Грач. Назад в 90е Том 5

Глава 1

— Почему? — я придвинул стул ближе и развернул к себе баланс.

— Вы пытаетесь обмануть систему, играя по её правилам. Вы спрятали активы, но забыли про пассивы. Если придёт проверка, они не будут смотреть на ваши статьи расходов. Они посмотрят на движение наличности. А тут наличность расходится на всю страницу. — Она обвела итог и положила карандаш поперёк строки.

В придвинутом ко мне листе ловушку с активами она нашла, а заодно вытащила наружу мою собственную ошибку: наличность в учебной задаче действительно расходилась. Вот тебе и экзаменатор, Даня. Сам провалился на своей контрольной.

— Что делать? — я вынул чистый лист и положил рядом с провальным балансом.

Зоя встала, достала из шкафа линейку и ручку, затем придвинулась к моему листу.

— Переписать, — Зоя развернула лист поперёк стола и провела на нём первые графы. — И не просто переписать. Создать структуру, которая будет работать как часы. Где каждый рубль виден, но объяснён легальной причиной. Вы хотите расширить кооператив? Мы оформим все новые точки. У каждой будет ответственный, накладная и место в учёте. Проверяющий спросит — вы откроете нужную страницу.

Она заполняла графы, время от времени сверяясь с моим уставом. Я подавал ей нужные листы и записывал, какие подписи собрать. Через час перед нами лежал документ, с которым можно было идти к клерку.

— Вот ваш устав, — сказала она, протягивая мне исписанные листы. — И вот исправленные учебные балансы, их оставьте себе. В регистрационный отдел несите устав с заявлением и протоколом собрания. Там теперь каждый вид торговли прописан.

Учебные балансы я убрал подальше, в отдельную папку. Перед Зоей оставил устав, заявление и протокол, который уже таскал в регистрационный отдел; она сверила формулировки и ткнула ручкой в места, где новая редакция расходилась с прежним решением. Пришлось вернуться к людям, чьи подписи стояли внизу. За столом я разложил оба текста рядом, вслух прочитал изменённые пункты и дождался согласия по каждому, прежде чем мы подписали новый протокол.

К утру в папке лежали чистые экземпляры с нужными подписями. Зоя ещё раз пересчитала листы, убрала из них случайно попавший учебный расчёт и вернула папку мне. Я взялся за тесёмки обеими руками, затянул узел и поехал в администрацию. Теперь-то хоть подавал то, что собирался, а не ворох ночных исправлений.

В регистратуре всё прошло так гладко, что я не сразу поверил. Клерк, тот самый прыщавый парень, даже не поднял глаз. Он сверил новую редакцию с заявлением, поставил штамп и вернул мне зарегистрированный устав. Старое свидетельство осталось в папке; на этот раз даже «придите через неделю» не прозвучало. Зоя Ермолаевна была права: система не любит сопротивление, но любит точность. Когда всё правильно оформлено, ей становится лень копаться.

Вечером я сидел в офисе при площади. За столом напротив меня теперь сидела Зоя. Она раскладывала перед собой тетрадки Машки, те самые, где девочка вела учёт продаж жвачки и кульков. Зоя разгладила страницы ладонью.

— Детское предприятие, — говорила Зоя, листая страницы. — Цифры правильные. Маржа соблюдена. Но нет шапки. Нет договора аренды места. Нет чеков из кассы. Это всё можно оформить как филиал кооператива. Но нужно время.

— У нас мало времени, — сказал я, глядя в окно. Там уже темнело. Фонари на площади включались с характерным щелчком.

— Поэтому я начинаю сегодня, — Зоя подложила под тетрадь накладную и выписала номер поставки. — Принесите мне ВСЕ бумаги: от Машки, от Гиря, все накладные от Риммы. Я должна видеть всю картину целиком.

Я кивнул. Телефон на столе зазвонил резко и коротко. Я потянулся к трубке, пока звонок не оборвался.

— Даня? — позвала тётя Дуся и всхлипнула в трубку.

— Да, — ответил я, сжимая трубку так, что пластик скрипнул.

— Они пришли. К тебе домой. Не милиция. Мужики. Серые костюмы. Сказали, что от Вадика. Искали твои документы. Мама говорит, они забрали папку с контрактами на ларьки. Те, старые. Советские. — Тётя Дуся всхлипнула в трубку, на заднем плане хлопнула дверь. Я прижал трубку крепче и пододвинул блокнот.

В груди похолодало. Старые контракты. Для бизнеса они лежали мёртвым грузом, но для налоговой становились уликой. Нарушение правил приватизации, использование государственного имущества без разрешения. Если они передадут эти бумаги куда надо…

— Сколько их было? — спросил я, стараясь говорить ровно. Я отвернулся к окну, чтобы Зоя не видела лица.

— Трое. Один высокий, в шляпе. Сказали, что ты должен ответить за беспорядок. Что у тебя нет права распоряжаться землёй. — Я записал примету и обвёл адрес; тётя Дуся перевела дыхание в трубке.

Я слушал гудки и понимал: кулаки остались в стороне. Началась системная война. Они использовали старую бумагу против нового закона. Им нужно было создать прецедент, чтобы потом предъявить претензии ко всему, что я построил.

Я положил трубку. Посмотрел на Зою. Она уже поняла. По моему лицу. Она закрыла тетрадь и прижала её ладонью.

— Вадик вернулся? — Зоя отодвинула тетрадь и подняла на меня глаза.

— Пока нет, — я прижал трубку к рычагу и записал Вадикову фамилию. — Он прислал своих собак. Собак на поводке закона.

Зоя подвинула закрытую тетрадь к семейным договорам.

— Тогда у нас две задачи, — Зоя подтянула к себе лист и отвинтила колпачок ручки. — Первая: оформить всё юридически так, чтобы ни одна собака не смогла грызть наши кости. Вторая: найти тех, кто держит поводок.

— Ты можешь помочь с первым? — я оперся ладонями о стол и подвинул к ней список унесённых бумаг.

— Я могу помочь с обоими, — сказала Зоя, и в её глазах мелькнул опасный блеск. Она постучала пальцем по тетради. — Но для второго мне нужны имена. Все до одного. Кто входил в ту квартиру. Кто забрал папку.

— Я узнаю, — пообещал я, доставая из кармана ключи от машины.

Мы оба понимали: ночь будет долгой. Молчание Вадика кончилось; дальше пойдёт удар по бумагам, холодный и точный. Я встал, накинул куртку.

— Зоя, оставайтесь здесь. Снимите копии семейных договоров и уберите оригиналы под замок. Я проверю адрес, откуда забрали папку. — Я придвинул ей связку ключей от сейфа и открыл нижний ящик с договорами.

— Куда? — она отложила ручку и отвела от папки чашку.

— К тёте Дусе. Нужно выяснить, какие именно договоры унесли и кто видел этих троих, — я застегнул молнию и подхватил ключи.

Я вышел в ночь. Площадь гудела, люди спешили домой, ларьки закрывались. Но вдалеке, у вокзала, я увидел силуэт знакомой машины. Чёрной «волги». Той самой, на которой приезжал Сеня Прибор. Водитель прятался в тени. Только опущенное стекло и сигаретный дым, поднимающийся вверх тонкой струйкой. Я запомнил номер и свернул к тёте Дусе. К полуночи у меня были имена двух свидетелей и список унесённых бумаг; семейные договоры Зоя восстановила с оставшихся у нас экземпляров. Утром отдадим копии Костину. Пусть у чужого визита появится официальный след.

Следующий понедельник пах краской и нафталином, а не обычной пылью. В офисе при площади стояла тишина, какая бывает только после шторма, когда обломки уже убрали, но ветер ещё гуляет в щелях ларьков. Я сидел за столом, перебирая бумаги кооператива «ГРАЧ», и чувствовал, как шуршат под пальцами листы с новыми оттисками нашей печати. Коснулся синего края и отдёрнул руку: чернила ещё мазались. Рядом сохли восстановленные семейные договоры, сверху лежало заявление о ночном вторжении с отметкой о приёме.

Машка стояла посреди комнаты, как статуя в витрине гастронома, и смотрела на меня снизу вверх. Ей было двенадцать лет, она знала маржу жвачки лучше, чем я свою будущую пенсию, но сейчас её глаза были полны той особенной детской ярости, которую взрослые принимают за капризы.

— Дань, мне нужен костюм, — сказала она ровно и выпрямилась, опустив руки по швам, будто уже стояла перед инспектором.

Я поднял голову от накладных и потёр переносицу.

— Зачем тебе костюм, Марья? У тебя есть палантины, есть юбки. Мы торгуем из ларька, а не выходим на ковровую дорожку к Брежневу. — Я отвёл от её рукава чашку и отложил накладную.

— Инспектор Пименов вызвал. С родителем. Говорит, у вас незаконное предпринимательство несовершеннолетних. И вообще, он сказал: «Пусть девочка оденется по-человечески, а то стыдно смотреть». Он имеет в виду мою сетку. Моё «вдесятеро», — выпалила Машка и дёрнула плечом, словно сбрасывала невидимую руку.

Я помнил этого Пименова. Усталый циник с лицом, как мятая простыня. Правда его не интересовала; он искал повод. Повод закрыть, повод оштрафовать, повод получить конверт. Если Машка придёт к нему в школьном фартуке или в старом свитере, он сотрёт её в порошок одним взглядом. Девочка без статуса для него — мусор. Девочка со статусом — противник. А противников он уважает, потому что боится связываться с теми, кто может ответить.

— Люська, — крикнул я в коридор, повернувшись к двери.

Люська появилась мгновенно. Бугай где-то чинил колесо у депо, и Люська пришла одна; от её рук пахло мылом и тканью.

— Что случилось? — спросила она, глядя на напряжённую спину Машки.

— Костюм. Срочно. Чтобы сидел как влитой, — я щёлкнул пальцами по столу и отодвинул папки, освобождая место для ткани.

Люська хмыкнула, бросив взгляд на моё лицо, потом на Машку. Она потёрла подбородок, перебирая в памяти запасы.

— У меня есть синее, от прошлого сезона. Твоё, Машка, оно маловато в плечах, да и цвет выцвел до грязного серого. Синее от Светланы Фомичны. Она отдала мне его перешить, но так и не забрала. Слишком строгое для неё, говорит, «для допросов». — Люська развела ладони, прикидывая ширину, и повернула Машку к свету.

Машка оглядела ткань.

— Мне подходит. — Машка подняла подбородок и расправила плечи под Люськиными руками.

— Не подходит, — я отвёл Машку к зеркалу и показал на её плечи. — Там плечи широкие. Ты будешь выглядеть как взрослая женщина, натянутая на ребёнка. Это вызовет подозрение. Нужно, чтобы ты выглядела как профессиональный ребёнок. А это разные вещи.

Люська пожала плечами и скрылась в кладовой. Вернулась через минуту, держа в руках сложенную стопку ткани. Синий габардин, плотный, тяжёлый. К октябрьской сырости подходил отлично. Но Машка, примерив пиджак, действительно выглядела нелепо: рукава болтались, воротник душил шею, а талия была где-то в районе колен.

— Переделай, — приказал я. — Живая нитка. Быстро. Нам нужно быть там к двум часам, — я посмотрел на часы и постучал по циферблату.

Люська достала иголки и нитки цвета индиго. Она работала быстро, ловко, как хирург. Машка стояла неподвижно, позволяя себе колоть булавками. Я наблюдал за ними и думал о том, как легко сломать человека бумагой. Одна справка из школы, одно слово инспектора — и вся сеть Машки, её тетрадки, её деньги, её амбиции могут превратиться в пыль. Или наоборот.

Зоя Ермолаевна вошла в офис, придержав дверь локтем. Она уже разобрала тетради Машки, которые я принёс вчера вечером. Сейчас она держала в руках новую папку, перевязанную бечёвкой.

— Филиал оформлен, — сказала она сухим голосом бухгалтера, который привык сообщать плохие новости. Она положила папку на стол и прижала её ладонью. — Шапка «Кооператив “ГРАЧ”, отдел реализации школьных товаров, филиал №1». Машкины тетрадки остаются её домашними записями. В штат её не оформляем: двенадцать лет. За прилавок и кассу отвечают взрослые, вот их фамилии и подписи.

Машка повернула голову, игла всё ещё торчала в плече пиджака.

— Значит, тетрадки остаются мои? — Машка придержала незаколотый лацкан и потянулась к папке.

— Помогать с тетрадками дома можете, а продавать и подписывать кассовые бумаги будут взрослые. Название «стажёр» вашего возраста не отменяет. Пименову покажем, кто принимает товар, кто стоит за прилавком и кто отвечает за деньги, — Зоя Ермолаевна поправила бечёвку и закрыла папку.

— Покажем, — сказал я, застёгивая куртку до горла.

К двум часам костюм был готов. Пиджак сидел идеально, подчёркивая хрупкость плеч, но не делая их слишком широкими. Брюки со складками доходили до середины туфель. На груди — карман, куда можно было сунуть блокнот. Выглядела она как маленький чиновник. Серьёзный, сосредоточенный, опасный.

Мы ехали на такси. Я сел спереди, Машка с Зоей Ермолаевной сзади. Мать ждала нас у инспекции: её вызвали как родителя, и заменять её старшим братом я не собирался. Таксист косился на нас в зеркало заднего вида, видимо, решая, семейная ли это идиллия или рейдерская атака. Машка молча сверлила взглядом свои туфли, проверяя, нет ли на них пыли. Зоя Ермолаевна перекладывала бумаги в сумке, прижимая их к бедру.

Инспекция налоговой находилась в здании бывшей партшколы. Потолки высокие, стены облупленные, запах старой краски и мокрого асфальта. Кабинет Пименова был на втором этаже, дверь приоткрыта.

Пименов сидел за столом, заваленным папками. Он курил, выпуская дым в окно, которое было распахнуто, хотя на улице шёл дождь. Лицо у него было землистым, глаза покрасневшими от недосыпа. Он даже не поднял головы, когда мы вошли.

— Садитесь, — буркнул он, стряхивая пепел в банку из-под кофе.

Я сел напротив. Машка осталась стоять. Зоя Ермолаевна заняла место сбоку, положив сумку на колени. Мать подвинула второй стул к Машке и выложила паспорт на стол инспектора.

— Грачёв, — Пименов наконец посмотрел на меня. В его взгляде читалось презрение хозяина положения. Он поворошил папки и вытащил одну, с загнутым углом. — Вы тут зачем? Ребёнка привели. Школа уже началась, а вы её по кабинетам таскаете? А торговля идёт круглый год. Неправильно это. Детский труд запрещён. Кодекс законов о труде РСФСР. Статья… не помню какая, но запрещён.

— Мне двенадцать, — Машка положила руку на спинку стула и выпрямилась. Голос дрогнул, а подбородок удержала. — Я в школу хожу. И за прилавком стоит мама, спросите у неё. А тетрадки мои. Я люблю считать, это тоже запрещено?

Пименов замер с сигаретой в руке. Он моргнул. Потом перевёл взгляд на Зою Ермолаевну.

— Кто эта девочка? — Пименов отложил сигарету и перевернул материн паспорт фотографией вверх.

— Мария Грачёва, дочь вот этой женщины, — Зоя Ермолаевна подвинула к нему паспорт матери и раскрыла папку. — Вот устав с зарегистрированными изменениями. Вот договор со взрослым продавцом и книга учёта кооператива. Тетрадь девочки мы сверили с накладными; кассовые документы веду я. Работником ребёнок у нас не числится.

Пименов взял бумагу. Пробежал глазами. Положил обратно. Его лицо исказилось раздражением. Он ждал плачущую мать, конверт, слабую просьбу. Получил юридический щит с подписями взрослых.

— Учёт, значит? — прошипел он. Он бросил бумагу на стол и придавил её пепельницей. — А деньги куда идут? В карман родителям? Это сокрытие доходов. Налог с оборота вы платите? По какой ставке?

— По ставке розничной торговли, — сказал я, положив на край стола папку с накладными. — Все накладные предоставлены. Товар закуплен легально у базы Риммы Згурской. Есть сертификаты качества. Есть акты списания брака. Всё чисто, Геннадий Аркадьевич. Чистее, чем в вашем кабинете.

Пименов побледнел. Он ударил кулаком по столу. Папки зашуршали.

— Не смейте мне угрожать! Я могу проверить вашу деятельность! Внеплановая ревизия! Три месяца! Вы загнёте весь свой бизнес! — Пименов отодвинул стул и прижал кулак к папке.

После его крика в кабинете стало тихо, только дождь стучал в раму. Машка шагнула вперёд. Она едва доставала ему до плеча, а глаз всё равно не отвела.

— Проверяйте, — Машка положила тетрадь на свободный край стола и раскрыла нужную страницу. — Но тогда объясните, почему в актах за прошлый месяц фигурируют цифры, которые не сходятся с вашими отчётами в горфинотделе. Я видела ваши черновики. Они лежали на столе у секретарши, когда я приходила за справкой. Там ошибка в графе «прочие поступления». Если ревизия начнётся, эти черновики попадут в дело. И тогда вопросы будут не к нам. А к вам. Почему вы занижаете план? Или завышаете?

Пименов открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но захлебнулся. Он схватил стакан воды и выпил его залпом. Руки у него дрожали. Он понимал: перед ним сидели не школьники, а волки в костюмах от Люськи.

— Вы… вы знаете, где лежат мои черновики? — прошептал он и потянул к себе наш лист с выписками.

— Черновики сверили с вашей копией отчёта, — Зоя достала из папки выписанные суммы и развернула к нему. — Вот расхождение, вот месяц. Мы люди системные. А вы человек случайный. Давайте не будем друг друга мучить.

Пименов откинулся на спинку стула. Сигарета догорала в пепельнице, оставляя длинный столбик пепла. Он выглядел побеждённым не нами, а собственной ленью. Ему не хотелось возиться с этим делом. Ему не хотелось объяснять своим начальникам, почему он копает в чужих бумагах и находит там дыры в своих же отчётах.

— Ладно, — Пименов убрал пепельницу с наших бумаг и сгрёб свои черновики в ящик. — Пусть будет ладно. Но штрафы…

— А за что штраф? — Машка придвинула к нему тетрадь и прижала её к краю кассовой книги. — Вот мои записи, вот взрослый учёт. Всё сошлось.

Пименов потянул к себе тонкую тетрадку в клетку. Перелистнул. Цифры были аккуратные, ровные, написанные мелким почерком. Помарки не нашлось. Исправлений тоже.

Он закрыл тетрадь и отложил в сторону.

— Всё. Свободны. — Он подтолкнул журнал к Зое и потянулся к следующей папке.

Но никто не двигался. Я остался на месте, Зоя Ермолаевна поправила сумку на коленях. Пименов поднял глаза.

— Что ещё? — Пименов отпустил край папки и оглядел нас над столом.

Машка взяла у матери сумку с образцами и поставила на стол коробочку духов с золотистой лентой. Рядом развернула кожаную сумочку, которую Зоя велела взять для показа. Мать придержала ремешок, чтобы тот не свалился на пол.

— Жене подарок выбираете? — Машка расправила ленту и развернула коробочку этикеткой к Пименову. — У нас как раз два образца с собой.

Пименов растерянно моргнул и отдёрнул руки, будто от горячей сковороды.

— Какой подарок? Я не беру взяток. — Он отодвинул коробочку ногтем и спрятал руки под стол.

Глава 2

— Это не взятка, — вмешался я, раскрывая квитанционную книжку. — Это коммерческая сделка. По прайсу. Кооператив реализует импортный парфюм и аксессуары. Цена рыночная. Квитанция прилагается. Деньги пойдут в кассу. Отчёт будет в балансе. Ваша жена получит вещь, а вы сохраните репутацию честного сотрудника, который не брал денег из воздуха.

Пименов посмотрел на коробочку и сумочку. Потом на меня. Потом на Машку. Он покосился на дверцу ящика.

— Сколько? — Пименов выдвинул денежный ящик и придержал его коленом.

— Французские духи «Chanel» — пятьдесят рублей. Сумка натуральная кожа — восемьдесят. Итого сто тридцать, — Машка раскрыла блокнот и провела пальцем по столбцу цен.

Он засмеялся. Смех получился нервным, коротким.

— Сто тридцать? Дорого. В магазине дешевле. — Он поднял сумочку за ремешок и проверил застёжку.

— В магазине нет гарантии оригинальности. И нет скидки для сотрудников инспекции. У нас политика лояльности ключевым клиентам, — Машка пожала плечами и закрыла блокнот.

Пименов потянулся к ящику стола, вытащил оттуда купюры. Пересчитал. Ровно сто тридцать. Он протянул деньги Машке, но мать приняла купюры сама и пересчитала на краю стола. Зоя взяла у меня квитанционную книжку, заполнила бланк и заверила его нашей печатью из сумки. Покупателю оторвала квитанцию, корешок с копией оставила в книжке; сдача не требовалась. Пименов убрал духи в ящик, а сумочку поставил под стол.

— Спасибо, Геннадий Аркадьевич. Приятных покупок, — Машка закрыла пустую сумку с образцами и вернула её матери.

Машка развернулась и вышла. Я и Зоя Ермолаевна последовали за ней. Пименов остался за столом, рассматривая квитанцию. Мать задержалась у секретарши, чтобы снять копию решения инспектора, а мы спустились первыми.

В коридоре было душно. Мы вышли на лестницу. Дождь снаружи барабанил по стёклам. Машка шла первой, высоко подняв голову. Костюм сидел на ней идеально.

— Молодец, — сказал я ей, когда мы спустились на первый этаж. Я догнал её у перил. — Ты его съела.

— Он сам себя съел, — ответила Машка, поправляя манжет. — Боялся он собственной ошибки. Мы просто показали зеркало.

Зоя Ермолаевна улыбнулась уголками рта.

— Хороший урок. Теперь он будет помнить, что с «ГРАЧем» связываться себе дороже. — Зоя поправила бечёвку и убрала папку под локоть.

У выхода нас догнал Пименов. Он бежал, путаясь в длинном пальто. Лицо его было красным.

— Постойте! — Пименов придержал пальто за полу и спустился через две ступеньки.

Мы остановились. Я повернулся к нему, ожидая новых угроз. Но он подошёл ближе, тяжело дыша, и сказал вполголоса, оглядываясь по сторонам:

— С вашей бухгалтершей… наш начальник Гульнев отдыхал в одном санатории. Два года назад. Он о ней хорошо отзывался. Говорил, что она знает, как вести дела так, чтобы спички не зажигались. — Пименов отвёл меня от лестницы и понизил голос, прикрыв рот ладонью.

Зоя Ермолаевна ничего не ответила. Только кивнула, прижав сумку к бедру.

— И ещё, — добавил Пименов, понижая голос почти до шёпота. Он мял в руке край кармана. — Жена… пятница. У неё день рождения. Если понравятся, можно ещё такие же заказать?

Машка достала из кармана визитку кооператива и протянула двумя пальцами.

— Заходите в любой день, адрес на карточке. Взрослый продавец всё покажет. Но цены фиксированные. — Машка развернула визитку адресом к нему и вложила в протянутую ладонь.

Пименов взял визитку, сунул её в карман и ушёл обратно в здание. Хлопнула дверь.

На улице было сыро и холодно. Такси у стоянки не нашлось, и мы дождались мать, а потом пошли пешком к площади. Машка шла рядом со мной, её шаги были чёткими, уверенными.

— Дань, — сказала она вдруг, поравнявшись со мной и сунув руки в карманы пиджака.

— Да? — Я замедлил шаг и отступил от лужи, пропуская Машку рядом.

— Я хочу свою долю. Не потому, что я младшая. Как партнёр. — Она вытащила руки из карманов и поймала меня за рукав.

Я посмотрел на неё. На её профиль, на прямой нос, на глаза, которые уже видели будущее так, как видел его я.

— Будет доля, Машка. Когда научишься считать не только прибыль, но и риски. Сегодня ты сняла риск. Завтра снимешь чужой страх, — я поворошил её волосы, но она увернулась.

— А послезавтра? — она подняла глаза и придержала меня за рукав.

— Послезавтра мы построим систему, в которой такие, как Пименов, потеряют к нам подступы. И тем, кто выше него, тоже, — я посмотрел на окна инспекции и перевёл Машку через лужу.

Мы шли мимо ларьков. Люди толпились у окон, покупая хлеб и сигареты. Никто не знал, что два часа назад одна двенадцатилетняя девочка в синем костюме переиграла государственного чиновника. И что эта победа была лишь первым камнем в фундаменте, который должен был вырасти над нами всеми.

В кармане лежала утренняя банковская выписка. Крупный перевод пришёл с пустой графой назначения; Зоя уже отправила в банк запрос и запретила тратить эти деньги до выяснения. Я переложил выписку в папку. Сейчас зацепило другое. Фраза Пименова про санаторий. Гульнев. Начальник районной инспекции. Человек, который мог закрыть нам всю площадь одним росчерком пера.

Если Зоя Ермолаевна была знакома с ним раньше, если они пересекались в той самой системе, где правила игры пишутся кровью и чернилами, значит, у нас есть вход через его слабые места, а не через кабинет.

Я посмотрел на Зою Ермолаевну, которая шагала позади нас, аккуратно придерживая сумку с документами.

— Зоя Петровна, — сказал я, остановившись и повернувшись к ней.

— Зоя Ермолаевна, — поправила она автоматически, поправляя очки.

— Зоя Ермолаевна. Мне нужна полная картина. Не только по нашему району. По всему городу. Где отдыхают наши начальники. С кем они пьют чай. Какие у них долги. И какие у них страхи. — Я достал из папки чистый лист и прижал к нему банковскую выписку.

Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на голод. Голод человека, который долго жил в тени чужих решений и теперь увидел возможность самому держать руль.

— Это займёт время, Данила Павлович, — она переложила сумку на другое плечо и подхватила снизу папку.

— У нас есть неделя. Может быть, меньше. Тишина вокруг Вадика обманчива. Он затаился. А такие, как он, обычно бьют бумагой, а не кулаком, — я сжал ремень папки и пошёл рядом с ней к площади.

Машка остановилась. Посмотрела на меня.

— Бумага страшнее кулака, Дань. Кулак может промахнуться. Бумага всегда попадает. — Машка потянула меня за манжет и кивнула на папку.