Грач. Назад в 90е Том 5
- -
- 100%
- +
Машка поправила воротник синего пиджака и оглянулась на инспекцию. Жаль, Люська сейчас её не видела: шили на испуг, а возвращалась девочка с таким видом, будто сама назначила проверку.
— Пойдём домой, — я повернул Машку от проезжей части и подхватил папку поудобнее. — Нужно поесть. И нужно начать читать Гульнева.
Мать повела Машку домой, а мы с Зоей свернули к конторе. Налоговую отбили, теперь нужно было разобрать папку Гульнева. Город шумел вокруг нас, равнодушный и серый. Но внутри этой серости уже пульсировала новая жизнь. Жизнь системы, которая умела защищаться. И нападать.
Я придерживал табурет, пока Гиря тянулся кистью к потолку. Он уже дважды капнул себе на нос, а теперь опасно переступал ногами по сиденью.
Я видел его и после ночного пересчёта фантиков по приказу Мазая, и после Кузиного пинка из бригады. Когда подарил ему «Полёт», Гиря тоже смущался и прятал руку за спину. Теперь часы лежали на подоконнике: краской их пачкать он всё-таки побоялся. Но сейчас, в три часа дня, в тесной однушке Светланы Фомичны, пахнущей валокордином и старым ковролином, Гиря красил потолок водоэмульсионкой. Кисть он окунал всё реже, зато на дверь поглядывал после каждого звонка в подъезде. Костин пригласил нас обоих: «Зайду на чай, поговорим». И Светлана Фомична сказала: «Если Игорь увидит грязный угол, он решит, что я плохо кормлю людей. А это позор».
— Левой рукой ровнее, Андрей, — голос Светланы Фомичны звучал откуда-то снизу, из глубины комнаты, где она разбирала банки с алоэ. Она повернула банку к свету. — Ты же мастер смены. У тебя руки должны быть тверже, чем у хирурга.
— У меня руки тверже, — буркнул Гиря, отдёргивая голову от сорвавшейся с кисти капли. Он мазнул кистью и размазал белое пятно. — Просто этот чёртов угол… Он живой. Я его час назад тронул, а он всё равно кривой.
— Это не угол кривой, это ты боишься, — спокойно заметила Светлана Фомична. Она подошла к табурету, подняла голову. Глаза у неё были маленькие, быстрые, но взгляд тяжёлый, как гранитная плита. — Ты боишься не майора, а того, что он может тебе дать. Или отнять.
Гиря замолчал. Краска текла по щеке, смешиваясь с потом. Он вытер щёку плечом и посмотрел на дверь. На свадьбе Костин уже обещал ему разговор; с тех пор Гиря то спрашивал у меня, в чём подвох, то делал вид, что забыл. Костин тогда молча съел торт, выпил водку, посмотрел на Гирю долгим взглядом и сказал: «Надо бы поговорить. О твоём будущем. И о моём прошлом. На неделе. Чай?»
И вот мы дожидались майора у его сестры. Я пришёл пораньше, надеясь спокойно расспросить Костина о серой папке, слухи о которой уже ползли по площади.
Гиря слез с табурета, вытер лицо тряпкой, которая была уже почти серой от краски.
— Я пойду переоденусь? — Гиря спустил кисть в банку и вытер ладони о тряпку.
— Переоденешься, — Светлана Фомична указала на дверь ванной и забрала у него испачканную тряпку. — И не вздумай надевать тот пиджак, который мнётся на локтях. Игорь любит порядок. Даже в мелочах. Особенно в мелочах.
Костин пришёл ровно в пять.
Он звонил в дверь дважды. Первый раз — коротко, вежливо. Второй раз — чуть дольше, нетерпеливо. Гиря открыл сам, одёргивая свежую рубашку. На ногах у него были домашние тапочки, которые Светлана Фомична шила из старых халатов.
Майор Игорь Фомич Костин стоял на пороге, держа в одной руке коробку с тортом «Прага», а в другой — пакет с яблоками. На ногах у него были уличные ботинки. Из пакета с яблоками торчали синие стёганые тапочки: он принёс сменную обувь из дома, чтобы уберечь ковёр сестры. Это был жест абсолютного уважения к хозяевам или абсолютной брезгливости к улице. С Костиным никогда нельзя было сказать точно, что именно он имел в виду.
— Проходи, Игорь, — улыбнулся Гиря, стараясь выглядеть расслабленным. Он посторонился, задев косяк локтем. Выглядел он паршиво.
Костин вошёл, аккуратно снял уличные ботинки и поставил их рядом с обувью хозяйки. Тапочки он достал из пакета и надел уже в прихожей. Потом огляделся. Взгляд скользнул по подоконнику, где в три ряда стояли горшки с алоэ — зелёные, толстые, мясистые листья торчали вверх, как щупальца инопланетян.
— Много, — констатировал Костин, тронув пальцем мясистый лист.
— Для долголетия, — ответила Светлана Фомична, появляясь из кухни в фартуке. Ей было шестьдесят два, но двигалась она легко, без одышки. Она вытерла руки о фартук. — Алоэ, детка, оно живёт тысячу лет. Если правильно поливать.
— А если неправильно? — спросил Костин, ставя торт на стол.
— Тогда оно превращается в сорняк. И засоряет воздух. — Светлана повернула горшок к брату и убрала его руку с листа.
Костин усмехнулся. Эта усмешка была его фирменной: уголок рта дёргался, глаза оставались холодными и внимательными.
— Торт забыл в такси. Пришлось просить водителя привезти. Думал, будет опоздание. — Костин снял с коробки шпагат и свернул его на пальцах.
— Мы ждали ровно, — сказала Светлана Фомична, придвигая стул. — Садись, Игорь. Я поставлю чай.
Мы сели за маленький кухонный столик. Я устроился с краю; Гиря напротив майора поджал локти и уставился в пустую кружку. Костин скрестил руки на груди и оглядел нас по очереди. Тапочки виднелись из-под стола — синие пятна на бежевом линолеуме.
Светлана Фомична вышла через минуту с четырьмя кружками и бутылкой чего-то желтоватого.
— Шамбали, — объявила она, ставя бутылку на стол. — Мой рецепт. На основе алоэ, мёда и немного коньяка. Для пищеварения. И для нервов.
— Для нервов мне нужно другое, — тихо сказал Костин, повертев кружку в пальцах.
— У всех нужно другое, — отрезала женщина и налила жидкость в кружки. Гиря принюхался. Пахло сладостью, травами и резким алкоголем. — Пей.
Гиря сделал глоток. Он кашлянул, прикрыл рот ладонью и потянулся за хлебом. Я понюхал свою кружку: после такого за руль садиться уже нельзя. Костин тоже попробовал. Его лицо ничего не выражало.
— Рассказывай, Андрей, — начал Костин, отставляя кружку. — Как у тебя дела? Бизнес идёт?
— Идёт, — кивнул Гиря, проведя ладонью по колену. — Даня говорит, скоро расширимся. Расширяем склад при депо. Тамара помогает с грузчиками. Мазай… Мазай теперь работает строго по договору. Никаких самоволок.
— Хорошо, что по договору, — Костин отставил кружку и постучал пальцами по столу. — Договоры имеют свойство заканчиваться. Когда человек не понимает своих обязательств, он начинает искать лазейки. Ты ведь знаешь, как устроена эта система? Юридическая, а не торговая.
Гиря сглотнул.
— Знаю. — Гиря переставил кружку подальше от края и расправил салфетку на коленях.
— Ты знаешь теорию. А практика? — Костин посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде остался один профессиональный интерес следователя, который проверяет показания свидетеля. Он подался вперёд и положил локти на стол. — Допустим, сегодня ты получил прибыль. Завтра налоговая пришла с проверкой. Что ты им покажешь? Бумаги? Или пустые тетрадки и слова «я честный»?
— Бумаги, — уверенно сказал Гиря, выпрямив спину.
— Какие? Кто их ведёт? Есть ли печать? Есть ли подпись ответственного лица? — вопросы сыпались один за другим, быстро, как пули. Гиря начал потеть. Ответы у него кончились. Я уже успел представить ему Зою Ермолаевну, но бланки он по-прежнему отдавал ей пачкой. Сейчас майор хотел услышать фамилию ответственного и место, где лежит книга учёта, а Гиря поглядывал на меня, ожидая подсказки.
— Я… Я уточню у Дани, — пробормотал он, посмотрев на спину Светланы Фомичны.
— Уточняй, — согласился Костин, отодвигая кружку. — Но помни: слово «уточню» не защищает от статьи. У вас кооператив, а ты отвечаешь так, будто торгуешь с рук за углом. Где кассовая книга, чья подпись под накладной? За эти пробелы ухватятся. И Даня за тебя каждый раз отвечать не сможет.
Только ложка стукнула о край кастрюли. Светлана Фомична стояла у плиты, спиной к ним, мешая суп. Её спина была прямой, как струна.
— Игорь, — позвала она. Голос был тихий, но в нём была сталь. Она постучала ложкой о край кастрюли.
Костин не повернулся. Продолжал смотреть на Гирю.
— Что, Фомична? — Костин оторвался от Гири и повернул голову к плите.
— Суп стынет. Сядь нормально. Ты дома. Не в кабинете, — она обернулась с половником и подвинула к брату тарелку.
Глава 3
Костин замер. Его пальцы перестали барабанить по столу. Медленно, очень медленно, он опустил голову. Плечи, которые секунду назад были расправлены, как у атлета, слегка обвисли.
— Да, сестрица, — Костин расправил салфетку и убрал локти со стола. — Можешь половник опустить, сдаюсь.
Гиря моргнул и посмотрел на меня. Я прикусил щёку, удерживая улыбку: старшая сестра вернула майора в детство одним половником. Костин поймал мой взгляд, поморщился и придвинул тарелку. Кажется, допрос на кухне откладывался.
— Прости, — Костин перевёл дух и потянулся к тарелке. — Я увлёкся. Работа есть работа.
— Работа должна быть на работе, — Светлана Фомична опустила половник и поправила перед братом салфетку. — А здесь мы едим. И говорим о здоровье. О том, как долго будем жить.
Она подошла к подоконнику, взяла самый большой лист алоэ, надорвала его и выдавила гель в отдельную ложку, которую положила возле тарелки Гири.
— Ешь. Это полезно. Кожа станет гладкой, мысли — ясными. — Она пододвинула ложку к Гире и прикрыла салфеткой хлебницу.
Гиря с опаской взял ложку, лизнул её и скривился. Я спрятал лицо за кружкой: ещё минута назад он ждал статьи, а теперь умолял меня глазами спасти его от алоэ. Костин тоже сел удобнее, подтянув ноги под стул.
— Скажи, Игорь, — начала Светлана Фомична, садясь напротив. — Почему ты не женишься? Тебе тридцать восемь. Хорошая должность. Квартира своя. Денег хватает.
Костин поморщился.
— Время плохое, Фомична. Люди стали другими, — Костин покачал головой и отставил кружку. — Раньше жена — это хозяйка, мать детей. Сейчас… Сейчас люди ищут выгоду. Я вижу, как разводятся соседи. Как делят имущество по ночам. Мне это не нужно.
— А если найдешь такую, как я? — спросила она, наклонившись вперёд. — Которая знает, как варить борщ и как держать мужа в узде, не ломая ему позвоночник.
— Позвоночник? — переспросил Костин, подняв бровь.
— Чтобы не сутулился. От работы, — объяснила она, поправляя фартук.
Гиря хихикнул. Смех вышел нервным, но искренним. Костин посмотрел на него, и на его лице мелькнула тень улыбки.
— Ты смеёшься, Андрей? Над чем? — Он наклонился к Гире и придержал над тарелкой ложку.
— Над тем, что майор милиции слушает лекцию по ортопедии от пенсионерки, — Гиря отложил ложку и показал майору, как выпрямлять спину.
— Это не лекция, это забота, — строго сказала Светлана Фомична, постучав ложкой по краю тарелки. — А заботу ценят все. Даже следователи.
Костин задумался. Он вертел в руках кружку с шамбали.
— Знаешь, Света… В моей практике был случай. Один оперативник. Молодой, горячий. Все говорили: «Женится, остепенится». Он женился. Через год развёлся. А через два года… его нашли в реке. С камнем на шее. — Костин отодвинул кружку и потёр большим пальцем её ручку.
Гиря перестал жевать.
— Почему? — Гиря положил ложку поперёк тарелки и потянулся к майору через стол.
— Потому что жена оказалась не той, кого он искал, — ответил Костин и отвёл взгляд от Гири. — Он хотел тишины, а получил скандалы. Он хотел порядка, а получил хаос. Семья — это не добавка к жизни, Андрей. Это фундамент. Если фундамент кривой, дом рухнет. Быстро и громко.
— Так ты поэтому один? — спросила Светлана Фомична, сложив руки на столе. — Боишься фундамента?
— Я осторожен, — ответил Костин, пожав плечами. — Осторожность — лучшая форма любви к себе.
Они ели молча несколько минут. Только звенели ложки и булькал суп. Внезапно Костин остановился. Посмотрел на Гирю.
— Андрей, у тебя есть друзья? Настоящие? — Костин поймал его взгляд и отставил пустую тарелку.
— Даня… Грачёв, — сказал Гиря, покрутив ложку в пальцах. — Он… странный. Но он держит слово.
— Слово держат все. Вопрос в том, за что они платят. Даня платит высокими ставками. Высокие ставки означают высокие риски. Если он упадёт, он потянет за собой тех, кто рядом. Ты готов тянуть вместе с ним? — Костин повернулся ко мне, затем снова наклонился к Гире.
Гиря свёл плечи и сжал салфетку под столом. Я уже поставил кружку, собираясь вмешаться, но он ответил сам.
— Я готов работать, — сказал он осторожно, сжимая салфетку. — Не тянуть. Работать.
— Правильный ответ, — Костин отодвинул от Гири пустую тарелку и подставил блюдце под торт. — Тянут только дураки и трусы. Работают те, кто понимает механизм.
Светлана Фомична встала и забрала пустые тарелки.
— Довольно философии. Давайте десерт. — Светлана Фомична собрала ложки на тарелку и сдвинула перед братом хлебницу.
Торт «Прага» был разрезан на аккуратные треугольники. Костин ел медленно, смакуя каждый кусочек. Гиря наблюдал за ним. Этот человек, обычно такой собранный и недоступный, сейчас казался обычным мужчиной, уставшим после долгой недели.
— Игорь, — обратилась к нему Светлана Фомична, наливая чай. — Расскажи про свою проверку. Ты говорил, закончилась тихо.
Костин вздохнул и отодвинул чашку.
— Закончилась. В рапортах записали, кто пришёл, что сломали и кто отказался от заявления, — Костин собрал крошки вилкой и отложил её. — Хода делу пока не дали.
— А по факту? — спросил Гиря, подавшись вперёд.
Костин посмотрел на него. Долго. Прищурившись.
— По факту… Наверху завели папочку. — Костин придвинул блюдце к краю стола и понизил голос.
— Какую папочку? — удивился Гиря, поставив кружку на стол.
— Обычную. Серую картонную. С надписью «Аналитика по району Московского вокзала». В ней лежат копии моих рапортов. Мои заключения. Списки участников событий на площади. Твоё имя там тоже есть, Андрей. И имя Дани. — Он обвёл пальцем на клеёнке прямоугольник и остановил руку напротив меня.
Гиря замер. Чай в кружке дрогнул.
— Зачем? — Гиря приподнял блюдце, но вернул его на стол и отодвинул торт.
— Потому что тишина иногда громче крика, — сказал Костин, понизив голос. — Когда нет нарушений, но есть результат, это вызывает подозрение. Система не любит исключений. А вы стали исключением. Кузя ушёл. Мазай притих. Торговля идёт. Никто не жалуется. Идеальная картина. Слишком идеальная.
— Это опасно? — спросила Светлана Фомична, положив половник на подставку.
— Пока нет, — ответил Костин, посмотрев на дверь. — Папочка лежит в столе у человека, который выше меня. Он читает её раз в месяц. Может быть, чаще. Если цифры будут сходиться — папочку закроют. Если начнут расползаться… откроют дело.
Я представил эту серую папку в чужом кабинете. Копии рапортов, список точек, фамилия Гири рядом с моей. Наши вечера с кассой и разгрузками там умещались в несколько строк; читатель такой бумаги мог одним росчерком остановить всю сеть.
— Что делать? — спросил он, сжав руки под столом.
— Ничего, — ответил Костин и пожал плечами. — Просто продолжать быть идеальными. Честными. Прозрачными. Пока вы прозрачны, вас нельзя увидеть. Как стекло. Оно есть, но его нет.
Он допил чай, встал. Поправил куртку.
— Спасибо за ужин, Фомична. Шамбали — зверь. Действует лучше успокоительного. — Костин расправил куртку и подхватил пакет с яблочными остатками.
Светлана Фомична проводила его до двери. Мы с Гирей поднялись следом.
На лестничной площадке пахло краской — это Гиря красил потолок — и бензином: где-то внизу заводили машину. Костин снял синие тапочки, убрал их в пакет и обул ботинки. Я отступил от коврика, пропуская его к площадке.
— Андрей, — позвал Костин и повернулся к нему. Лицо его было серьёзным, но не злым. — Ты хороший парень. Не путайся в чужих играх. Играй в свою.
— Я играю, — Гиря переступил порог и поднял глаза на Костина.
— Вот и отлично. — Костин расправил рукав и шагнул к порогу.
Костин протянул руку. Гиря пожал её. Рукопожатие было крепким, сухим.
— Мы семья? — Костин задержал его руку и обернулся к сестре.
Гиря растерялся и моргнул.
— Что? — Гиря придержал дверь ногой и наклонился к нему.
— Я спрашиваю, считаем ли мы друг друга близкими людьми? Не по крови. По делу. По долгу. — Костин покосился на сестру и крепче сжал Гирину ладонь.
— Да, — сказал Гиря. Он шагнул к порогу и крепче сжал ладонь майора. Я смотрел на них сбоку: Костин предупредил нас лично, а в рапорте такого предупреждения, понятно, не появится.
— Тогда береги её, — Костин кивнул на квартиру за спиной Гири и отпустил его руку. — И себя. Папки открываются быстро. Закрываются долго. Иногда — никогда.
Он развернулся и пошёл вниз по лестнице. Шаги гулко отдавались в бетонной клетке подъезда. Пакет с синими тапочками покачивался у его колена на каждом пролёте.
Гиря остался стоять у двери. Светлана Фомична положила руку ему на плечо.
— Он прав, — она сжала Гирино плечо и оттянула его от перил. — Стекло видно только тогда, когда оно трескается.
Гиря кивнул. Он смотрел вниз, куда скрылся Костин. Я встал рядом с Гирей у перил. От шамбали гудело в ушах, а перед глазами всё ещё лежала серая картонная папка. Кассу и товар можно пересчитать. Сколько чужих копий уже разошлось по кабинетам, Костин нам не сказал.
— Пойдём, — сказала Светлана Фомична, тронув его за рукав. — Уберём со стола. Завтра снова работа.
Мы вошли в квартиру. Гиря закрыл дверь, отсекая лестницу, запах бензина и шаги майора.
Гиря подошёл к окну. Двор стоял пустой; лунный свет ложился на асфальт, делая его похожим на молочное стекло.
Он достал из лежавшей на подоконнике пачки сигарету и помял в пальцах. Я придержал его за запястье: Гиря прежде обходился без табака. Он выдохнул, положил сигарету обратно и распахнул форточку.
— Папочка на район, — Гиря опёрся лбом о раму и потёр ладонями лицо. — Даня, ты слышал?
Я кивнул. Теперь мы хотя бы знали, где нас пересчитывают. За такое предупреждение другой человек попросил бы деньги; Костин обошёлся семейным ужином.
Гиря вытащил из кармана блокнот. Маленький, в клеточку, который он покупал у Машки. Открыл на чистой странице. Написал крупными буквами «КОСТИН», ниже — «ПАПОЧКА».
Потом посмотрел на эти слова. Вырвал страницу. Скомкал. Бросил в урну под столом.
— Писать такое незачем, — я придвинул ему чистую тарелку для крошек и отодвинул урну ногой. — Сначала разберёмся, кто держит папку, а потом будем составлять списки.
Гиря поднял с пола упавший обрывок, бросил его следом и вымыл руки. Сигарета так и осталась в пачке на подоконнике.
За стеной, в соседней квартире, затренькала телефонная трубка. Кто-то звонил. Громко, настойчиво. Гиря прислушался. Слова тонули в стене.
Он вернулся к столу, где остались крошки от торта «Прага». Аккуратно смахнул их в ладошку. Вынес на балкон. Рассыпал по перилам. Птицы прилетят утром.
А пока он стоял и смотрел на город, который жил своей жизнью. Майор уже уехал, а я всё ловил себя на том, что прислушиваюсь к лестнице. Зоя Ермолаевна ждала меня в конторе с документами. Здесь можно было задержаться ещё на чашку, но предупреждение Костина хотелось проверить до утра.
Гиря вдохнул полной грудью. Воздух был холодным, но чистым.
— Мы семья, — Гиря повернулся ко мне и потянул вниз раму. — Он это всерьёз?
Я помог закрыть разбухшую створку. Костин называл нас семьёй, пока советовал держать бумаги в порядке. Что он скажет, когда папку откроют, ещё предстояло узнать.
Папка была тяжёлой не от бумаги — я взвешивал её в руке, как гирю на тренировке, — а от того, что лежало внутри. Три ночи Зоя Ермолаевна не смыкала глаз, пересчитывая чужие копейки и миллионы, выводя схему районной налоговой инспекции так, чтобы она легла передо мной плоским листом, без складок и надежды на авось. Я знал цифры. Я знал имена мёртвых кооперативов, которые служили Гульневу карманами для наличности. Но знание — это оружие только тогда, когда ты умеешь им пользоваться. Шантаж пахнет страхом, а мне нужна тишина. Мне нужна броня. И эту броню можно было получить, только если начальник инспекции сам захочет спрятаться за моими плечами от чего-то большего, чем мои бумажки.
— Ты уверен, Даня? — спросила Зоя, стоя у окна моего кабинета при площади. Она прижала ладонь к стеклу. Свет фонарей бил ей в лицо, старушечьи морщины казались глубже. — Он человек старой закалки. Обидчивый. Если он почует угрозу, он не сдастся. Он начнёт копать под тебя лично. Под Машку. Под твоих людей.
Я повернул ключ в замке двери, проверяя надёжность засова. Замок был новый, немецкий, я купил его вчера. В девяносто втором году доверять нужно железу, а не словам.
— Я не пойду с угрозой, Зоя Ермолаевна. Я пойду с предложением. — Я вынул ключ из замка и взял со стола папку.
— С каким ещё предложением? — она повернулась от окна и взяла со стола свои расчёты. — У него уже всё есть: власть, деньги, санатории.
— У него есть дыра в заднице, о которой он боится даже думать вслух. Я просто принесу ему лоскут кожи, чтобы зашить. Или… — я хмыкнул, вспомнив фразу Пименова про санаторий, и положил папку под мышку, — или покажу, кто держит этот лоскут за ниточки.
Наутро Гульнев Афанасьевич встретил меня в кабинете второго этажа райисполкома, где пахло пылью, дешёвым табаком «Прима» и влажной шерстью пальто. Секретарша, женщина с лицом, из которого вынули все эмоции, кроме обязанности стучать в дверь, пропустила меня без записи. Она знала: у Грача нет времени ждать очереди. Очередь ждёт меня.
Кабинет был тесным. Портрет Ленина висел криво, один уголок отклеился. На столе — стопка папок, гранёный стакан с чаем, который остыл час назад, и пепельница, полная окурков. Сам Гульнев выглядел так, будто спал в машине. Мундир на нём сидел мешком, ремень затянут на последнюю дырку, но живот всё равно выпирал. Глаза были красными, веками обведены синевой бессонницы. Он то и дело поглядывал на телефон, а услышав шаги секретарши, поправил воротник и быстро вытер ладонь о брюки.
— Данила Павлович, — поздоровался он и кивнул на стул напротив стола, не вставая. Голос был хриплым, простуженным. — Слушал я про вас. Много слушал. Свадьба, ларьки, налоговая проверка вашей сестры. Пименов рассказывал. Хвалил. Говорит, ребёнок профессионал. Говорит, у вас порядок.
Он сделал паузу, затянулся сигаретой, которую тут же погасил в недопитой чашке чая. Чай потемнел от табачного дёгтя.
— Порядок в районе — это моя забота, Грач, — Гульнев отставил испорченный чай и наклонился ко мне через стол. — А вы тут… как сорняк между плиткой. Растёте быстро, корни длинные. И знаете слишком много. Мне задают вопросы. Про ваши обороты. Про то, откуда у вас товар, которого в городе нет. Про вашу бухгалтерию.
Вот оно. Начало игры. Он хотел показать зубы. Проверить, не дрогнет ли новичок. Я молчал и смотрел на него, ожидая, пока он закончит свою миниатюру. Гульнев нервничал. Его пальцы барабанили по столу, выбивая ритм, который не совпадал со словами.
— У меня к вам накопились вопросы, Данила Павлович, — повторил он, повышая голос, словно пытаясь разогнать собственную неуверенность. — Много вопросов. И ответы мне нужны не от вас лично, а от тех, кто стоит за вами. Вы понимаете, о чём я?
Глава 4
Секретарша рванулась в открытую дверь. Её лицо исказилось тревогой.
— Афанасьевич! Там из горсовета звонят. Второй раз. Они спрашивают про ваш отчёт по… — Секретарша поймала дверную ручку и остановилась перед столом.
— Зайди потом! — рыкнул Гульнев и дёрнул плечом в сторону двери. — Закрой дверь. Плотно.
Дверь щёлкнула, и кабинет накрыло тишиной; слышно было, как в коридоре шаркают подошвы. Гульнев посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло раздражение, смешанное со страхом перед телефонным звонком, который он только что проигнорировал. Страх его был направлен не на меня, а на того, кто звонил сверху.
Я положил папку на стол. Аккуратно, ровно. Бумаги не должны шуршать громко — это признак нервозности. Пусть они лягут тихо, как приговор.
— Вопросы? — переспросил я. Мой голос звучал спокойно, даже скучающе. Я говорил так, как говорят с соседом, который жалобно просит вернуть мячик с огорода. — У меня нет вопросов, Афанасьевич. У меня есть ответы.
Гульнев прищурился и отодвинул от края стола пепельницу. Освободил место для конверта? Я положил туда папку, раскрыл застёжку и развернул схему.
Строку с откатами прикрыл верхним листом, оставив перед ним названия контор. Я развернул лист так, чтобы он видел структуру. Схему потоков. Стрелочки, идущие от мёртвых кооперативов через пустые счета в один общий котёл. А из котла — вверх. Тонкая, почти незаметная линия, уходящая за пределы района. В город. В финансовый отдел. В новую структуру, которая в этом году официально ещё не существовала, но уже сосала кровь из местных карманов.