Грач. Назад в 90е Том 10

— Ты ради этого сюда ехала? — я снял куртку со спинки второго стула и подвинул его ей. — Сказать мне «они идут»?

— Вторую половину привезла, — она пропустила стул мимо себя и расстегнула карман блузки. — Первую ты ночью с топором забрал. Пока они рылись в головах своих сотрудников, я сегодня днём до бумаг добралась.

Она вытащила из внутреннего кармана сложенную ксерокопию и расправила сгиб. Изображение двоилось, но строки читались.

— Первая страница приказа о программе «Книга года», — Ада положила лист передо мной и разгладила угол. — По нему нам расценки навязали на последние полгода. Сверху посмотри.

Взял копию за угол, чтобы свет упал поперёк строчек. Сквозь серые разводы проступала резолюция. «Не публиковать. До согласования структуры финансирования. Мошарин».

Прочитал фамилию ещё раз, сверил инициалы на соседнем листе.

— Пётр Сергеевич Мошарин, — я придвинул друг к другу две копии и положил карандаш поперёк строки «По поручению П.С.». — Бывший заместитель министра торговли СССР. Сейчас возглавляет совет директоров госторговли. Вот кто над Пастуховым.

Ада наконец села на предложенный стул. — Пастухов у него на побегушках, — она подтянула стул к столу и смахнула с блузки мокрую прядь. — Тебя боится, а Мошарина ещё сильнее. Ты увольнения добьёшься, тот посадит. И все сделают вид, что Пастухова знать забыли.

— Ты именно эту визу искала? — я развернул её лист к лампе и подставил снизу ладонь: тонкая копия просвечивала.

— По-твоему, интуиция регрессора? — Ада коротко засмеялась и оборвала смешок кашлем. — Ты рассказал про «П.С.», я вспомнила разговоры в коридоре. «Старик» снова в деле, говорили. Мошарин это. После стажа в Москве вернулся в строй: область, видите ли, слишком самостоятельная стала.

Налил ей чай в кружку и поставил поближе. Ада обхватила её обеими руками; край всё равно постукивал по зубам, когда она пила.

— Ада, за этот ксерокс тебя сдать могут, — я убрал лист от мокрого следа кружки и положил поверх архивных копий.

— Найдут пустой сейф, объявят кражу, — она отставила кружку, проверила пальцем, высохла ли манжета. — Если публикация выйдет завтра, бумаги уже все прочтут. Прятать будет поздно. И объяснять придётся тому, кто держал их в сейфе, пока шло следствие. Я на это рассчитываю.

Она выпрямилась, голос перестал спотыкаться на вдохах. — Я могу помочь выйти на Костина прямо сейчас, — Ада отодвинула кружку и освободила место возле телефона. — Или он уже на связи?

— На связи, только плату запросит такую, что зубы сводит, — я придвинул аппарат к себе и достал записную книжку.

— Заплати, — она перевернула мою книжку обложкой вверх и потянула к телефону. — У тебя для него новые правила союза, это дороже денег. Скажи ему: «Мошарин». Тут он сразу сообразит, на что замахиваемся.

Набрал номер Костина по памяти. Пока тянулись гудки, проверил, есть ли чистый лист для записи.

— Слушаю вас, — он снял трубку и выдохнул в сторону, отчего по линии прошёл короткий треск.

— Это Грач, Костин, — я подложил чистый лист под руку и прижал карандашом угол.

После моего имени в трубке даже дыхание стихло. — Данила Павлович, время-то какое, — Костин прокашлялся, отодвинул телефон от губ. — Позднее или раннее, уж как посмотреть.

— Нужна биография Петра Сергеевича Мошарина, и за час, — я написал фамилию и провёл под ней черту. — Дата рождения, домашний и рабочий адреса с телефонами. Потом состав совета госторговли и предприятия, где он числится консультантом или акционером.

Костин дал мне выговориться. Я уже поднёс карандаш к бумаге, но записывать пока было нечего. — Мошарин? — он повторил фамилию тише, затем откашлялся. — У него для твоей русской рулетки целый патронный завод имеется. Цена будет высокой, Данила.

— Ну, называй свою цену, — я откинулся на спинку стула и отодвинул пепельницу подальше от бумаг.

— Преференции в новых правилах союза, — Костин отчеканил последнее слово и выдержал паузу. — Эксклюзив на транзит зерна через твои склады. И личная встреча. Хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты это публикуешь.

— Договорились, данные жду в течение часа, — я записал условие под фамилией и отметил время по часам. — Только на встречу принеси название получателя. На кого оформлять этот эксклюзив?

— При встрече и скажу, — Костин откашлялся и повторил моё условие про час. — Жди звонка.

Рядом с зерном оставил пустую строку. Майор выторговал право на мои склады, а кому оно достанется, придержал при себе. Я уже согласился: за имя Мошарина приходилось платить раньше, чем узнаешь всю цену.

Повесил трубку и повернулся к Аде. — Он согласился, будет ждать нас, — я закрыл книжку и освободил край стола для её кружки.

Ада допила чай. — Тогда я ухожу, — она вернула кружку на стол и подняла со стула пальто. — Увидят меня здесь, конец и мне, и твоему плану.

— Погоди, вернуться сможешь? — я придержал пальто за воротник и помог ей попасть рукой в рукав. — В Управлении бардак, оцепление ещё стоит?

— Стоит, но подвальные ходы я знаю, — она застегнула пальто и откинула волосы из-под воротника. — Сыро там, зато тихо.

У двери она задержалась. — Данила, после публикации жить по-прежнему уже не получится, — Ада взялась за ручку и повернула её, оставив дверь приоткрытой. — Готов стать мишенью тем, кто привык сам за пулемётом сидеть?

— Я уже был у них мишенью, — я подобрал её мокрый платок со стула и подал ей. — В ноги стреляли, теперь будут в голову. Зато документы у меня. Твои.

Ада ушла по коридору. Щербаков дождался, пока она спустится, и вошёл. — Всё чисто, Данила Павлович? — он прикрыл входную дверь и проверил, захлопнулась ли защёлка.

— Почти, приготовь нам кофе покрепче, — я забрал со стола кружку Ады и протянул ему. — Сегодня ещё писать и писать.

Пока Щербаков ставил чайник, я разложил на столе копии архивных листов отдельно от копии Ады. Её лист прижал стаканом с карандашами: перепутать их сейчас значило потом выдать чужую резолюцию за находку в сгоревшем архиве. Люська снова была на линии из области. Пока ждали Костина, сверял с ней найденные сведения и вычёркивал то, что она могла подтвердить только слухами. — В восемьдесят восьмом возглавил трест «Книготорг», — Люська переводила дыхание между датами, перелистывала тетрадь возле телефона. — В девяностом ушёл в совет директоров. По бумагам пенсионер, а Центральный регион до сих пор под ним. Женат вторым браком, детей нет. Собирает старинные монеты, связи имеет и в партийном аппарате, и у московских силовиков.

— Где он живёт, известно? — я дописал строку про монеты и перенёс карандаш ниже.

— Прописан в Мещанском районе, одна квартира, — она дочитала до конца страницы, перевернула её с хрустом. — Дача в Жуковке и квартира в доме писателей пока по слухам. Костин адреса уточняет.

Мой телефон зазвонил ровно через пятьдесят восемь минут. — Грач, записывай внимательно, — Костин откашлялся и продиктовал фамилию медленно, с остановкой после каждого слога.

Высвободил карандаш из пружины блокнота. Костин диктовал с остановками, давая закончить строку. — Мошарин Пётр Сергеевич, сорок третьего года рождения, — он повторил год, дождался моего «дальше». — Домашний телефон: две-три-пять-семь-ноль-два. Рабочий, приёмная: десять-один-четыре-девять-три. Временно живёт на Арбате, дом двадцать четыре, корпус два, квартира сорок один. В совете семь человек. Трое бывших министров союзного уровня, четверо промышленников из Ленинграда и Свердловска. Пастухов записан региональным представителем по хозяйственным вопросам.

— Связь с «Книгой года» чем-то подтверждается? — я поставил пометку возле состава совета и вернулся к фамилии Мошарина.

— Письмом директору книжного фонда: выделить средства на программу, — Костин заговорил тише и сделал паузу после слова «письмо». — Копия в личном деле Мошарина. Допущены к нему трое: один уже мёртв, второй в командировке, третий сам Мошарин.

— Спасибо тебе, Костин, — я подчеркнул сведения о письме и выпрямился, освобождая затёкшее плечо.

— Ты, когда выйдешь на свободу, про меня вспомни, — он хмыкнул в трубку и переждал мой вдох. — Вот тогда поблагодаришь.

— Про зерно и встречу помню, — я вернул трубку к уху и поставил на полях отметку возле обещанного. — Об этом забудешь тут.

Положил трубку. Костин выдержал срок, и на листе передомной теперь были адреса, должности, состав совета. Сведения о письме ещё требовалось подтвердить самой копией. Но фамилия на принесённой Адой резолюции совпадала с председателем совета.

Заправил лист в пишущую машинку и провернул валик. Стук клавиш понравился мне сразу: наконец можно было делать дело, вместо того чтобы ждать очередного звонка.

Сводил цепочку прямо на листе. Мошарин возглавлял совет директоров госторговли, Пастухов через областное Управление торговли проводил его решения, а расплачивались участники «Книги года» — Книжный фонд, я и розница. Вот эту связь и нужно показать читателю, чтобы он сам мог пройти от приказа к своей переплате.

Выстукивал фразы, сверяя каждую с бумагой рядом. Приписать Мошарину кражу сейчас — подарить его юристам иск. А за резолюцию на приказе он пусть отвечает сам.

«Согласно протоколу изъятия документов №... от такой-то даты, в архивном флигеле железнодорожного управления обнаружена папка с сопроводительной запиской «По поручению П.С.» и печатью организации, идентифицированной как Совет директоров госторговли РСФСР. Председателем данного Совета является гражданин Мошарин П.С., ранее занимавший должность заместителя министра торговли СССР. В распоряжении редакции имеется копия резолюции гражданина Мошарина П.С. на приказе о программе «Книга года», содержащая указание «не публиковать до согласования структуры финансирования». Пастухов передавал в областное Управление торговли технические решения по распределению средств данной программы...»

Остановил каретку. По расценкам нужны были подробности от Соловейчика; без них читатель получит фамилию, но так и не узнает, сколько с него брали.

Через полчаса пришёл Соловейчик с портфелем. В расстёгнутом воротнике торчал съехавший галстук; на лестнице он успел запыхаться.

— Материал читал, Соловейчик? — я вытащил лист из машинки и передал ему через стол.

— Куски по телефону передал, — он принял страницу и прочитал верхнюю строку. — Люська сказала, там огонь.

— Я этой гари ночью наглотался, — я достал копию оттиска и положил рядом с его рукой. — Так что огонь был настоящий.

Он сел напротив, открыл портфель и достал блокнот. — Данила, юридическую сторону я проверил, — Соловейчик раскрыл блокнот и нашёл запись возле загнутого уголка. — На документальную публикацию тоже могут подать иск. Поэтому отделим то, что видно на листе, от наших выводов. Протокол подтверждает место находки. Оттиск и подписи сверим с ведомственными образцами.

— А если само получение бумаг объявят незаконным? — я поднял со стола протокол и разгладил сгиб на подписи лейтенанта.

— Показываем протокол, объясняем происхождение каждого листа, — он сравнил дату на моём экземпляре с записью в блокноте и вычеркнул пометку. — Ты спасал архив от уничтожения, это наш угол зрения. Только смелостью отсутствие документов не заменишь.

Соловейчик дочитал машинописную страницу. — Сухо у тебя, — он опустил лист и поддел ногтем первую строчку. — Бухгалтерия читателям понравится.

— Для интервью эмоции оставим, — я придвинул ему остальные страницы и освободил место возле машинки. — Тут пусть каждое слово можно будет проверить. Мясо сами нарастят, как размер скелета увидят.

— Возьму в работу, только есть проблема, — он сложил прочитанные листы и прижал их блокнотом.

— Ну, что ещё у нас? — я отодвинул каретку и вынул недопечатанную страницу.

— Редактор центральной газеты звонил час назад, — Соловейчик перевернул свой блокнот и ткнул ногтем в запись о звонке. — Тот, чьим авторитетом мы хотели прикрыться. Ему дали команду. Обычную: «Проверьте источники», «Подождите комментария», «Вы навредите стабильности рынка». Номер завис.

Вернул страницу в машинку криво, пришлось вынимать и заправлять снова. Пока тут подбирал безупречные формулировки, кто-то уже договорился обойтись без них.

— Сколько у нас времени осталось? — я выровнял бумагу по краю валика и прокрутил её до нужной строки.

— До утра, — он посмотрел на часы и придвинул мою папку к портфелю. — Завтра к полудню материал должен уйти в вёрстку. Иначе «дополнительная проверка» на месяц. За месяц нас с тобой вычислят и уничтожат.

— Значит, сами в редакцию едем, — я вытащил страницу из машинки и вложил её к остальным.

— Данила, рискуем же, — Соловейчик придержал папку и поискал глазами мой телефон. — Если нас там поймают...

— С документами придём и с эксклюзивом, — я снял его руку с папки и переложил бумаги в свой портфель. — Пусть сперва редактор подпись увидит. Фамилию Мошарина ему очень захочется напечатать.

Поднялся со стула, разминая затёкшую спину. После ночного штурма мышцы тянуло даже под лопаткой. — Позвони ему, скажи: Грач привёз материалы, от которых остаток седых волос вылезет, — я подтащил телефон к Соловейчику и освободил провод из-под портфеля. — Пусть ждёт.

Соловейчик набрал номер и дождался ответа. — Алло, Соловейчик беспокоит, — он закрыл ладонью ухо со стороны окна и подался к аппарату. — Да, это я. У меня документы, которые книжный рынок перевернут. Копии архивных листов с протоколом изъятия и отдельная копия резолюции. Заказчик? Сами увидите подпись. Хорошо, через сорок минут будем.

Он повесил трубку. — Нервничает, но принял, — Соловейчик защёлкнул портфель и убрал его под мышку.

— Вот и ладно, поехали, — я погасил лампу и подхватил куртку.

Мы вышли на лестницу. Из щели в оконной раме мело снегом; Соловейчик придержал портфель локтем, пока натягивал перчатку.

Сел в его старый «Жигуль». Сиденье просело, и пришлось упереться рукой в панель, чтобы устроиться. — Куда сначала едем? — Соловейчик вставил ключ зажигания и потянулся к подсосу.

— В центр, редакция на другом конце, — я проверил копии в портфеле и застегнул замок. — Сначала ещё к одному человеку заглянем.

— К Костину, что ли? — он повернул ключ и убавил приёмник, заглушавший мой ответ.

— Люське ещё позвоню, она в области, — я приоткрыл дверцу и упёрся ногой в снег. — Цифры напоследок сверю, пока здесь. Потом прямо в редакцию, подожди.

После звонка вернулся в машину. Фары выхватили из метели снежную колею; в зеркале погасло окно моей квартиры. Ада ушла возвращаться в Управление, под утро ей снова предстояла дорога в область.

Прижал портфель коленями. Из всей добытой биографии нам пригодится прежде всего должность: фамилия на визе, фамилия во главе совета, та же печать. Пусть попробуют сказать, что это случайное совпадение.

— Держись, Данила, почти приехали, — Соловейчик свернул на заснеженную улицу и притормозил перед редким прохожим.

Я растёр ладонью лицо, отлепил от щеки промокший воротник. За стёклами круглосуточного магазина продавщица переставляла хлеб на полке. Вот ей и её покупателям мы собирались объяснить, кто назначает цену сверху и чьё имя при этом прячут.

Ночью редактор принял бумаги только у дежурного, а для разговора назначил девять утра. Мы вернулись в контору, поспали по очереди и приехали вновь: до полуденного срока оставалось три часа.

Редактор центральной газеты рассматривал мою папку так, будто внутри лежала дохлая крыса в коробке от торта «Прага». Из соседнего зала тянуло типографской пылью, на подоконнике сохла свежая краска. Устроил портфель на коленях и ждал, пока он дочитает верхний лист. Редактор пил чай, возвращался к началу и опять пил. За это время за окном прошли два трамвая; на третьем я уже начал считать остановки.

— Данила Павлович, я всё понимаю, — он поставил стакан и повернул ко мне лист с фамилией. — Но ты хоть знаешь, кто такой Мошарин? Замминистра, почти министр. Я запущу номер — мне голову снимут вместе с редакцией. Сверху уже звонили. Лучше бы, говорят, товарищи журналисты о ценах на хлеб писали. Похвальная инициатива, твою мать.