Грач. Назад в 90е Том 10

В толпе заговорили разом. Один бросился звонить Пастухову, двое попытались оттеснить юристов от калитки. Подозвал безопасность союза. Ребята в одинаковых ветровках вклинились между спорщиками и освободили проход; ладони держали открытыми, отводя лезущие в лица руки.

— Проходите, мы удержим проход свободным, — я отступил от ворот и пропустил судебного исполнителя.

Исполнитель раскрыл акт и вызвал заведующего складом. Юристы сверяли названия товара с приложением к определению, а я придерживал дверь, пока рабочие отводили машину от описываемого ангара. Толпа наблюдателей росла. Из ангара вышли директора подразделений, растерянные, в спецовках. Они смотрели на нас, затем на документы, затем друг на друга.

Со стороны дороги подъехал милицейский микроавтобус. Гридасов, стоявший у наших машин, проводил старшего оперативника к судебному исполнителю. Я отступил от ворот, давая им пройти.

— Игорь Петрович, самовольный захват! — Шрам потянулся к рукаву оперативника и показал на меня. — Он арестует государственное имущество!

— Руки уберите, — оперативник высвободил рукав и принял у исполнителя определение. — Исполнительный документ предъявлен?

Сопов раскрыл приложение, показал список товара и отдал наш экземпляр акта. Гридасов встал рядом, сверяя номера по накладной союза.

— Здесь имущество по спору о поставках, — исполнитель раскрыл журнал и указал место для записи. — Представитель склада приглашён, опись ведём при нём. Люди у ворот мешают проходу.

Оперативник дочитал определение и повернулся к Шраму.

— Возражения подавайте в суд, — он вернул бумагу исполнителю и махнул своим людям к воротам. — Проход освободить. За сопротивление будете отвечать отдельно.

Шрам отступил, оглянулся на своих снабженцев. Те остались у машин, переговариваясь между собой. Я забрал у Сопова накладную и передал Гридасову: пусть покажет её оперативнику, если тот ещё будет уточнять основание спора.

На телефоне высветилось «Москва». Отошёл к машине, прикрывая аппарат ладонью от ветра.

— Данила Павлович, вы там? — Ада едва выговорила моё имя, перевела дыхание. По голосу узнал её сразу.

— У склада, что случилось? — я отошёл за дверцу машины и прижал телефон плотнее к уху.

— В Управление телеграмма прилетела от московского куратора, — она зашуршала бумагой и прочитала первую строку. — Тот, что ночью ушёл. Рапорт написал: вы архив ограбили, папку вынесли. Требует немедленно задержать.

Присел на край сиденья, чтобы меньше задувало в трубку.

— Пусть пишет, доказательства у него есть? — я вытащил свой экземпляр протокола и придержал его на колене.

— Говорит, сам вас видел, — Ада дочитала строку, перевернула шуршавший лист.

— А милиция сама изъяла оригиналы по протоколу, — я сверил на своём экземпляре подписи и убрал его под пальто. — Лейтенант, свидетели, мандат на доступ. Пусть попробует сделать из этого ограбление. Скоро публикация выйдет, потом новости и радио подхватят.

Ада замолчала. Ветер свистел возле дверцы, я прикрыл её плечом.

— Я передам, — она перевела дыхание и повторила громче, чтобы я расслышал. — Только после публикации они за источник возьмутся. За меня, Данила Павлович. Будьте осторожны.

— Держитесь, скоро всё закончится, — я поднялся с сиденья и опёрся локтем о крышу машины, закрывая телефон от ветра.

Отключил телефон. Судебный исполнитель запер описанное помещение и наложил пломбу, юрист переписал её номер в наш экземпляр акта. Снабженцы расходились, продолжая ругаться уже у машин. Соловейчик фотографировал пломбу, затем исполнителя рядом с заведующим. Остался возле юристов, дожидаясь, пока закончат акт.

Пастухов перекрывал нам отгрузки, а теперь его собственный товар стоял за опечатанной дверью. Провёл пальцем по своей копии акта. Эту бумагу снабженцы прочтут очень внимательно: брать на себя его долги и дальше давать товар в кредит после сегодняшнего захотят уже не все.

Опись затянулась до ночи. Мы дождались подписей заведующего складом и исполнителя, забрали свой экземпляр, после чего поехали обратно в Москву. Газету Соловейчик привёз в контору уже на следующее утро, когда в редакции вышел тираж с его снимком у склада. Утром в московской конторе отодвинул папку с копиями и развернул ещё тёплую газету. Типографская краска осталась на подушечке пальца. Во дворе дети разгребали снег у качелей; я слышал, как они спорят, кому первому кататься, а сам всё разглаживал первую полосу.

Заголовок «КТО ЗАКАЗАЛ ПРОГРАММУ?» занял верх полосы. С фотографии у ворот склада я смотрел прямо в камеру; сейчас, на печати, только и заметил, как крепко сжал зубы. Под снимком шли проверенные строки: связь совета с программой, оттиск печати, имя Мошарина и виза «не публиковать». Нашёл цитату из приказа и прочёл её вслух. Вот теперь фамилию можно услышать из газеты, которую купили в киоске.

Первым позвонил редактор. Потом звонки посыпались каждые две минуты.

— Данила Павлович, телефонная станция легла! — он рассмеялся, перекрыл трубку ладонью, окликнув кого-то в кабинете. — Регионы звонят, столица, Европа. Всем вас подавай. Нужно срочно живое интервью до следующего номера. Готовы?

— Готов, на прежних условиях, — я вытащил из-под газеты блокнот и открыл календарную страницу. — Личная жизнь остаётся дома. Политика и экономика.

— Принято, завтра в десять ждём, — редактор повторил время, а возле трубки зашуршала раскрытая тетрадь. — Запишите себе, я тоже отмечу.

Записал встречу, положил трубку и сел наконец как следует, опираясь на спинку. Голова болела с ночи, но первую полосу хотелось перечитывать снова. Сколько людей за сегодняшнее утро уже произнесли эту фамилию?

К вечеру зазвонил второй телефон, стационарный. За день успел разобрать редакционные вопросы и отправить в область копии опубликованной полосы.

Отодвинул газету, потянулся к аппарату.

— Да, слушаю вас, — я снял трубку и отвёл провод от края стола.

— Данила Павлович, с публикацией поздравляю, — Костин хмыкнул в трубку, прошуршал газетой возле телефона. — Эффект мощный.

— Спасибо, Костин, — я подтянул к себе блокнот и записал обещанный эксклюзив по зерну. — Про личную встречу помню, сегодня к публикации не успел вернуться. Давай отдельно назначим время. А сейчас что случилось?

— Дело серьёзное, слушайте внимательно, — Костин перебил меня, а следом на линии стукнула поставленная на стол трубка. Через миг он вернулся к телефону. — Ваша активность график изменила.

— Какой ещё график, Костин? — я снял колпачок с ручки и потянул чистую страницу из-под блокнота.

— Комиссия Минторга едет сейчас, — он отчеканил слово «сейчас», переждал, пока я отвечу. — Та, которую вы в августе ждали, как по памяти. После статьи сверху немедленно отреагировали. Назначена на завтра, в область, проверять ваш союз и вашу сеть. Хотят закрыть вопрос, пока вся страна не подхватила.

Прижал ручку к бумаге: под датой расползлась жирная клякса.

В августе у меня было бы ещё полгода на договоры и союзников. Помнил эту проверку и готовился к ней заранее, а теперь сам вызвал её зимой. Пока радовался первой полосе, министерские уже собирались в дорогу.

— Почему раньше не предупредили? — я провёл пальцем по кляксе и испачкал кожу. Пришлось вытереть руку о край листа.

— Решение принято сегодня вечером, после выхода тиража, — Костин выдохнул в трубку и кашлянул. — Сам узнал в последний час. Хоть один нецелевой рубль найдут, хоть одну ошибку — разгромят. Данила Павлович, тут уже ни откупиться, ни подготовиться, ни наверху договориться времени нет.

— Журнал регистраций у меня есть, — я подтащил к себе портфель и проверил замок отделения с журналом. — Статус эксперта тоже. И люди, которые их правила лучше них самих знают.

— Уверены, что встретите? — он повысил голос и перекрыл трубку на короткое время; я услышал шелест ткани. — В одиночку, когда виновного искать едут?

— Да кто сказал, что в одиночку? — я застегнул портфель и пододвинул его к выходу. — Людей подниму. Дорогу только вы опять укоротили.

Повесил трубку и вернулся к газете. Сегодняшняя фамилия на полосе была моя, а завтрашний акт могли составить так, что придётся читать его из-под ареста.

Прежний августовский график пришлось вычеркнуть. Взял лист с кляксой и записал, кому звонить на базе: сначала Палычу, потом Гридасову. Их нужно поднять до приезда комиссии, выложить документы на столы, дать проверить друг друга. Если найдём ещё пробел, эту ночь потратим на него.

До назначенного интервью всё ещё рассчитывал успеть вернуться. На дорогу туда и обратно уйдёт ночь, сколько займёт проверка — скажет председатель комиссии. Из-за этого и злился сильнее всего: я снова ждал чужого решения.

У окна во дворе один за другим гасли огни. Я вернулся к телефону и набрал базу. Пусть сонных, недовольных — сейчас услышу своих и станет понятно, за что хвататься первым.

Ночью мы снова выехали из Москвы во Владимир. Я перенёс журнал в кабинет базы и до рассвета раскладывал с Палычем первичные документы по датам. От гудящей лампы ломило висок. На настенном календаре карандашом был помечен августовский срок проверки, а комиссия Минторга уже ехала сюда по зимней дороге. Потёр въевшуюся в палец чернильную кляксу и потянул к себе следующую пачку договоров.

Память подсунула мне срок из прежней жизни. Чем дольше на него рассчитывал, тем больше времени потерял; теперь за каждую недостающую бумагу мог расплатиться весь союз. Вчера ещё радовался публикации — сам же заставил их поторопиться.

— Данила Павлович, ты бледный, как покойник, — Римма поставила чай на свободный угол и отодвинула от стакана договор. За её спиной Палыч дочищал карандаш для подписей протоколов. Деревянная стружка падала на подложенную газету; я следил за каждым движением ножа и никак не мог отвести взгляд.

— Минторг едет, внеплановая проверка юрлиц союза, — я перевернул договор и нашёл подпись на обороте. — Сегодня здесь будут, уже в пути.

Палыч перестал точить карандаш. Я поднял глаза: оба ждали, что я скажу дальше.

— Откуда данные? — Римма отодвинула стакан от бумаг и присела на край стула.