать папку, через двадцать минут вы должны быть у флигеля, на заднем дворе.

Я убрал телефон и затянул шнурки. От владимирской базы до второго корпуса железнодорожного управления на Никольской ехать пятнадцать минут, если светофоры пропустят. По встречной уложимся в десять, но там можно застрять навсегда под первым же грузовиком. В окне отражалась моя расстёгнутая куртка. Я дёрнул молнию и вышел к двери; со стороны города тянула сирена. — Гридасов, ты здесь? — я распахнул дверь и нащупал на стене выключатель.

Майор выглянул из соседнего кабинета. После дороги он ещё сверял привезённые описи с теми, что хранились на базе; глаза покраснели от недосыпа. — Здесь я, Данила Павлович, — он вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. — Берём звено, топор из нового снаряжения и мой мандат на часовой доступ эксперта, — я отпер сейф и вытащил бумагу из-под журнала. — Помнишь следователя, которому помогли с контрабандой металла? Сообщи ему: в Управлении вывозят документы, пытаются поджечь архив. Нам нужно официальное оцепление по сигналу.

Гридасов вернулся к телефону. Я слышал, как он набрал номер и потребовал дежурного следователя. Если милиция опоздает, каждый вынесенный нами лист к утру назовут украденным. А я собирался предъявить эти листы публично, с протоколом изъятия.

Через пять минут мы уже были в машине. Я сидел рядом со Щербаковым, и ремень давил на ключицу, пока я вытягивал из-под него куртку. Позади, в фургоне, ехали четверо крепких парней из нашего союза. Взяли лом и топор; с огнестрелом сюда ехать значило самому подарить противнику уголовное дело.

В стекле поверх ночных фонарей отражалось моё лицо с седеющей щетиной. Вот тебе и знание будущего. Эту проверку я помнил августовской, а сейчас зимой мчался спасать бумаги. Полгода менял ход сделок, срывал чужие договорённости и всё ещё надеялся, что сверху станут ждать по старому расписанию. Пастухов уже поторопился. Придётся успеть за ним.

Машина затормозила у забора Управления. Колючая проволока поблёскивала в свете дальних фонарей. Внутри двора горело одно окно флигеля второго корпуса. За его складским залом лестница вела в архивный подвал — туда, куда Костин велел идти с Никольской. Туда свозили дела, которые теперь грузили в машины и жгли в подвале.

У машины пахло гарью и мокрой землёй. Я потянулся к застёжке ремня. — Щербаков, достань топор, — я отстегнул ремень и выбрался на дорогу. Щербаков открыл багажник и достал пожарный топор с облупившейся красной краской. Передал его рукоятью вперёд. Я прижал тяжёлое топорище к спине и пошёл к вахтёрской.

Вахтёр в бушлате дотянулся до кнопки вызова милиции и загородил собой узкую калитку. Вместо дубинки у него была удочка; он выставил её поперёк прохода. — Стоять, куда идёте! — старик упёрся пяткой в порожек и перехватил удочку ближе к середине. Я достал мандат, готовясь показать его при свете вахтёрской. — Данила Грач, общественный эксперт, — я развернул мандат и поднёс к стеклу с освещённой стороны. — Проверка сохранности государственных фондов, доступ на час. Открывайте ворота. За удержание чужого имущества отвечать придётся и вам.

Старик читал фамилию по буквам, водя губами. После истории с конкурсами и портами меня в области узнавали. Только по его лицу я бы сейчас охотно согласился побыть незнакомцем: такими глазами смотрят на неприятность, которую уже впустили. — Там начальник смены, он же... — вахтёр отступил и споткнулся о порог. — Начальник смены занят, — я прижал мандат к стеклу и подвёл печать под свет вахтёрской. — Вот подпись представителя администрации. Отойдите от ворот.

Вахтёр убрал удочку к стене и взялся за засов. Я помог потянуть тяжёлую створку, затем вернул топор Щербакову, освобождая руки под документы. На заднем дворе стояли два серых «рафика» с московскими номерами. Пастухову прислали помощь из столицы — ту самую, от которой местные начальники обычно прячут глаза.

Грузчики в серых плащах швыряли коробки в кузов. У ближнего на картоне читалось «Личное дело»; он заметил нас и задержался у подножки. — Вы кто такие? — парень подтянул коробку к груди и загородил ею дверцу. — Милиция и общественный контроль, — я вышел под фонарь и показал мандат. — Коробку на землю, медленно.

Парень поглядел мне за спину и усмехнулся. Там были наши люди и Щербаков с топором, опущенным вдоль ноги. Милиции пока только ждали — он успел это рассмотреть.

За воротами завыли две сирены. Вспышки маячков осветили кирпичную стену, милиционеры побежали во двор. Гридасов успел. Я убрал руку от мандата: лейтенант мог записать в протокол и то, что делали мы.

Грузчики замерли у подножек. Из-за машины вышел толстяк с лысиной; на запястье под рукавом плаща блеснули золотые часы. Судя по тому, как остальные ждали его решения, командовал здесь он. — Ты не имеешь права тут находиться, Грач, — командир переступил через битое стекло и закрыл собой проход к флигелю. — Зона закрытая, государственная тайна. — Тайна горит, — я обошёл его сбоку и показал милиционерам на дымящее окно. — Документы вывозят до прибытия пожарных. Это поджог и хищение. Сотрудничать будете или дождётесь ареста?

Командир проверил взглядом ворота. Милиционеры ещё проходили внутрь, а к машинам оставался свободный проезд. — Езжайте к чёрту, мы уезжаем, — он оттеснил плечом грузчика и потянулся к дверце кабины. Грузчики поднажали, заталкивая коробки в кузов до самой крыши. Командир собирался вывезти столько, сколько успеют погрузить, пока мы смотрим на дым.

Щербаков двинулся к кабине и поднял топор. Я догнал его у переднего колеса. — Отпустите руль, это последний шанс, — я встал между кабиной и воротами и показал командиру на приближавшихся милиционеров. Командир схватился за дверцу «рафика». Из флигеля выскочил человек с тяжёлой металлической папкой, на которой темнели сургучные печати.

Немчинова описывала в письме именно такую папку. Я рванул к ней, поскользнувшись на мокром асфальте. Щербаков оказался рядом, плечом сбил командира с подножки; тот упал и выронил ключи зажигания. Ключи откатились под машину.

Грузчики прижались к кузову. Милиционеры уже перекрывали двор, но сначала бросились разнимать Щербакова с командиром. Человек с папкой встретил меня локтем в живот. Я перехватил его руку, развернул корпус и ударил в солнечное сплетение. Он согнулся, выпустив папку. Я подхватил её снизу обеими руками. Металл ударил по ладоням, согнул мне пальцы своим весом.

Завёлся второй «рафик». Водитель дал газу и направил его к воротам; грузчик с последней коробкой успел прыгнуть на подножку.

— Стой, там люди! — я прижал папку к боку и потянул ближайшего милиционера с дороги. Рёв мотора заглушил мой голос. Красные огни уходили за ворота. Вместе с куратором уезжала часть архива, и я мог только гадать, что он успел забрать.

Бросить папку и догонять машину? Возле ворот толпились люди, водитель уже шёл напролом. Я остался с документами и проводил взглядом фары, высветившие поворот за оградой.

Молодой лейтенант подбежал к нам, споткнувшись о коробку. Он перевёл дыхание, упираясь руками в колени. — Товарищ Грач, что происходит? Кто эти люди? — лейтенант выпрямился и оглянулся на задержанного командира. — Вывозили государственный архив, остальное подожгли, — я поставил папку ребром на капот и освободил ладонь, чтобы показать на флигель. — Составляйте протокол осмотра, повреждения тоже опишите. Пожарным туда ещё можно пройти?

Лейтенант проверил проход вдоль стены. Из окна тянуло дымом, командир на асфальте требовал старшего по званию. — А эту папку вы откуда взяли? — он подошёл к капоту и разглядел сургуч на крышке. — Мы остановили человека, который выносил её из горящего архива, — я опустил папку плашмя и подозвал Гридасова. — Майор записал время и свидетелей. Составляйте протокол обнаружения, всё покажем на месте.

Лейтенант оглянулся вслед ушедшей машине, затем вернулся к папке. Я оставил её на виду: передавать находку без записи было бы идиотизмом после всего, что мы только что видели. — Папку пока оставьте на капоте, — лейтенант достал бланки и подозвал двух рабочих из пожарной смены. — Сначала опишем, при ком и где обнаружили.

Пока пожарные проливали флигель, лейтенант описывал папку и вложенные листы. Я успел прочитать верхние страницы над капотом, пока он записывал состояние каждой. От обгоревших краёв сыпалась сажа, и я придерживал листы за целый угол. Пожарный окатил стену водой; брызги долетели до машины, пришлось наклониться над бумагами, прикрывая их плечом. В шапке читалось: «Совет директоров госторговли РСФСР». Ниже стояла подпись: «Председатель совета. По поручению П.С.».

Я поискал расшифровку и на полях, и внизу страницы. Только «П.С.», две буквы. Моё полное имя, Данила Павлович Грач, было вписано жирно. Себя они прятали за инициалами, а меня обозначили так, чтобы никому даже уточнять не пришлось. Пастухов, Всеволод Ильич, по буквам сюда никак не подходил. Да и по должности: он проводил чужие решения, развозил приказы. Кто-то над ним давал поручения этому совету.

На следующих страницах от схемы сборов и сумм остались обгорелые обрывки. Лейтенант занёс повреждения в опись. Я ещё раз прочитал название организации — с него можно начать поиск.

Лейтенант изъял оригиналы по протоколу; для передачи редакции разрешил снять копии после регистрации. Я расписался и забрал свой экземпляр с перечнем спасённых листов.

— Уехали, — Гридасов обошёл капот и остановился рядом со мной. — Через пожарную лестницу вывели вторую часть. Куратор сам ушёл. — Знаю, — я сверил перечень с первой строкой протокола и придержал загибавшийся угол. — Забрал то, что мог прочитать вслух. А то, что нужно было сжечь, оставил нам.

— Ты думаешь, они хотели, чтобы мы это нашли? — майор присел к капоту и склонился над перечнем в моих руках. — Они думали, мы опоздаем или испугаемся, — я перечитал строку с инициалами и сложил свой экземпляр пополам. — Ну вот, просчитались. Пожарные протянули рукав через двор. Под струёй воды расползались обломки коробок. — Жгли чужими руками, — я перешагнул через рукав и отвёл майора к машине. — Московские выполняли инструкцию. Написавший её боится сильнее исполнителей. Пастухов ждёт нас, а мы уже здесь. — Что дальше будем делать? — Гридасов открыл заднюю дверцу и убрал с сиденья привезённую опись. — Найдём полное имя за этими буквами, — я сунул протокол под пальто и застегнул верхнюю пуговицу. — Тогда Пастухову придётся объяснить, чьи приказы он выполнял. Копии ещё предстояло получить; без них Соловейчик увидит только мои слова.

Глава 2

Ветер потянул по двору снег вперемешку с пеплом. Вытер ладони о подкладку карманов: хотелось уже разложить перед Соловейчиком протокол, заставить его читать. Щербаков устроился за рулём, повернул ключ зажигания. — Домой теперь, Данила Павлович? — он протёр запотевшее стекло и включил обдув. — К Соловейчику в редакцию, — я сел рядом и притянул дверцу за ручку. — Нам есть что показать.

Машина выехала со двора. На выезде пришлось пропустить пожарную: я смотрел на её рукава, смёрзшиеся на подножке, и проверял сквозь пальто, на месте ли протокол.

После ночного изъятия всё ещё чувствовал на руках гарь. В сгоревшем флигеле кто-то отбирал чужие дела на уничтожение и торопился закончить до утра; теперь мне хотелось узнать его начальника по имени.

После ночного изъятия мы заехали к Соловейчику во Владимире. Он договорился с центральной редакцией о передаче материалов. После регистрации в УВД я получил копии архивных листов, забрал из сейфа журнал и поехал в Москву. К вечеру сидел на продавленном диване в своей конторе-квартире. За окном мела метель, но здесь, под тусклой лампой, было душно от запаха дыма и чая. Передо мной лежали копии обгоревших листов; края повреждений отпечатались на них чёрными полосами. На копии целиком отпечаталась сургучная печать конверта — массивный круглый оттиск с гербом Советского Союза и надписью по кругу: «Совет директоров госторговли РСФСР». Ниже, размашистым почерком, который я уже узнавал по бланкам Пастухова, стояло: «По поручению П.С.»

Пётр Сергеевич или Павел Степанович — под эти инициалы можно было подогнать пол-Москвы. Редактору центральной газеты потребуется фамилия, связанная с конкретной бумагой, иначе он вернёт мне папку ещё в приёмной. С прокурором будет ещё веселее.

— Люська, выручай, — я подтащил лампу поближе и разложил под ней копии. После крика в дыму говорить было больно. — Проверь-ка этот совет.

На проводе из области скрипнули пружины кровати, затем зашуршали страницы. — Я тут, Данила Павлович, тетради перевернула, — Люська кашлянула, перелистнула ещё что-то у самого телефона. — Если совет существует как юрлицо или группа влияния, печати должны были всплыть в учредительных документах ставленников. Помнишь парня, которого мы выкупили через рынок?

— Его печать была обычная, резиновая, — я вытащил из-под остальных лист с оттиском и обвёл карандашом край изображения. — Здесь сургуч. Кто мог иметь доступ к такому штампу?

— Те, кто работает с госзаказом напрямую: Минторг, внешторг, — она помедлила, побарабанила по чему-то ногтем. — У крупных объединений вроде «Главмосстроя» свои печатники. А вот у тех, кто торгует книгами оптом...

Люська отложила трубку рядом с бумагами. Пять минут я слушал, как она перебирает тетради, и ходил вокруг стола, обходя осколки разбитой вазы. Всё хотелось подтолкнуть её — быстрее, быстрее же. Куратор за эти часы мог уже спрятать вывезенную часть архива.

— Нашла, — она подтянула трубку, чиркнула по мембране страницей. — В журнале входящей корреспонденции управления торговли за восемьдесят девятый год есть накладные на спецлитературу для «Совета ветеранов торговли». На обороте виза: «Принять к сведению, исполнить в срок. Секретарь совета директоров госторговли». Номер приёмной по последним четырём цифрам совпадает с тем, который ты утром читал с папки.

— А адрес там указан? — я открыл блокнот на чистом развороте и проверил, пишет ли карандаш.

— Москва, Кузнецкий мост, дом тринадцать, — Люська продиктовала по слогам, дождалась, пока я повторю. — Сейчас там ремонт. Раньше была столовая профсоюза работников торговли.

Записал адрес и положил трубку. Хоть куда-то теперь можно прийти и потребовать человека. «П.С.» за дверью бывшей столовой — уже лучше, чем две буквы на обгорелом листе.

В дверь постучали тремя короткими ударами, после паузы добавили ещё два. Узнал наш код и открыл.

На пороге стояла Ада. Мокрые волосы прилипли ко лбу; с пальто капало на половик. Щербаков за её спиной сразу повернулся к лестнице, оставив нас у двери.

— Ты живой? — она перешагнула порог и стянула мокрый платок. Капли брызнули мне на рукав.

— Ещё бы воздуха вместо дыма наглотаться, вообще бы хорошо, — я отступил, пропуская её, и закрыл дверь. — Что ты здесь делаешь? Внутри Управления проверка, тебе же нельзя светиться.

Ада сбросила пальто на стул. На деловой блузке остались серые пятна; она попробовала стереть одно, только размазала. У стола задержалась над изображением сургучной печати.

— Проверка уже началась, Данила, — она потёрла испачканный палец о ладонь и отодвинулась от окна. — Утром в отдел кадров вызвали моего знакомого, который вёл журнал ключей от флигеля, и кладовщика с накладными на вывоз макулатуры. Допрашивают часами. Пока молчат, но их дожмут. За день или за ночь, какая разница.