Грач. Назад в 90е Том 2
- -
- 100%
- +
Колян вернулся, лузгая семечки, как ни в чём не бывало.
— Холодно, — объявил он, поёжился и подтянул воротник, пряча за ним глаза.
— Холодно, — согласился я и продолжил тем голосом, каким говорят о погоде, при Сером: — Коля, к обещанному дню у меня будет товар, какого у Олега нет. Так ему и передай, если спросит. — Отвернулся к потоку и стал смотреть на вокзальные часы.
Колян поперхнулся шелухой и покраснел от шеи до кроличьей шапки.
— Я… это… курить ходил, — выдавил он, потянул шапку на лоб и принялся отряхивать рукав. Шелуха всё ещё липла к губе.
— Знаю. Кури на здоровье. Только с Гирей говори погромче, Коля. Он с утра глуховат. — Вытер ладонь о бушлат и посторонился, пропуская женщину с сумкой.
Серый хмыкнул. Колян уставился на свои валенки. Думал, что я слеп, а слова ему подали так, будто он носит Мазаю вести с моего благословения, и теперь предстояло жить с этой мыслью. Пусть несёт. Пусть Олег полнедели думает, чего у него нет.
— Садись. — Римма отложила верхний лист, выровняла стопку ладонью и только после этого чуть повела подбородком на стул рядом со столом. Глаз от бумаг даже не подняла.
Я поднялся к ней в половине четвёртого. Кабинет у неё тёплый, как предбанник: батарея под окном шпарит, на подоконнике столетник в горшке, на стене портрет министра, которого уже нет, рядом календарь с котятами. Римма сидела за столом без дублёнки, в кофте с люрексом, и кольца блестели, когда она перекладывала бумаги. Склад был для меня закрыт со вторника. Ещё в начале января прислала она гонца с вестью, что следующие сапоги пойдут вдвое. Сапоги мне тогда не требовались, остальной товар шёл по прежней цене, а потом Римма закрыла склад совсем, решив, видно, что мальчику пора понять, кто в Сормове хозяйка у полок. Мне к субботе нужны были чай, рафинад и сгущёнка на семьдесят один набор, и других знакомых полок в городе у меня не было. Я шёл открывать склад тем, что сказал утром у будки: сорок коробок, весь вокзал, пусть увидит, какого покупателя вырастила.
Я сел. На столе перед ней лежала визитная карточка универмага, и на обороте круглым почерком было выведено: «Лисовский».
— Объясни мне, Данечка, — Римма постучала ногтем по карточке и пододвинула её ко мне краем. — Почему меня после обеда расспрашивает какой-то Лисовский. Мальчик с вокзала. Кожанка турецкая, шарфик, вот тут ямочка. — Она показала на свой подбородок и усмехнулась. — Улыбается и улыбается. «Коллега Грачёва». Сорок коробок к пятнице хочет. Дороже тебя. Живыми.
Так мой хвост прошёл по моему следу до конца и сделал то, что на его месте сделал бы я сам: пришёл к источнику и предложил больше.
— И что вы ему ответили, Римма Павловна? — Я наклонился вперёд, опершись локтями на колени.
— Карточку. — Римма улыбнулась, и золотой зуб сбоку блеснул. Она перевернула карточку Лисовского чистой стороной и постучала по ней пальцем. — Я, мальчик мой, не дура, первому встречному с площади склад открывать. Но теперь я знаю, что мальчики с площади платят больше. Склад я открою. Только раз ты берёшь товар на весь вокзал, то и я беру с тебя как со всего вокзала. На всё вдвое. Не только на сапоги. Я тебя, Данечка, на этом складе учила: цену назначает тот, у кого ключ.
Она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди, и кольца легли одно к одному. Она знала, что мне некуда идти, и я знал, что она знает. В первой жизни я проглотил в этом кабинете не одно «вдвое», и каждый раз после этого Римма держала меня на полшага ближе к себе. Первый же рубль скидки она записала бы себе в доказательство, что без неё мне никак.
— Кто первый назвал цену, тот и заплатил, Римма Павловна. — Я встал и застегнул бушлат. — Вы назвали. Вдвое — это вы Лисовскому продайте, пусть он вашим товаром на вокзале по вашей цене и торгует. А я сам привезу. Из Москвы.
Римма засмеялась мне в спину. Смеялась она хорошо, грудью, как смеются директрисы на банкетах.
— Из Москвы он привезёт! Там тебя, мальчик мой, на перроне съедят. Вместе с валенками! — Она хохотнула и хлопнула ладонью по столу.
— Съедят, так вы первая узнаете, за сколько. — Я оглянулся через плечо и улыбнулся одними губами.
И прикрыл дверь осторожно, двумя пальцами, до щелчка язычка. Столетник на подоконнике даже листом не качнул.
На лестнице я думал про Вадика. Он пришёл сюда за моим источником, а ушёл с визиткой и больше ничего не получил. Пусть поищет теперь другую дорогу. Моя дорога пойдёт через Москву, и ни Римма, ни Вадим Лисовский её не увидят.
— Вот. — Машка разгладила ладонью на кухонном столе розовую бумажку, потом подцепила за уголок и развернула к свету. — Турецкая подделка.
Было половина восьмого вечера. Она вошла на кухню так, как входит на планёрку начальник смены, у которого есть доклад, и села напротив меня. Обёртка была розовая, с кривыми буквами, похожими на иностранные, а внутри лежала пустая бумажка без вкладыша.
— Резина розовая, — докладывала Машка, отковыривая ногтем уголок и поднося её к лампе. — Как ластик. Сладкая пять минут, потом как подошва. Светка жевала, говорит, челюсть болит. Внутри ничего. Я у Ленки выпросила развернуть.
— Молодец. — Я откинулся к спинке стула и постучал по столу костяшками.
— Молодец — это когда я его задавлю. — Машка упёрла локти в стол и подалась вперёд, свернув бумажку трубочкой. — Достань мне такую же дешёвую. Я по семьдесят поставлю! По шестьдесят! Он сдохнет!
Глава 5
— Ты сдохнешь раньше. — Я подвинул трубочку обратно и постучал по ней пальцем. — У тебя по шестьдесят выходит в ноль.
— Зато он тоже! — Машка дёрнула плечом и собрала ладони в замок.
— Его брат на вокзале завтра привезёт ему сто штук по сорок. — Я откинулся и посмотрел в стену за её головой, не мигая. — И ты будешь стоять со своими шестьюдесятью, как дура, а все будут жевать его ластик. Это его игра, Машка. Он в ней вырос.
— Кто держит покупателя, тот назначает цену. — Она ткнула в меня трубочкой, как указкой, и откинулась с видом учителя. — Ты сам говорил.
— Держит тот, у кого есть то, чего нет у других. — Я забрал бумажку из её пальцев и положил на середину стола. — У Санька ластик. У тебя будет другое.
Машка замолчала и нахмурилась. Завтра купить у Санька его подделку и перепродать дешевле было бы её первой большой глупостью, и я не хотел, чтобы она случилась.
— Я еду в Москву. — Я поднялся и положил ладонь на спинку стула. — Привезу тебе жвачку с вкладышами. Такой у него нет и не будет. С тебя задаток: десять пластинок из первой пачки мне.
— Восемь. — Машка замотала головой и спрятала руки под стол.
— Десять. — Я нагнулся через стол и поставил на клеёнку раскрытую ладонь.
— Девять, и я тебе её отдам. — Она вытащила руки, прижала розовую бумажку и снова положила перед собой.
— Её ты мне уже отдала. — Я придвинул её к себе указательным пальцем и накрыл ладонью. — Десять.
Машка протянула руку через стол, как отец протягивает на спор. Я пожал её. Ладонь у сестры была маленькая, горячая, в чернилах.
— Десять. — Она вытерла ладонь о штанину и выпятила подбородок. — Но чтоб с машинами!
— Кузьмич сегодня в обед шапку забрал, — с порога гаража, без «здравствуй», выпалил отец. Он был в рабочей телогрейке, после смены так и не переоделся и берёг эту новость с самой курилки, переминаясь с ноги на ногу и стукая рукавицами одна о другую.
— Какую шапку? — Я щёлкнул выключателем и обвёл глазами полки. Лампочка под потолком осветила пустые полки и два ящика у задней стены: отцовский «чёрный день». Три он держал с января, один ушёл в среду на площадь, когда к полудню опустели мои доски. В гараже пахло морозом и старым машинным маслом.
— Ставки. — Отец шагнул внутрь и притворил за собой дверь, отсекая холод. — Цех на тебя ставил, по рублю в Кузьмичову шапку. Против тебя все, а за тебя один Кузьмич. — Стянув одну рукавицу, он зажал её под мышкой и старался держать лицо ворчливым, но выходило у него плохо. — В обед он её перевернул, и всё его. Твою банку, что ты на себя ставил, в курилке открыли, на общий чай. Кузьмич пил и говорил: «За торгаша Грачёва». Весь участок пил.
— А ты? — Я приподнял бровь и постучал пальцем по краю стола.
— Пил сгущёнку и помалкивал, как мастер. — Отец провёл ладонью по усам, и в усах у него спряталась улыбка, а сам отвернулся к полкам, будто искал что-то. — Ну, скажу тебе, банка — первый сорт. Без брака.
— Батя, я ночью в Москву, — выговорил я, застёгивая верхнюю пуговицу и отступая к двери.
— В Москву? — Он поднял голову и обернулся ко мне всем корпусом. — Ночью? Один?
Я положил на стол девять тысяч своих, из моей половины январской торговли и вчерашнего заработка. Материну банку с мукой не трогал. Задатки на субботу лежали отдельно в военном билете: пока товар не отдан, это чужие деньги.
— С Толяном. Римма поставила вдвое, а к субботе у меня семьдесят один набор записан, и чем я их кормить буду, это моё дело. Только везти на обмен мне нечего. — Я сложил деньги в две пачки, обвёл их пальцем по краям, ровняя, и потянул было к себе. — В дороге у каждого своя мзда: проводнику за место, носильщику за поклажу, дежурной в метро за габарит. Заплачу деньгами, приеду в Москву с половиной денег. — Я придвинул пачки к себе и накрыл ладонью.
— Мзда, — проворчал отец. Он стянул вторую рукавицу, сунул обе под мышку и поглядел на заднюю стену гаража. — У нас на заводе такое называется «брак», а у вас, значит, «такса». Ну и что ты им повезёшь, резцы?
Я промолчал. Отец подошёл к задней стене, упёрся плечом и потянул ближний ящик из тени на свет, следом второй. Оба проскрежетали по бетону, выезжая на середину.
— Бери, — сказал он и толкнул ближний носком сапога. — На обмен в дороге.
— Батя, это ж твоё. — Я присел на корточки и положил ладонь на крышку. — На чёрный день.
— Чёрный день. — Отец нагнулся ко мне и взял за плечо. — Это когда ты до Москвы едешь, а на тебе ни одной банки. Бери, говорю.
— А если не довезу? — Я сидел на корточках и перебирал пальцами край крышки. Потом поднял глаза на него.
— Тогда моя сгущёнка станет московской. — Он выпрямился и махнул рукой на дальний. — Бери, пока не передумал. Я долго не думаю, ты знаешь.
Второй раз за два дня отцовский запас уходил в моё дело. В среду он загораживал мне эти ящики у двери гаража, а теперь сам отодвигал их от стены. Я протянул ему руку, и он пожал её коротко, по-мастерски.
На ящике у двери сидел Бугай. Красный, как рак, он крутил в руках шапку и мял её так, будто выжимал.
— Даня. — Толик потёр колено и поднял на меня круглые глаза. — Не поеду.
— Как не поедешь? — Я выпрямился и глянул на него поверх крышек.
— Мне к Люське. Я её матери мешок обещал. Не приду — и всё, она на меня больше не посмотрит. Второй раз с пустыми руками, сказала, и хватит. — Он сжал шапку и вдавил её в колени. — Не в деньгах счастье, Даня, а в Люське.
— А в Москве счастье в мешках, Толян. — Я подошёл и ткнул кулаком ему в плечо. — Один я до Рижского не донесу и полтонны не привезу обратно.
— Понимаю, — отозвался Толян несчастно, комкая шапку у груди. — Но я упрямый.
Толик упрям, как бульдозер: если бульдозер встал, его можно только заправить. Мне нужны были его плечи, ему нужна была Люська.
— Мешок донесём по дороге. Её двор в Канавине, как раз по пути к вокзалу. Отдашь до поезда. — Я присел на ящик и хлопнул его по колену. — А в Москве куплю тебе для неё платок. Московский. Такого ни у одной весовщицы на площади нет. Ни у одной.
Толян поднялся медленно, в три приёма, как поднимают домкратом грузовик. Распрямился, макушкой задел лампочку, и она закачалась. Глаза у него видели в эту минуту не гараж, а целую свадьбу с гармонистом.
— Павловопосадский? — спросил он шёпотом, прижимая шапку к груди. Слово он знал.
— Какой найдём. — Я поднялся с места, подхватил дальний ящик за угол и подтащил вплотную к первому, к самому свету.
— А если с розами? Она розы любит. — Толян привстал на носках, прижимая шапку к груди.
— Значит, с розами. — Я откинул крышку первого и кивнул на второй: давай.
Сгущёнку мы пересыпали из ящиков в два мешка, девяносто банок. Ящики в поезде не понесёшь, углы бьют в спину, а мешок на плече садится сам. Потом зашли в квартиру за картошкой: Толян шагнул в угол, вскинул куль картошки на плечо, как пустой.
— Твоя картошка ночевала у бати, — сказал я и хлопнул по мешку. — Довезём.
После этого Толян взвалил на себя один мешок сгущёнки, а на него картошку; я взял второй мешок сгущёнки, а сумку с деньгами держал под бушлатом. Батя проводил нас до сормовского кольца. На остановке он поправил мне шарф, как в первом классе.
— Смотри там, — буркнул он и пошёл домой, не оглядываясь.
— Здесь, — сказал Бугай и остановился у калитки. — Вот тут они живут.
Частный сектор Канавина — деревня, которую город обступил со всех сторон и забыл снести. Деревянные дома стояли по окна в сугробах, за заборами из штакетника в каждом дворе лаяла собака, и лай перекатывался от двора к двору, как эхо. Фонари горели через один. Мы шли от трамвая двадцать минут, и Бугай нёс картошку и мешок сгущёнки, дыша ровно, в такт шагу, как на армейском марш-броске. За калиткой с железной щеколдой стоял дом в три окна, дровяной сарай и тропинка к крыльцу, в одном окне горел свет и висела занавеска в цветочек. Было десять вечера, до поезда больше полутора часов.
Бугай поставил мешки на снег и постучал в калитку тихонько, как стучат в дверь реанимации.
Через минуту на крыльцо вышла женщина. Тётя Дуся, Люськина мать, в валенках на босу ногу и пуховой шали поверх ночной рубашки, с кочергой в руке. Она увидела двух парней с мешками у своей калитки в десять вечера и сделала вывод быстрее любого следователя.
— Ещё чего! — тётя Дуся шагнула к перилам крыльца, перехватила кочергу двумя руками и выставила её перед собой, будто указку на доске. — Женишки с вокзала! Шпана! Мешками тут трясти! А ну пошли от калитки, пока я собак не спустила!
— Тётя Дуся, я… — Бугай сник, как проколотый, шагнул назад. — Я Толик. Я к Люсе.
— К Люсе он! — тётя Дуся ткнула кочергой в сторону дома и стукнула ею по перилам. — Люся спит, ей в шесть вставать, а вы тут гремите! Знаю я таких: сегодня мешок, завтра «выходи за меня», а послезавтра «дай сто рублей до получки»!
Щеколда звякнула сама от её голоса. Бугай взял мешок за горловину, и я понял: сейчас он повернётся и уйдёт, и завтра Люська узнает, что он приходил и опять ушёл с пустыми руками, потому что мешок у калитки, которую не открыли, всё равно что пустые руки.
Я подошёл к калитке и заговорил громко, чтобы слышно было в доме, за занавеской в цветочек:
— Тётя Дуся! Мешок картошки, отборной. Ночь пролежал у бати в квартире, не мёрзлая, ни одной гнилой. Цена — ноль, если Людмила разрешит Толику носить ей мешки на весовую. Не разрешит — несу на вокзал, там продам по рублю кило. Мешок полный, считайте сами. — Я ногой качнул куль, что Бугай поставил у калитки, и развёл руками, показывая объём.
— По рублю кило? — Тётя Дуся открыла рот и закрыла, и кочерга опустилась. В арифметике она была сильна, это у них в роду: мешок картошки по рублю кило в январе, за такие деньги можно и потерпеть на крыльце. — Это ж пятьдесят рублей!
— Пятьдесят пять, по весу. — Я присел и повёл ладонью у горловины, показывая объём. — А вам ноль.
— Так не бывает, чтоб ноль, — сказала тётя Дуся подозрительно, поднимая кочергу на уровень груди. — Где подвох?
— Подвох у вас на кухне, тётя Дуся. Сидит и слушает. — Я кивнул на занавеску в цветочек и шагнул к калитке вплотную.
Занавеска в окне колыхнулась.
Люська вышла на крыльцо в ватнике, накинутом на плечи, в платке, и волосы из-под платка торчали после подушки. Круглолицая, румяная, от мороза или от злости, я не разобрал. Она отодвинула мать плечом, как табуретку, спустилась к калитке, отодвинула щеколду и взяла мешок сама, двумя руками. Мешок оказался ей тяжёл, она даже присела под ним, но Бугая не позвала, и Бугай стоял и не смел пошевелиться.
— Значит, так, Толька, — сказала Люська, выпрямившись и прижав мешок к животу. — Во-первых, картошку берём. Во-вторых, с понедельника в семь на весовой, не в полвосьмого и не в восемь. В-третьих, матери «здравствуйте» скажи, она тебя полчаса как не любит. Повтори.
— Картошку берём, — выдавил Бугай, шагнув к тёте Дусе и поклонившись ей через калитку. — В семь. Здравствуйте.
— Носи, центнер, — сказала Люська и подхватила мешок поудобнее. — С понедельника.
Она понесла мешок в сарай, пошатываясь и останавливаясь через каждые три шага. Тётя Дуся крикнула с крыльца: «Люда, простынешь!» — и ушла в дом, хлопнув дверью.
Бугай взвалил на плечи сгущёнку. Всю дорогу до вокзала он молчал и улыбался в темноту так широко, что встречный постовой у Канавинского рынка обернулся и долго смотрел нам вслед.
— Толян, — сказал я на подходе к вокзалу, заходя с ним плечо к плечу. — С понедельника в семь ты каждое утро на весовой у Кузи. На её ряду.
— Буду, — сказал Бугай блаженно, кивая собственным мыслям.
— Вот и слушай там всё. Кто что говорит, кто кому что несёт. — Я пошёл с ним в ногу и подтолкнул его плечом.
Он посмотрел на меня обиженно: любовь, а я про дело. Потом подумал и кивнул.
— Любовь делу не мешает, Даня, — Бугай перехватил свой мешок сгущёнки поудобнее и шагнул шире. — Я в армии поваров любил за то, что они кормят, и никому от этого хуже не стало.
В пять минут двенадцатого в кассовом зале Московского вокзала я купил два купейных в седьмой вагон ночного на Москву.
— Последние. — Кассирша пересчитала сдачу и протянула мне билеты через окошко. — Повезло вам, молодые люди.
Мне было двадцать лет, и у меня были последние билеты, два мешка сгущёнки и друг с разбитым от счастья лицом. Я сунул билеты за пазуху, и мы пошли на перрон.
— Мешки — как места, — сказал Дубов и поставил сапог на мешок сгущёнки. — Два мешка, два места. Вдвое, молодой человек. Или выгружай.
Поезд дёрнулся в двадцать три сорок, лязгнул сцепками и пошёл. Бугай вталкивал в тамбур седьмого вагона второй мешок, когда за моей спиной встал проводник. Григорий Дубов, сорок пять лет, усы подковой, форменная фуражка на затылке, китель, под кителем свитер. Двадцать лет он возил Горький — Москва и знал цену каждому, кто входит в его вагон, ещё до того, как тот предъявит билет. Он смотрел на мешки, как кот смотрит на аквариум.
В тамбуре было накурено до рези в глазах. У окна стояли четверо: стриженые под ноль, в шинелях без погон, у каждого за пазухой торчал дембельский альбом в бархатной обложке. Они по очереди пили портвейн из горла и смеялись тем громким смехом, каким смеются в первый день свободы. Я не обратил на них внимания: у меня был проводник.
— Такса, — прибавил Дубов и поерзал сапогом по мешку. — По инструкции. Место есть место, хоть ты его на полку клади, хоть в тамбуре держи.
Сапог стоял, как на своём: на этой таксе Дубов жил.
— Григорий, — я прочитал имя на жетоне и ткнул в него пальцем, — за мешок как за место — это когда мешок лежит на месте, на полке. А мой мешок стоит в тамбуре. Место у нас одно, и то на нём Толик сидит. Вы мне скажите, по вашей инструкции: если пассажир сидит на багаже, то багаж — это пассажир или пассажир — багаж?
— Какой Толик? — Дубов нахмурился и впервые за всё время убрал сапог с мешка.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.