Грач. Назад в 90е Том 4

Глава 1

Я достал из сумки меченую Шнурковскую пачку, которую утром собирал на перроне, вынул из неё одну сторублёвку и положил на клеёнку прямо перед стволом, галкой вверх.

— Смотри на купюру, Кузя. — Я расправил угол купюры и придвинул её ближе к лампе. — Твой человек всё лето носил тебе мои деньги. И мою пятницу.

Рука Кузи замерла на рукоятке, а палец у спусковой скобы остановился. Кузя смотрел на купюру и на маленькую аккуратную фиолетовую галку на водяном знаке, и в его глазах пошёл вопрос. Не про выстрел, а другой: кто кого вёл этим летом.

— Мало ли галок. — Кузя подцепил угол купюры ногтем и заглянул под него. — Нарисуешь что хочешь. Достал при мне, при мне и нарисовал. Думаешь, я дурак?

Рука его осталась на ТТ. Он держался за последнее: за то, что я всё выдумываю, что это мой карандаш, моя купюра и моя сказка. Если это моя сказка, тогда Шнурок его человек, тогда пятница была его пятница, тогда Вадик вот-вот придёт.

— Верно. — Я отдёрнул руку от купюры и повернулся на табурете к ящику. — Одну нарисовать при тебе я мог. Позволишь проверить?

— Что проверить? — Кузя потянул купюру на себя и прикрыл галку большим пальцем.

— Твою кассу. Раз ты не дурак, посмотри сам. — Указал под столешницу и подался вперёд.

Я протянул руку не к пистолету, а к ящику его стола. Ящик кассы находился под столешницей и открывался к Кузе. Я наклонился через стол, взялся за боковую стенку и выдвинул ящик к нему. Кузя смотрел, как я лезу к его деньгам. Он мне не мешал, потому что ему было интересно, а пистолет был у него. Ящик выехал. В нём лежала вчерашняя выручка второй половины площади, десятки, полсотни и сотни кучей, без пачек: Кузя сгребал её вечером не считая, потому что ждал ночи.

— Лезь. — Кузя упёрся локтем в стол и показал подбородком на ящик. — Лезь, я посмотрю, как ты по моим карманам шаришь.

Я стал перебирать сотни, одну за другой, и смотрел в угол каждой, на водяной знак. Кузя смотрел, как я смотрю. Контейнер молчал, снаружи звякнул ящик, кто-то из торговцев уронил его, и снова стало тихо. На четвёртой сотне была фиолетовая галка. Я вынул купюру и положил на стол рядом с первой. Потом ещё одну, с такой же галкой, и положил рядом. Потом ещё.

— Раз. — Я раздвинул три найденные сотни и провёл пальцем от первой к третьей. — Два. Три.

Три сторублёвки из его собственного ящика, и на каждой, на том же месте, стояла та же свежая фиолетовая галка. Это были деньги из кассы моего ларька у проходной, которые Шнурок с четвёртого июля носил сюда из разменных денег после смены. Галки ставил я сам, каждый вечер, при фонаре у гаража, а Шнурок вынимал сотню-другую из оставленного размена и носил, и Кузя клал к себе в ящик и не смотрел, что кладёт. Четыре купюры лежали на клеёнке в ряд: одна из Шнурковой пачки и три из Кузиной кассы.

— Одну я мог нарисовать при тебе. — Я положил ладони по обе стороны купюр и откинулся, давая ему рассмотреть. — Три из твоего ящика не мог. Ты сам их клал. Я их тебе каждый вечер считал, Кузя, а ты не смотрел.

Кузя молчал и глядел на ряд купюр. Я достал из сумки розоватый картонный корешок и положил его рядом: «ГОРЬКИЙ-МОСК.», «24.07.92», «23:40».

— А это — чтобы ты его больше не ждал. — Я повернул корешок к Кузе и убрал с него руку.

Кузя взял корешок двумя толстыми пальцами с перстнем-печаткой на мизинце и поднёс его к лампе, к самому стеклу, к жёлтому свету. Губы у него сложили цифры беззвучно, как складывает их кассирша над чужой сдачей: двадцать четвёртое, двадцать три сорок, Москва. Потом он поднял глаза от корешка, мимо меня, на порог контейнера и полосу солнца в щели створки, туда, где в понедельник стоял сам и показывал своим пятерню. Он смотрел на этот порог секунд пять, и под рыжей щетиной у него ходил желвак.

— За сигаретами. — Кузя сжал край корешка и выдохнул, глядя на порог. — Он сказал — за сигаретами. Шнурок бежит, а он мне: я его за сигаретами.

— Двадцатого, Кузя, в четыре часа десять минут. — Я постучал пальцем по дате и дождался, пока он переведёт глаза на билет. — Шнурок купил билет на эту пятницу в кассовом зале на деньги Вадика. Я стоял в Люськиной весовой и смотрел, как он бежит. А вчера в девять Вадик отдал ему корешок вместо расчёта и сказал: «Пересиди у тётки».

— Брат, говорит, — прошептал Кузя. Корешок дрожал у него в пальцах. — Я же ему руку жал. На этом пороге. Всё лето через мою же кассу, через мою же… — Он перевёл глаза на четыре купюры с галками, на ветровку и опять на корешок. — А он в одиннадцатом часу: гляну, говорит, на ларёк, как пойдут. Гляну.

Он положил корешок на стол рядом с купюрами и убрал правую руку с ТТ. Потом взял пистолет уже не как оружие, а как вещь, которую надо убрать со стола, вынул магазин, оттянул затвор, и патрон выскочил из патронника, звякнул о клеёнку, покатился к краю стола и упал под стол, звонко, как монета. Кузя не стал его поднимать. Он заглянул в пустой патронник, положил ТТ и отдельно магазин в ящик кассы, поверх вчерашней выручки, и задвинул ящик с деревянным стуком. Потом сел и посмотрел на ветровку племянника.

— Забирай. — Он отодвинулся от стола, опустив руки на колени.

Он сказал одно слово. За стенкой контейнера, на второй половине площади, кто-то из торговцев уронил на асфальт ящик, и звякнули бутылки.

Корешок я оставил на столе и четыре купюры рядом с ним, рядом с газетным свёртком «за племянника», который Кузя так и не убрал. Пусть лежат: Кузе их теперь читать одному. Ветровку я забрал вместе с замком, потому что Костину в семь они были нужны, и встал с табурета. Кузя сидел, опустив голову, и смотрел на клеёнку: рыжая щетина, мятая рубашка, красные глаза. Большой человек вдруг стал меньше стула, на котором сидит.

— Бывай, Кузя. — Я поправил ремень сумки и шагнул к двери.

Он не ответил. Я вышел.

Солнце ударило в глаза так, что я зажмурился. После жёлтой лампы, темноты контейнера и бензиновой духоты утро было белым и огромным, а от контейнера на асфальт падала длинная синяя тень до самых рядов. У двери стоял Гиря и смотрел на часы.

— Семь минут. — Он поднял запястье и объявил громко, на всю дверь, на Лося, на человека с родинкой и на торговцев у рядов.

— Я тоже насчитал семь. — Лось посторонился, пропуская меня, и растерянно выговорил. — С секундами.

— И я семь. — Человек с родинкой подвинулся к Лосю и заглянул на часы.

— Значит, семь, — сказал Мазай и хмыкнул. Он посмотрел на меня, потом на створку, откуда я вышел. Бита осталась в кабине, руки у него висели пустые и готовые. — Ну? Забрал?

— Забрал, Олег. Всё. — Встал рядом с ним и посмотрел на всю вторую половину.

— А Кузя? — Мазай наклонился к двери, пытаясь рассмотреть хозяина за столом.

— Сидит. Считает. — Отступил в сторону и пропустил его к проёму.

Лось отошёл от створки на шаг, потом ещё на шаг, посмотрел внутрь, на Кузю за столом, потом на меня и отвернулся. Человек с родинкой посмотрел на Лося и тоже отошёл. Торговцы второй половины стояли у рядов с ящиками в руках, с джинсами на верёвках, с совками над мешками семечек. Они молчали и смотрели на меня.

— Кто теперь? — Кто-то в рядах подался ко мне и тихо спросил; я не разобрал, Вован или баба с семечками.

Им теперь предстояло решать, у кого брать товар.

Мне хотелось лечь прямо здесь, на асфальт у контейнера, на тёплый, в синюю тень, и спать до обеда. Ночь без сна, засада, отделение, три километра по шоссе, перрон, поле, депо и Кузя разом легли на плечи тяжёлые и тёплые, как мокрая шинель после караула. А ноги держали. Двадцатилетние ноги стояли на асфальте и держали и колено с дырой в штанине, и спина, и шея, с которой я снял стетоскоп. Я стоял и чувствовал, что могу развернуться и побежать к вокзалу, могу через весь город до Сормова, могу хоть до Москвы за ночным поездом.

Пятидесятипятилетний мужик внутри меня посмотрел на это и усмехнулся. «Ну-ну, — сказал он. — Беги, сынок. Кого догонять-то собрался? Всех уже догнал».

Гиря смотрел на свои часы: шесть двадцать две. Он улыбался, как ребёнок, и будет рассказывать эти семь минут всей бригаде сегодня, завтра и через год, как стоял у двери с часами, как Лось смотрел на его часы и как вся площадь считала вместе с ним.

Я посмотрел через площадь, через кольцо, на первую половину, где у метро стояли мои раскладушки и Серый так и держал в руке пачку чая, а потом на вторую, где торговцы молчали у рядов. Вся площадь у Московского вокзала лежала передо мной, залитая утренним солнцем, и принадлежала мне целиком.

Костин подъехал к торговым рядам ещё до семи. Я отдал ему ветровку Кузёнка и сорванный замок. Он взял их, но уезжать не спешил.

— Следователь Зубарев дело забрал. — Майор перекинул ветровку через локоть и придержал вложенный в неё замок. — С утра уже пишет: поджог Грачёв устроил, чтобы у Кузьмы площадь отнять. Ларёк пустой, пожарный за углом, бандиты наготове. Слишком красиво у тебя получилось, Данила Павлович.

— Пацан мою фамилию назвал? — Развернулся к нему и спросил, поглядев на замок.

— Пацан сказал: «Мне заплатили». Кто платил, ещё вспомнит. Зубарев умеет помогать памяти. — Майор отвёл меня от рядов и понизил голос.

Костин протянул сложенный вчетверо лист. Копия протокола допроса Кузёнка. Между чужими фамилиями стояла моя.

— Я тебе патруль обещал, а не оправдательный приговор. — Он разгладил сгиб листа и ткнул пальцем в мою фамилию. — Как следователь спросит, почему ты заранее всё приготовил, отвечать сам будешь. А завтра в десять ещё осмотр на кольце. Готовь бумаги.

Я убрал копию в брезентовую сумку. Суббота пахла мокрым асфальтом, свежим бензином и чьей-то дешёвой сигаретой. Кузя уже отдал мне площадь, а Зубарев мог теперь забрать и площадь, и меня — одной строчкой в чужом протоколе. Я не платил Кузёнку и не посылал его жечь свой ларёк. Но повторять это следователю, который сам выбрал виновного, значило торговать правдой у человека с закрытой кассой. Мне нужна была бумага. Такая, за которой следователь идёт быстрее, чем за деньгами.

Гиря подогнал пустой «ГАЗон» к узкому проходу между рядами — по утру в ряды забирали ящики после задержания Севы. Он вылез, посмотрел на мою мокрую рубашку и достал из кабины старый бушлат.

— Надень, Данила. Пожалуйста. Вы же всю ночь на ногах. — Он встряхнул бушлат и расправил ворот.

Солнце грело лицо, а меня после ночи без сна трясло. Я надел бушлат, расправил рукава и оставил его расстёгнутым. Гиря кивнул в сторону тележки:

— Даня, вон Женька. У него ящик. — Гиря указал на проход и отступил, открывая мне вид на тележку.

Женька, коренастый, в промасленной безрукавке, стоял у тележки, на которой лежал синий ящик с бирками. Ящик был привязан цепью. На цепи, среди ярлыков, болтался жестяной брелок, потемневший от времени. Лось стоял рядом. Он ещё после шести двадцати не отходил от рядов: его позвали не как бойца, а как человека, которому некуда деться и который не умел делать вид, что не видит.

— Лось. — Я подошёл к Лосю и встал рядом с тележкой. — Сева?

— Сева. — Лось посмотрел на связанные цепью углы и ответил. — Сидит. Женька его ящик на базу везёт. В ящике папка. Зубарев про папку спрашивал.

— Какая папка? — Заглянул поверх ящика и переспросил.

— Его. Бумажная. С расписками. — Лось указал подбородком на будку и замолчал.

Я не знал ни папки, ни расписок. Про Севу Гулько Лось только что сказал: сидит. Зубарев интересовался его бумагами. Если в них было хоть что-то, от чего следователь терял сон, я должен был увидеть это раньше, чем папка уедет на базу. Лось произнёс это просто, как человек, который видит ящик, цепь и двух торговцев, которые боятся одного слова. Женька стоял, как человек, который хочет увезти ящик до того, как слово станет делом.

— Женька, — позвал я, дожидаясь, пока он обернётся.

Тот вздрогнул, обернулся, и лицо его стало быстрым и пустым, как у человека, который уже придумал, куда девать товар.

— Даня. Грач. Я по накладной. — Он взялся за ручки тележки и встал спиной к ящику.

— Я вижу по накладной. Откуда папка? — Обошёл его сбоку и остановился у колеса.

— От Савельича. Он мне сказал: вывезти, пока ворота базы открыты. А ящик не мой. — Женька приотпустил ручки и отодвинул локоть от моей груди.

Из будки весов высунулся Савельич: нестарый ещё, но уже с брюшком и с глазами, вечно ищущими, куда бы спрятать чужую вину. В руках он держал брезентовый шнур, как будто ящик мог убежать.

— Савельич. — Я повернулся к будке и позвал его погромче. — Что в папке?

— Ничего моего. — Он зажал шнур в кулаке и ответил поспешно. — Чужое. Зубарев не велел.

— Зубарев не велел? — Я шагнул от тележки и переспросил.

— Сева просил. — Савельич поправился, заматывая шнур вокруг ладони. — А Зубарев говорил: если что про машину — не вытаскивать.

— Про какую машину? — Я подступил к нему и спросил.

Женька хмыкнул.

— Про свою, Даня. Сева на ней ездил. А ездит Зубарев. — Женька вытер пальцы о безрукавку и ответил, глядя на Савельича.

Тут я и поймал ниточку. Папка была не в кармане у Женьки, а в ящике, который собирался уехать. Жетон на цепи говорил, что ящик не просто хлам.

— Папку покажи. — Я обошёл Женьку и показал на цепь.

— Не покажу. — Савельич прижал шнур к животу и попятился к будке. — Это не для глаз.

— Для Зубаревых глаз? — Удержал его за рукав и повернул к ящику.

— Для Зубаревых. И для моих. Мне и так влетит, если ящик поедет без описи. — Он освободил рукав и заговорил, не отходя от меня.

Гиря посмотрел на свои наручные часы «Полёт».

— Семь ноль ноль. До отхода из рядов сто восемьдесят секунд. В семь ноль три я уеду отсюда загруженным «ГАЗоном»; до ближней базы две минуты, утренний рейс там примут до семи ноль пять. Папка остаётся у Савельича. Отправим ящик — и он спрячет её под замок каптёрки, а ты уже не достанешь. — Гиря поднял часы к глазам и развернулся к Савельичу.

Женька, который катил тележку к будке, помрачнел:

— Тогда быстрее. У меня не графиня ждёт. У меня погрузка. — Женька взялся за ручки крепче и поторопил Савельича.

— Тогда грузим ящик после описи. — Я загородил проход и протянул ладонь к Савельичу.

Савельич побледнел.

— Грач, ты чего? Я не вор. — Он тряхнул шнур и отступил к будке.

— Ты и не будешь. — Я удержал ладонь протянутой и показал Гире на кабину. — Если сейчас всё будет правильно. Гиря, бери бумагу.

Гиря молча достал из кабины блокнот и карандаш. Ручка опять куда-то закатилась на борту. Лось, увидев это, сделал шаг к ящику и, не задев ни Женьку, ни Савельича, своей ладонью остановил тележку от качания.

— Савельич. — Я подвинулся к Савельичу и опустил ладонь, чтобы он не шарахался. — Папку я у тебя не отберу, но дай увидеть бумаги. Если там есть лист с распиской — возьму этот лист, с распиской. Мне нужен один листок, а тебе нужна бумажка. Напиши: папку показал, лист выдал. Не в город, а мне. Я не Зубарев, но я здесь не последний.

— А если Зубарев спросит? — Савельич оглянулся на пустой проход и подался ко мне.

— Скажешь: «Грач забрал лист, а свою расписку оставил». Тебе поверят? Может, нет. Но у тебя будет моя расписка. Это не палочка-выручалочка, а след. След всегда лучше пустоты. — Указал на Гирин блокнот и позвал Савельича к ящику.

Савельич теребил шнур. Гиря сверил часы над будкой.

— Осталось сто пятьдесят. — Гиря опустил руку с часами и переступил с ноги на ногу.

Счёт вёл Гиря, не Женька и не я.

— Папку. — Я подставил ладонь и потребовал, не отступая от ящика.

Савельич открыл замок ящика, и цепь звякнула. Внутри лежали пакеты с колготками, два ржавых ножа, чек на три рубля, недопитая фляга и дерматиновая папка. Папка была не новая, с надрывом. Савельич не хотел трогать её. Он сунул было руку туда, но тут же отдёрнул, будто в папке было не бумажное, а живое.

— Дай я. — Я протянул руку и указал на дерматиновый край.

Он подал так, будто я просил не бумагу, а чужое сердце. Я раскрыл папку. Сверху легли товарные описи, квитанции, два счёта и карточка с фамилией Гулько. Под торговыми бумагами нашлась двойная расписка: два отдельных листа, вложенных один под другой, верхний как основа, нижний как дубль. Строки были такие, что у меня внутри всё поднялось, хотя на лице я, наверное, показал только скуку.

Глава 2

«Получил от С. Гулько автомобиль ВАЗ-2109 госномер… Обязуюсь вернуть/оплатить… Подпись: Зубарев Г.П.»

Подпись не была отштампованной. Она была живая, косая, с хвостиком у последней буквы, будто человек, расписываясь, торопился или жалел. Я не знал раньше, что Зубарев писал расписку по чужой машине. Я видел это только теперь. И видеть было мало: нужно было понять, где оригинал, где дубль и кто из этих двоих живёт опаснее.

— Это копия? — Я сопоставил подписи и указал на нижний лист.

— Дубль. — Савельич придержал верхний лист и показал мне вторую подпись. — Зубарев расписался на обоих экземплярах. Верхний я держал как основу, нижний не трогал. Мне папку дали на хранение до вывоза ящика.

— Дата? — Наклонился к листам и приподнял загнувшийся угол.

— Восемнадцатое июня. — Он провёл ногтем под цифрами и отнял руку.

Я видел в папке два экземпляра: верхний и нижний. Подписи выглядели одинаково косыми, с хвостиком у последней буквы, но я не стал бы называть это экспертизой. Савельич сказал, что расписывался Зубарев — это был только след, не доказательство. На обоих стояло восемнадцатое июня, ВАЗ-2109 и номер совпадали. Я отделил нижний лист, положил его перед собой на тележку, но пока не присвоил; верхний вернул в папку и подвинул её Савельичу. Пусть оригинал останется с ним, пока он не решился.

— Сто двадцать. — Гиря сверился с часами и выставил два пальца.

Женька дёрнул цепь. Ящик качнулся. Лось не повысил голос.

— Не трогай. — Лось упёрся ладонью в ящик и удержал качнувшуюся тележку.

— Это не он. — Савельич схватился за цепь и быстро заговорил. — Это ящик тяжёлый.

— Ящик не сам себя вывезет. — Я заслонил Женьке ручки и развернулся к нему. — Женька, жди.

— Даня, мне график. — Женька потянулся мимо меня и стиснул ручку.

— График у тебя по подписи. — Я придержал край дубля и спокойно напомнил. — А пока опись не дописана, накладную не закрыть. Папка с оригиналом у Савельича, дубль у меня. Зубареву ты её не вёз.

Женька замолчал. Он был человек не глупый, он сразу понял, в какую дыру попадает, если папку заберёт. И Савельич понял. Вот только страх у них был разный. У Женьки — страх за ящик. У Савельича — страх за расписку. Зубарев мог спросить не у Женьки. Мог спросить, кто держал папку. И Савельич знал, что спросит. Поэтому он стоял передо мной, с открытым ящиком, и в глазах его было не уважение, а расчёт: кто сегодня умрёт быстрее — он или я?

— Мне нужен дубль. — Я придвинул нижний лист к себе и указал Савельичу на верхний. — Оригинал не трогаю. Если у тебя оригинал, оставляй. Я заберу этот лист.

— Он не мой. — Савельич оттолкнул нижний лист кончиком пальца и отнял руку.

— Он Севин? — Придержал сдвинутую бумагу и вернул на прежнее место.

— Сева сидит. — Лось отодвинул цепь от моего локтя и положил ладонь на ящик. — Сева не придёт.

— Сева сидит. — Я повторил, поднимая глаза на Савельича. — А Зубарев ходит. Это разные вещи.

Женька вдруг выговорил:

— Даня, он же меня сожрёт. — Женька отнял руку от ручки и сунул ладонь под мышку.

— Кто? — Повернулся к нему и переспросил.

— Зубарев. Он за машиной ходил. Спрашивал: не пропала ли расписка. Да куда ей пропасть? Я папку в ящик убрал. — Он вытащил ладонь из-под мышки и указал на папку.

Тут я понял, что расписка в папке была не только Савельичевой поспешностью. Женька сам сказал, что Зубарев ходил за машиной и спрашивал, не пропала ли расписка; это была рабочая зацепка, а не подпись под присягой. Вечером я намеревался проверить её на Зубареве. Женька держал ящик, потому что боялся пропажи груза; Савельич боялся Зубарева; Лось стоял рядом и слышал обоих, и потому молчал. Брелок качнулся, когда Женька дёрнул тележку.

— Брелок, — сказал я, показав на ящик.

Савельич вздрогнул.

— Это не расписка. — Савельич наклонился над цепью и поспешил закрыть брелок рукой.

— Я вижу, что не расписка. Я вижу, что Сева не дурак. Если брелок висел на ящике, он был не для красоты. — Отвёл его руку и наклонился следом.

Лось повернул ещё прикреплённый к цепи брелок, но с цепи не сорвал: металл был тёплый от солнца, стёртый, с выбитой «М» и номером бригады.

— Мазайский. — Женька заглянул через моё плечо и выговорил не сразу. — Старый. Кто повесил, не знаю.

Лось не стал добавлять про Севу и Быка. Металл был настоящий. Откуда он тут — Женька не знал.

— Беру. — Я повернулся к Гире и подозвал его ближе. — При Гире.

Я снял брелок с цепи и зажал его в ладони. Гиря увидел это и кивнул. Вечером, если понадобится, скажу, что его потеряли Быковы люди. Пусть проверят.

— Минута. — Гиря перевернул блокнот на чистый лист и подвинул бумагу к Савельичу.

Женька уже не смотрел на ящик. Он смотрел на папку. Савельич тоже. Они оба поняли: расписка не исчезнет, если её сунуть обратно, но исчезнет их право говорить, что они ничего не знали.

— Пиши. — Я придержал блокнот на ящике и указал Савельичу на чистый лист. — Что папку с бумагами принял от Севы, что нижний дубль расписки выдаёшь мне, а верхний оригинал оставляешь у себя. Пиши именно про дубль, не про всю папку.

— Зачем? — Он отодвинул блокнот и посмотрел на меня.

— Чтобы не было разговора, что украл. Я тебе расписку напишу, а ты мне — свою. — Подвинул лист обратно и подставил ладонь под блокнот.

Савельич схватил карандаш. Рука у него дрогнула.

— Пиши. Если не напишешь, потом в накладной у тебя будет не ящик, а дыра. — Женька упёрся коленом в тележку и наклонился к Савельичу.

Гиря положил лапу на борт, и борт задребезжал. Это был не приказ. Это была просто тяжёлая железка, которая могла уехать. Ящик не мог остаться на дороге.

Савельич написал быстро, путая буквы, как человек, который не привык, что на него смотрят.

— «Папку с бумагами по описи принял от С. Гулько. Нижний дубль расписки выдал Грачу. Верхний оригинал и папка остаются у Савельича.» — Читал вслух, ведя пальцем под последней строкой, чтобы он не думал, что я подправлю потом.

— Это не описание, а оправдание. — Женька потянулся прочитать и отпрянул от листа.

— Так честнее. — Я повернул блокнот к Савельичу и прижал загибающийся край. — Папка остаётся у тебя, оригинал остаётся в папке. Мне нужен только нижний дубль.

— Напиши, что я видел. — Лось придвинулся к бумаге и указал на себя.

— Пиши, что Лось видел. — Я показал на Лося и попросил добавить его имя. — У Лося глаза не боятся.

Савельич подмахнул первый лист из Гирьего блокнота, где было написано его подтверждение, не перечёркивая фамилию. Отдал лист мне — бумага, что он папку с бумагами по описи держит при себе, а нижний дубль выдал Грачу. Я прочитал вслух, чтобы потом не говорили, что я подправил, и оставил этот лист в руках.

Я положил подтверждение и жетон рядом с дублем на тележку и взял у Савельича карандаш. Тогда же я вырвал второй лист и написал своей рукой: «Принял от Савельича нижний дубль расписки Зубарева о получении автомобиля от Севы Гулько и жетон с ящика. Верхний оригинал и папка остались у Савельича.» Подпись — Данила Грачёв — я поставил сам, ничего не перечёркивая и не заставляя Савельича расписываться за меня. Он прочитал мою расписку, забрал её и подвинул к себе папку с оригиналом. Дубль, Савельичево подтверждение и жетон я забрал с тележки; карандаш вернул Гире.

Лось видел всё распределение: мне дубль и Савельичево подтверждение, Савельичу папка с оригиналом и моя расписка. В эти минуты Женька с Лосем подняли синий ящик с тележки на борт «ГАЗона», обтянули цепью углы и затянули до звона; тележка стояла пустая. Гиря уже сидел за рулём и, не заводя мотора, спросил:

— Зубареву кто скажет? — Гиря сдвинулся за рулём и высунул голову в окно.

— Никто. — Я шагнул к кабине и ответил ему через открытое окно. — У него свои руки. Если захочет — сам спросит.

Гиря кивнул. Дубль, Савельичево подтверждение и жетон пока лежали у меня в ладонях; убирать их было рано, до отхода оставалась последняя минута.

— Даня, а ящик везём? — Женька перехватил борт и повернулся к кабине.

— Везите. Папка с оригиналом у Савельича. Дубль у меня. Расписки на руках, не на словах. — Поднял полученные листы и показал на свободное сиденье.

Гиря посмотрел на свои «Полёт».

— Ноль три. Ноль. Ящик на борту, Женька, в кабину. — Гиря опустил часы и протянулся к ключу зажигания.

Женька сел рядом с Гирей. В семь ноль три загруженный «ГАЗон» тронулся от рядов; до ближней базы две минуты, ворота ещё должны были впустить их до семи ноль пять. Папку с оригиналом Савельич держал у себя, и мою расписку он тоже убрал к себе, не пуская ни то, ни другое в ящик.