Грач. Назад в 90е Том 2

Глава 3

Парнишка смотрел в пол и сопел. Нос покраснел, губы посинели, из-под «петушка» торчала мокрая чёлка. Под лестницей первого этажа стоят три коляски и детские санки, там пахнет кошками и сыростью, и просидеть в этом закутке в январе можно только ради обещанной трёшки. Зине нужна была слава, мальчишке трёшка, мне имя и целый мальчишка, который понесёт моё слово дальше.

— Зинаида Фёдоровна, вы его поймали, вам и слава, — проговорил я, наклонившись к самому её платку и роняя голос до заговорщицкого. — Завтра весь двор узнает, кто у нас в подъезде порядок держит. Только Гусев из него ничего не вытянет: будет сопеть, как сейчас, до утра, а утром отпустит. А мне он скажет. Если дадите его ушам пять минут передышки.

— Я? Ухо? — Зина вскинула ведро и чуть не задела им Бугая. — А кто мне потом расскажет?

— Я. Первой. Раньше Гусева. — Я придержал дверь плечом и глянул на Зину, чтобы она не тянула мальчишку дальше.

Зина посмотрела на меня с подозрением, потом на руку, потом на пленника и разжала пальцы. Тот помял рукавицей освобождённое ушко, но с площадки не побежал: Зина замерла у лестницы пограничным столбом, с ведром наперевес.

Я поправил ему съехавший «петушок» и заговорил тихо, как с покупателем, который ещё сомневается.

— Звать как? — Опустил взгляд на парнишку и подался ближе к двери, отрезая выход.

— Юрка. — Шмыгнул носом и покосился на Зину.

— Юрка, слушай меня. Сейчас ты можешь уйти отсюда без Зинаиды Фёдоровны и без Гусева. Трёшку от того, кто тебя послал, получишь за сведения. Но сначала: кто послал? — Я присел перед ним на корточки и поднял ладонь, показывая, что не трону.

Парнишка поднял глаза: мокрые и хитрые разом, как у всех пацанов его возраста, которые знают, что мир продаётся, и ещё не знают почём.

— Никто, — буркнул и убрал варежки за спину. — Я сам. Я ж ничего не брал.

— В трамвае тоже сам? И до гаража за нами сам дошёл? — Я выпрямился и скрестил руки на груди.

Юрка вжал голову в плечи.

— Я не воровал! — выпалил он и топнул валенком.

— Не про коляски спрашиваю. Кто велел за мной ходить? — Стукнул костяшкой по двери и снова перекрыл проход.

— А если я скажу, а вы не отпустите? — Он прищурился, сразу примериваясь к разговору, как к торгу, и переступил с ноги на ногу.

— Я для чего Зину уговаривал? — Мотнул на неё и развёл руками. — Отдать Гусеву она и без меня может. А я тебе говорю: назовёшь — уйдёшь.

Тот глянул на лестницу, где Зина караулила с ведром, потом снова на меня.

— И трёшку получу? — спросил он шёпотом и облизнул посиневшие губы.

— За сведения тебе заплатят, не за ночёвку под лестницей. Кто послал, Юрка? — Наклонился к нему, не сводя глаз.

— Вадим… — выдавил он наконец и уткнулся взглядом в пол.

— Вадим кто? — Я поднял бровь и ждал, не подсказывая.

— Лисовский. — Выдохнул и вытер нос рукавицей. — Велел за вами ходить. Куда вы, туда и я.

— Он сам тебе это сказал? — Придержал его за плечо и чуть наклонился, чтобы услышать каждое слово.

— Сам. Больше ничего, честно. Я коляски не трогал. — Поднял на меня мокрые глаза и часто заморгал.

— Да понял я про коляски. — Махнул на лестницу и отступил от двери, освобождая дорогу. — Иди.

Парнишка попятился к ступенькам. Зина шагнула наперерез, я бросил: «Зинаида Фёдоровна», — и она отступила, недовольная. Пацан загрохотал валенками вниз, по перилам шоркнула варежка.

— Толян! Завтра с утра в универмаг. К Римме. С коробкой! — Я перегнулся через перила и крикнул вниз, следя, чтобы хвост услышал до последнего пролёта.

— С какой коро… — начал Толян, и я наступил ему на ногу. Толик, умница, осёкся. Внизу хлопнула дверь подъезда, на этот раз от души.

Зина стояла на площадке и не уходила.

— А мне? — спросила она и шагнула ко мне. — Я поймала.

Уговор у нас с Зиной с середины января: каждый вечер она приносит тетрадку, куда переписала цены Тамары Лукиничны, а я даю ей сахар. Сахар вагона кончился вместе с вагоном. Пошёл на кухню, разыскал в шкафчике над плитой последний кулёк рафинада, припасённый матерью для гостей. Зина взвесила кулёк на ладони, как ювелир, сунула в карман под пальто и протянула мне тетрадку.

— Хлеб подняла, — сообщила она шёпотом, как сообщают про покойника, и подвинула ведро ближе к двери. — Белый. Опять! Данечка, я сама видела, как Тамарка ценник переклеивала, и весы у неё врут на полста граммов.

Я открыл тетрадку. Круглым учительским почерком, под сегодняшней датой, было написано: «Хлеб бел. — …» и цифра, подчёркнутая дважды, со злостью.

— Спасибо, Зинаида Фёдоровна. — Я закрыл тетрадку и сунул её в карман.

— Шпану я завтра всему двору опишу, — объявила она уже громко, на всю площадку, и погрозила клюкой в чёрный пролёт. — Красная шапка! Пусть знают!

Она ушла вверх, стуча клюкой по ступенькам. Машка вылезла в коридор целиком.

— Даня, а зачем ему в универмаг? Мы ж там больше не берём. — Машка дёрнула меня за рукав и заглянула в лицо.

— Кто «мы»? — Я прищурился и посмотрел на неё сверху вниз.

— Ну… мы. — Она замялась и спрятала руки за спину.

— Иди уроки делай, «мы», — закончил я и подтолкнул её к комнате. — Завтра на большой перемене у тебя работа.

— У-ни-вер-маг, — прочитал Бугай по слогам и почесал затылок под шапкой. — Даня, а внутри что?

— Воздух, Толян. Зато универмаговский. — Я постучал костяшкой по пустой коробке и повернул её надписью «Универмаг» к Толику.

Было половина восьмого утра, ещё темно. Я стоял в гараже у задней стены с угольком из сторожки в руке и только что обновил углём выцветшую синюю надпись «Универмаг». С другого конца двора её должен был прочитать даже тот, кто читает по слогам. Коробка из-под польских сапог стояла здесь с ноября. Сорок таких мы с Бугаем тащили в ноябре через Канавино на санках, тридцать девять ушли на растопку соседям, а эту я приберёг, сам не зная для чего. Руки торговца сами откладывают тару, и любая коробка когда-нибудь пригодится.

— А зачем нам воздух? — спросил Бугай и поёжился от холода в гараже.

— Не нам. Вадиму. — Подхватил тару под мышку и кивнул Толику на выход. — У него с вечера любопытство, а любопытным положено показывать. Выходим.

Юрка уже ждал на лавке у второго подъезда: та же красная шапка, лицо зелёное, валенки подобраны. Приехал первым трамваем, в двадцать пять шестого, и промёрз до костей. Секунду мне его стало жалко: Вадим платил трёшку, а пацанёнок отдавал за неё ночь.

Красную шапку Толик приметил издали и двинулся на неё, раскинув руки, как на медведя.

— Я его сейчас до кольца провожу. Под ручку. — Толик шагнул навстречу, загородил дорогу плечом и расплылся в медвежьей улыбке.

— Толян, трамваем на семь тридцать пять. К чёрному ходу универмага. Отдашь Иванычу, скажешь: от меня. Сегодня мне нужен свой человек у той двери. — Поймал его за локоть и вложил в ладонь пачку «Беломора».

— А этот? — Бугай кивнул на лавку и спрятал пачку за пазуху.

— Этот со мной. — Я хлопнул его по плечу и подтолкнул к кольцу.

— У людей шпиона за шиворот берут… — Толик покачал головой и скосился в сторону лавки, как на недоеденный пирожок. — А у тебя он под мышкой с ящиком ходит. Всё у тебя, Даня, не как у людей.

Широким шагом, вздымая валенками снег и неся отремонтированную раскладушку, Толик ушёл к кольцу. Хвост на лавке отвернулся и сделал вид, что ждёт кого-то. Вчера его взяли за ухо, и сегодня держал дистанцию в полдвора. С полдвора хвост ничего не услышит, а мне нужно было, чтобы услышал.

Коробку я поставил на лавку рядом, надписью к нему, достал бечёвку и стал перевязывать, крест-накрест, узел, снова крест-накрест, как перевязывают что-то ценное. Пустая коробка, перевязанная бечёвкой, выглядит полной. Юрка скосил глаза на надпись и больше их не отводил. Я заговорил сам с собой вслух, с досадой, как говорят люди, которым некому пожаловаться:

— Вдвое, значит. Ну-ну, Римма Павловна. Поглядим, что вы мне в универмаге скажете, когда я с этой красотой приду. — Затянул узел и натянул бечёвку над лавкой, будто никто не слышит. — Парень, время не скажешь?

Он сглотнул. Глянул на небо, прикинул по свету, потом на меня.

— Полвосьмого есть, — просипел он и спрятал руку в варежку.

— Успею к открытию, — сказал я, взял коробку надписью наружу и пошёл со двора медленно, к остановке «Больница», через школу, длинной дорогой.

Через двадцать шагов за спиной заскрипели валенки. Хвост перестал прятаться и двинулся за тарой.

— Даня! — Машка поймала меня у школьной ограды за рукав и дёрнула к себе, кивая через плечо на толпу у конкурента. — Они все к нему ушли!

Она стояла в пальто нараспашку, шарф на одном плече, две косы из-под шапки, щербинка между передними зубами светилась, как прорезь копилки. Руки в боки. В этой позе я в её возрасте стоял перед отцом, и откуда она её взяла, я знаю: у зеркала.

У школьного крыльца под фонарём стоял восьмиклассник с длинной чёлкой, как у героя фильма про мафию, который шёл той зимой во всех видеосалонах. Санёк Корзун, Санёк-Мафия. Вокруг него толпились Машкины подружки Ленка и Света: Ленка протягивала ему монеты, Света уже жевала.

Санёк увидел Машку и меня, и ему стало весело. Он крикнул через ограду, звонко, на весь школьный двор:

— Восемьдесят копеек! Жвачка! — Он поднял над головой яркий прямоугольник и помахал им, как флажком. — Налетай, пока есть!

— Восемьдесят! — Машка дёрнула меня за рукав так, что затрещал шов, и зло топнула ногой. — У меня рубль, а у него восемьдесят! Даня, дай мне товар дешевле, чем у него! Я его задавлю!

— Дешевле — это его игра. — Я отцепил её пальцы и повернул к себе. — У него старший брат на вокзале торгует, у брата опт, он тебя в копейки уронит. Будешь играть в его игру — проиграешь.

— А что тогда? Сидеть и смотреть, как Ленка ему монетки носит? — Она выпустила мой рукав и вцепилась в ограду, глядя на конкурента.

— Вот именно, смотреть. — Я присел перед ней на корточки и заглянул ей в глаза. — На большой перемене не продавай. Только смотри, что у Санька в обёртках. Разверни одну у Ленки, понюхай, пожуй. Вечером расскажешь.

— Шпионить? — Она округлила глаза и подалась ко мне.

— Разведка. Покупатель не дурак, Машка, он просто торопится. Пока он торопится, мы смотрим, за что он платит. — Я накрыл её руку своей и чуть отвёл от ограды.

Машка надулась. Щёки у неё надуваются, как у отца, когда он проигрывает в домино.

— А за разведку платят? — Машка нависла надо мной, заглянула в лицо, всё ещё держась за ограду.

— Тем, кто вернулся с донесением. Вечером. — Я прижал коробку под мышкой и шагнул к трамвайной остановке.

Она кивнула. Моя сестра умеет злиться и слушаться одновременно: в торговле такому учатся годами, а у неё врождённое. Юрка ошивался в двадцати шагах, у столба, со скучающим видом, а коробку «Универмаг» я держал под мышкой. Двинулся к остановке — и он двинулся следом.

— Проходите в салон! — Кондукторша стучала ладонью по стенке тамбура и расталкивала спины. — Задняя площадка, не висните, товарищи! Двери закрыть не могу!

Трамвай к центру Сормова набился так, что створки сомкнулись только с третьего раза. Первая смена уже прошла через проходную, теперь ехали конторские в пальто с каракулевыми воротниками и школьники в другие школы. Втиснулся в передний тамбур, прижал коробку к груди. Юрка забился на заднюю площадку, и его помпон торчал там над чужими плечами, как поплавок.

На пересадке толпа вынесла меня из вагона, как пробку. Я устоял на ногах с коробкой в руках и оглянулся: за мной створки захлопнулись. Юрку прижало изнутри, помпон завалило вбок, и трамвай увёз его на следующую остановку.

Я вернулся на остановку пересадки и поставил коробку на сугроб у столба, надписью к дороге. Сугроб был грязный, утоптанный, и коробка стояла на нём, как на постаменте. Я сунул руки в карманы и стал ждать.

— Сынок, а чего у тебя коробка на снегу стоит? — спросила старушка в пуховом платке, ждавшая рядом, и наклонилась к сугробу. — Замёрзнет ведь.

— Она у меня с утра устала, бабушка. Пусть отдохнёт. Зато её видно с любого трамвая. — Я похлопал коробку по крышке и прислонился плечом к столбу.

— Вот чудак. — Старушка фыркнула и отодвинулась от меня подальше.

Через семь минут со стороны следующей остановки выскочил Юрка. Бежал по обочине, красный от мороза и страха, валенки шлёпали, шапка уехала набекрень. Увидев коробку на сугробе, сбавил шаг и сделал вид, что гуляет. На него я не глянул ни разу. Подошёл мой трамвай; дождался, пока хвост влезет на заднюю площадку, и только тогда поднялся сам.

Когда я поднимался в свой вагон, с соседнего пути в ту же сторону отходил другой: тот, которого Бугай ждал на этой пересадке. Толик простоял здесь все пятнадцать минут своей форы, и теперь его вагон трогался. В заднем стекле, во весь рост, стоял Толик, раскладушка при нём. Он видел всё: меня у столба, коробку на сугробе, ожидание и прибежавший хвост. Он зажимал рот рукавицей и трясся так, что вагон качался вместе с ним. Потом он отнял рукавицу и прокричал что-то через стекло. Я разобрал по губам: «Даня, он прибежал!» Я показал ему большой палец.

Вечером Юрка скажет Вадику, что не отстал ни на шаг, и скажет правду. Я его ни на шаг и не отпустил.

— Это твой, что ль? — Иваныч ткнул папиросой в сторону мусорных баков и сплюнул под ноги. — Шапка красная, за тобой притащилась. Чего ему надо? Шугануть?

Пальма услышала «шугануть» и рванула цепь.

Двор универмага утром весь в сугробах, дворник только начал скрести. У будки сторожа рвалась на цепи рыжая собака с белой грудью и лаяла басом, как бывший прапорщик. Иваныч сидел на табуретке у будки в ватнике и курил «Беломор» из свежей пачки. Пачку ему вручил Бугай, пришедший раньше меня. Сам Толик маячил за углом, у дворницкой, с раскладушкой под мышкой, и изображал человека, которому поручили стеречь санки. Торговля в универмаге начинается в десять, а Римма Павловна сидит в кабинете с восьми, и я знаю это лучше её заместителя: в первой жизни я простоял под её дверью не один час. Юрка остановился за мусорными баками.

Ещё полминуты, и Иваныч поднимется с табуретки и спустит Пальму, а мальчишка умчится к трамваю, ничего не услышав. Весь мой утренний спектакль уйдёт на собачий лай.

Глава 4

— Иваныч! — сказал я громко, на весь двор, как на площади, и поставил коробку «Универмаг» у будки, аккуратно, как ставят пустую тару на возврат. — Передай Римме Павловне: к пятнице ещё сорок коробок. На весь вокзал. Я ж там теперь торгую, у метро.

— Сорок? — Иваныч заморгал. Слово «вокзал» он переварил, слово «сорок» тоже, и затянулся, чтобы подумать. — Это ж, значит, опять сапоги?

— Это, Иваныч, как Римма Павловна скажет. — Я развёл руками и подмигнул ему.

Из-за баков вышел Юрка. Он подошёл к Иванычу мимо меня, как мимо фонаря, достал из варежки мятый рубль и сунул сторожу.

— Дядь, мне к директору. — Он переминался с ноги на ногу и не поднимал глаз.

Иваныч покосился на рубль, на меня, на пацана. В кармане у него лежал мой «Беломор», собака рвалась на цепи, и я ждал, что он выберет. Он опустил рубль в тот же карман, где лежал «Беломор». Карман у Иваныча один на всех. Потом махнул на Пальму, та легла, и сам повёл пацана в склад.

Моя ложь шла сейчас к Вадику и к Римме одновременно, и к Римме в лицо, через какого-то пацана в красной шапке, до того как я успею с ней договориться. Пошёл следом.

Склад в полуподвале, стеллажи до потолка, запах картона, резины и нафталина. Иваныч шёл впереди, шаркая, Юрка за ним. Мы прошли мимо седьмого и восьмого стеллажей. На верхних полках в дальнем углу, за коробками с галошами, в ноябре стояли мои сапоги, а сейчас там лежали одни галоши, чёрные, блестящие, штабелями. Я обогнал Иваныча на лестнице, поднялся на второй этаж первым и встал в коридоре у двери с табличкой «Директор».

Дверь открылась на голоса. Римма Павловна Згурская, сорок восемь лет, высокая, крупная, с причёской башней, которую каждое утро строят в парикмахерской через дорогу, с двумя кольцами на каждом пальце и дублёнкой, наброшенной на плечи, как мантия. Она вышла в коридор, посмотрела на меня, на Иваныча, на красную шапку и взяла Юрку за рукав двумя пальцами, не хуже бабы Зины.

— Кто такой? — Голосом, от которого у её кладовщиков дрожат накладные. — Кто послал, мальчик? Говори, пока я добрая. — Она придержала Юрку за рукав и шагнула вместе с ним к двери кабинета, отрезая путь к лестнице.

Юрка открыл рот. Ещё секунда, и он скажет «Вадим Лисовский», и Римма узнает про хвост раньше, чем я успею с ней поговорить, и начнёт считать, что это за Лисовский и почему за Грачёвым ходят.

— Мой покупатель, Римма Павловна. Провожает меня, коробку нёс. Сейчас назад пойдёт. — Встал между ними и положил ладонь Юрке на плечо, по-хозяйски, тяжело.

— Покупатель, — повторила Римма и отпустила рукав. — Данечка, у тебя теперь покупатели с красными ушами и в пятнадцать лет? Я в твои годы покупателей по ведомости искала.

— Растёт смена, Римма Павловна. Вы сами учили: товар любит тёплые руки. — Развернул Юрку к лестнице и довёл до площадки.

Она прищурилась и посмотрела так, как смотрят на накладную, в которой цифры сошлись слишком гладко.

— Иваныч, выпусти. — Стоял спиной к Римме и ладонью показал вниз, за спину мальчишки.

Иваныч, уже ничему не удивляясь, повёл мальчишку вниз. Я обернулся к Римме через плечо, не останавливаясь:

— Я к вам днём. По делу. — Уже переставлял ногу на ступеньку ниже и пальцами сжимал шапку.

— Жду, — обронила Римма и закрыла дверь.

Во дворе Юрка припустил к трамваю так, что красный помпон мотался по спине. Мальчишка уносил одну фразу: «Сорок коробок у Риммы, к пятнице, на весь вокзал». Этого хватит, чтобы отработать трёшку. Бугай вышел из-за угла дворницкой.

— Всё? — Он перехватил сложенную раскладушку под мышкой, переложил из руки в руку и смотрел на дверь подъезда, будто ждал, что оттуда кто-то выйдет.

— Всё, Толян. — Размял замёрзшие пальцы и двинул через двор к воротам.

— А Иваныч-то, Даня! Он же наш! Мы ему «Беломор», а он этому рубль взял! — Бугай дёрнул подбородком на будку и сплюнул под ноги.

— И рубль взял, и «Беломор» взял. Карман у Иваныча один на всех. В ноябре знал это, а в январе забыл. Простого сторожа всё равно недооцениваю. — Поднял воротник бушлата и зашагал быстрее, чтобы он не видел моей злости на себя.

Двадцать лет в теле, пятьдесят пять в голове, а простого сторожа уже записал в свои.

— Это как — недооцениваешь? — Догнал меня Бугай в два шага и пошёл рядом, ссутулившись.

— Это когда думаешь, что сторож за тебя, а он за всех. Поехали на площадь, Толян. Посмотрим, кто нам без товара поверит. — Толкнул калитку и указал ему на трамвайную остановку.

На площадь мы приехали к десяти. На моём месте, в двух метрах от дверей метро, на повороте потока к трамваю, мы поставили бугаёвскую раскладушку — он привёз её из дому, ту самую, что чинил ночью. Колян и Серый ждали пустое место, а теперь Колян прыгал с ноги на ногу и лузгал семечки, Серый стоял неподвижно, как столб, и молчал, как всегда.

— Торговли нет, — выпалил Колян вместо «здравствуй» и затоптал окурок валенком.

— Торговли нет, — согласился я, взялся за спинку бугаёвской раскладушки и подтянул ближе к повороту потока, к самому метро. — Покупатели есть. — Поправил воротник бушлата, запахнул плотнее и встал у доски, как у прилавка.

Мы простояли у пустой доски три часа, и к нам подходили вчерашние.

— Молодой человек! — Тётка с Автозавода, вчерашняя, поставила сумку на наледь и придержала её ногой. — Наборы ваши где? Я ради них с утра ехала, у нас в цеху девочки просили.

— В субботу будут, Галина Ивановна. Лучше, чем вчера. — Расстегнул бушлат, вынул из внутреннего кармана военный билет.

— Лучше? Вчера хорошие были. — Прищурилась и подняла воротник. — Вы меня, прошу прощения, не обманываете? Запишите, если не обманываете.

— Записываю. — Вынул из билета лист и вписал: «Галина Ивановна, Автозавод, три». — Деньги возьму в субботу, вместе с товаром, из рук в руки.

— Вот это по-человечески. — Она подобрала сумку с наледи и пошла к метро, оглядываясь.

Следом подошли двое путейцев и пожилой инженер в каракуле.

— Почём будет? — Инженер не вынимал рук из карманов и топтался, дыша в шарф.

— Скажу в субботу. Вам с чаем или по-новому? — Развернул лист, нашёл на нём место под фамилию и занёс карандаш над бумагой.

— По-новому — это как? — Он выпростал одну руку и пошевелил пальцами, будто уже щупал товар.

— Увидите. Фамилия? — Постучал карандашом по краю листа и придержал его второй ладонью, чтобы не загибался на ветру.

Он назвал, и я записал.

— Почему без денег? — не выдержал Колян, когда пятый ушёл, пожав плечами. Перестал лузгать и растопырил ладони. — Вчера ж брал.

— Вчера было что показать. Сейчас одно слово. Деньги за слово возьму вместе с товаром. — Щёлкнул карандашом по листу, где стояли фамилии, аккуратно сложил его вдвое и убрал в военный билет. — Пусть сначала увидят, за что платят.

— А если не придут? — Колян перестал прыгать и уставился, будто впервые поверил.

— Придут. Покупатель не дурак, Коля, он просто торопится. Раз пришёл сегодня, придёт и в субботу. — Я хлопнул его по плечу и кивнул на очередь к метро.

К шестидесяти вчерашним наборам дописал ещё одиннадцать: Галине Ивановне три, остальным по одному.

Около полудня, когда солнце вылезло над вокзальными часами и наледь у дверей заблестела, Серый повернул голову к кольцу и заговорил:

— Мазаевы. Олег сегодня злой. С утра по бабкам прошёлся. — Серый снова замер и спрятал руки в карманы.

— Много собрал? — Присел на раскладушку и подпёр подбородок кулаком.

— Бабки плакали, — выдавил Серый и замолчал. Смотрел в землю и переступал валенками.

Это было самое длинное, что доводилось слышать от Серого за два дня.

Колян отошёл «покурить» и направился к трамвайному кольцу. Я видел, как он встал у бордюра рядом с Гирей, квадратным, бритым, в кожанке поверх спортивного костюма, и пять минут говорил, кивая на нашу пустую доску. Гиря слушал и загибал пальцы. Я смотрел на них от раскладушки и молчал.