Грач. Назад в 90е Том 5
- -
- 100%
- +
— Смотрите сюда, — сказал я, водя пальцем по схеме. — Вот эти три конторы. «Весна», «Заря», «Искра». Юридически они мертвы. Фактически — живые трубки. Через них идут наличные. Суммы небольшие, мелочь, которую никто не заметит в общем потоке. Но вот здесь, — я остановился на развилке, — деньги не остаются в районе. Они уходят выше. По прямой линии. Без подписей. Без печатей. Только проводки.
Гульнев замер. Его лицо побледнело. Та самая уверенность, которую он пытался натянуть на себя, как форму, слезла с него мгновенно. Он схватил лист именно за тот угол, где сходились стрелки. Смотрел туда, на верхнюю контору, а потом прикрыл название ладонью. Вот чего боялся, значит.
— Откуда у вас это? — прошептал он и прижал ладонь к краю схемы.
— Есть люди, которые умеют считать лучше, чем я, — ответил я, прижимая палец к схеме. — Зоя Ермолаевна. Вы её знаете. Вы давно работали в одной системе, а два года назад отдыхали в одном санатории. Она помнит, как вы любили порядок. Раньше.
Гульнев схватил лист. Поднёс к глазам. Читал не цифры. Читал названия структур наверху. Я видел, как расширяются его зрачки. Страх был не перед милицией; перед кем-то, кого нельзя вызвать в кабинет. Перед тем, кто может сделать так, чтобы его вообще не стало.
— Это ошибка, — сказал он резко, отбрасывая лист. Но руки его продолжали трястись. — Это чья-то грязная игра. Я ничего не знаю про верхний уровень. Я отвечаю за район. За свои показатели.
— Вы отвечаете за своих мёртвых кооперативов, Афанасьевич, — я наклонился к схеме и отвёл его пальцы от названий. — И за то, что через них проходят чужие деньги. Чужие, потому что вы сами говорите: «ничего не знаю». Но бумага говорит другое. Бумага всегда честнее людей.
Я закрыл папку. Звук щелчка замка был громким в тишине кабинета.
— Мне не нужны ваши головы, Афанасьевич. Мне не нужен ваш пост. Мне нужна полная тишина вокруг моей сети. Когда к нам приходит инспектор, он должен видеть идеальный порядок. Когда приходит проверка из области, она должна находить пустоту там, где мы работаем. Вы можете дать это? — Я передвинул к нему папку и оставил ладонь на замке.
Гульнев долго молчал. Он смотрел на портрет Ленина с отклеенным уголком. Потом перевёл взгляд на меня. В его глазах исчезла злоба. Осталась лишь глубокая, непроходимая усталость человека, который понял, что находится в ловушке, и единственный выход — договориться с тем, кто держит клетку.
— Санаторную линию, — сказал он вдруг, потёр лицо ладонью. — Ту, про которую Пименов трепался. Не трогайте её. Это личное. Это для здоровья. Для отдыха. Никто не проверяет путёвки. Это вне системы.
Теперь он торговался за санаторные путёвки. Он отдавал мне контроль над ревизиями в обмен на сохранение своего личного источника дохода, который был невидим для больших схем. Ему нужна была маленькая щель, куда он мог прятать свой хлеб, пока я контролировал большую часть поля.
Я кивнул и придвинул закрытую папку к себе: его путёвки в мои накладные всё равно не входили.
— Санатории меня не интересуют. Меня интересует мой бизнес. Мои люди. Моя бумага. Если вы закроете глаза на мои отчёты, я закрою рот на ваши путёвки. Договорились? — Я убрал папку со стола и положил её себе на колени.
Гульнев встал. Подошёл к окну. Посмотрел вниз, на площадь, где кипела жизнь, которую он считал хаосом.
— Плановые проверки. Раз в квартал. Предупреждение за неделю. Внеплановых не будет. Никогда. Пока вы соблюдаете правила игры. — Гульнев повернулся от окна и подвинул ко мне стул, который задел животом.
— Правила игры просты, — я поднялся со стула и протянул ему руку. — Честная прибыль, легальные накладные и уважение к тем, кто следит за порядком.
Я держал ладонь между нами. Гульнев посмотрел на неё, как на мину. Потом тяжело вздохнул и пожал мою руку. Рукопожатие было вялым, но искренним в своей капитуляции.
В дверь постучали. Я открыл её: на площадке ждала Зоя Ермолаевна. Она вошла, прикрыла дверь и остановилась чуть позади меня. Гульнев увидел её и замер. В его лице произошла метаморфоза: из начальника инспекции он превратился в обычного коллегу, которого стыдно поймали за игрой в карты в рабочее время.
— Зоя Петровна?.. — начал он, но осёкся.
— Зоя Ермолаевна, — поправил я и посторонился, пропуская её к столу. — Теперь при кооперативе «ГРАЧ». Право подписи.
Гульнев медленно подошёл к ней. Протянул руку. Зоя пожала её. Коротко, сухо, без улыбки и поклона. Просто два профессионала, которым теперь предстояло вспомнить санаторное знакомство совсем по другому поводу.
— Добрый день, Афанасьевич, — сказала она и отпустила его ладонь. — Мы закрываем вопрос ревизий.
Гульнев кивнул. Он не смог произнести ни слова. Он просто отвернулся к своему столу, взял ручку и стал механически перебирать бумаги, пряча лицо.
Мы вышли в коридор. Тишина за спиной гуляла эхом. Внизу, в холле первого этажа, толпились люди с документами. Среди них я увидел знакомую фигуру. Отец. Павел Семёнович. Он стоял у окошка приёмной, держал в руках бланк постановки на учёт будущего автомобиля. Лицо его было сосредоточенным, но довольным.
Увидев нас, он улыбнулся. Широко, открыто.
— Даня! Зоя! — крикнул он сквозь шум толпы и помахал бланком. — Я тут… девятку выбираю цвет. Вишнёвый или серый? Серый практичнее, но вишнёвый красивее…
Я рассмеялся и впервые за утро выдохнул до конца. Мы прошли мимо отца, хлопнув его по плечу, и вышли на улицу. Солнце било в глаза, воздух пах бензином, свежим асфальтом и свободой.
Вечером, в офисе, я достал из сейфа личную папку. Тонкую, чёрную, с металлическим замком. В неё я положил копию той схемы. Верхний хвост. Городской финансовый отдел. Структура, которой не должно быть в девяносто втором.
На конверте я написал маркером крупными буквами: «ГОРОД. НЕ МОЙ».
Зоя сидела напротив, пересчитывая дневную выручку филиала Машки. Цифры шли ровно, без ошибок. Система работала. Мы получили свободу от районных клещей. Но цена этой свободы была высока: теперь я знал, что над нами есть небо, и в том небе уже кто-то летает. Кто-то, чьи тени длиннее, чем наши проблемы.
— Даня, — позвала Зоя и подвинула ко мне кассовую книгу. — Тут недостача. Три рубля. В кассе школьной точки.
Я оторвался от папки.
— Три рубля? — Я убрал схему в конверт и наклонился над её расчётом.
— Да. Машка говорит, что проверила дважды. Но в чеке минус три. Может, мелочь потеряла? Или покупатель обсчитался? — она сняла очки и положила их на стол.
Я встал. Папка осталась на столе. Три рубля. Смешно. Нелепо. Но именно на таких мелочах ломается вся конструкция доверия. Если сегодня мы закроем глаза на три рубля, завтра придут за миллионами.
— Не теряем, — сказал я и отодвинул личную папку, освобождая место под кассовую книгу. — Берём машину Щербакова. Едем на школьную точку. Пересчитываем всё заново. При свидетелях. До копейки.
Зоя подняла голову. В её глазах мелькнуло удивление, а затем — уважение.
— Ритуал? — Зоя задержала мой рукав и придвинула к себе кассовую книгу.
— Чистота цифры, Зоя Ермолаевна. Если число нечистое, оно не защитит. Даже от трёх рублей, — я взял ключи со стола и одёрнул куртку.
Выйдя из офиса, я вдохнул холодный вечерний воздух. Где-то там, в гаражах, отец спорил о цвете машины. Где-то там, у школьной точки, Машка ждала нас с тетрадями. А здесь, на столе, лежала бумага, которая могла сжечь нас всех дотла, если мы ошибёмся хотя бы в одном шаге.
У школьной точки уже горел свет. Машка распахнула тетрадь на капоте, и я поставил рядом кассовый ящик: с районной инспекцией договорились, а три рубля всё равно следовало найти.
Суббота пахла сухой пылью, нагретым на осеннем солнце асфальтом и свежим хлебом из ларька у вокзала. Я сидел в отцовской «копейке» на переднем пассажирском месте, и смотрел, как Тамара Лукинична перекладывает пачки сгущёнки. Она не звала меня и не искала глазами по сторонам. Просто делала свою работу: брала коробку, проверяла срок годности, ставила на витрину этикеткой к покупателю.
— Даня? — спросил Гиря, наклонившийся к открытому пассажирскому окну и опершийся ладонями на дверцу.
— Тише, — сказал я и поднял ладонь, не отводя глаз от Тамары. — Смотри.
Тамара заметила, что одна пачка была мятая сбоку. Обычно она бы позвала старшего смены, чтобы тот заменил товар или вернул поставщику. Сегодня она просто отложила её в отдельную стопку под прилавком, достала чистую тряпку, протёрла полку и поставила целую пачку. Она обошлась без слов и без взгляда в мою сторону. Система дышала сама. Ей не нужен был мой голос, чтобы знать, где верх, а где низ.
Отец вернулся от кассы с квитанцией и завёл двигатель. Я убрал локоть с дверцы; пальцы немного дрожали от ожидания. В прошлой жизни я тратил дни на то, чтобы выжить, на то, чтобы накормить семью. Теперь я тратил минуты на то, чтобы убедиться, что семья сыта и защищена. И от этого становилось тошно и радостно одновременно.
Мы поехали к автовозу. Тот стоял на окраине, среди ржавых гаражей и куч строительного мусора. Пыль висела столбами. Отцовская «копейка» дребезжала так, будто вот-вот развалится на гайки. Павел Семёнович молчал всю дорогу, сжимая руль побелевшими костяшками. Он знал, куда мы едем. Знал, сколько денег лежит в конверте во внутреннем кармане его пиджака. Но всё равно боялся. Боялся, что это сон. Что проснётся, а будет снова мастер сварочного участка, которому нечем заплатить за путёвку в санаторий.
Продавец автовоза, мужик в засаленном жилете и с лицом, покрытым веснушками, встретил нас у синего кузова. Он ковырял ногтем по фанере прилавка. За ним выстроились машины: белые «Жигули», серые «Нивы» и несколько вишнёвых «девяток».
— Чего хотели? — буркнул он, даже не посмотрев на отца. Его глаза скользнули по мне, оценивая куртку, часы, уверенный шаг. Он видел клиента. Отец для него был фоном, сопровождающим лицом.
— Нам девятку, — сказал я и остановился возле отца.
Мужик сплюнул.
— Вишня кончилась. Есть серый металлик. Хорошая машина, практичная. Грязи не видно. — Продавец прикрыл телом проход к вишнёвой машине и показал ладонью на серую.
Я промолчал. Посмотрел на отца.
Павел Семёнович вдруг выпрямился. Он вышел из тени кузова, подошёл вплотную к продавцу. Раньше он бы извинился, начал объяснять, что бюджет ограничен, что сын говорит… Нет. Он посмотрел мужику прямо в глаза. Тихо, спокойно, без крика.
— У вас есть вишнёвая, — сказал отец и показал за спину продавца. Не вопрос. Утверждение. — Я вижу её задний фонарь из-за вашей спины. Вы прячете её, потому что хотите продать серую этому мальчику. Мне не нужны грязные игры. Если вишни нет — мы уйдём к другому дилеру. Там тоже есть наличные.
Продавец моргнул. Он привык, что покупатели либо хамоваты и грубы, либо робки и готовы согласиться на любой цвет ради скидки. Здесь была третья категория. Спокойная сила человека, который знает цену своей семье.
— Ладно, — мужик махнул рукой и отступил от машины, скрывая досаду. — Проходите. Только ключи сразу проверьте. Бензин сливать будете сами.
Отец обошёл машину. Провёл пальцем по лакокрасочному покрытию крыла. Открыл дверь. Сел за руль. Повернул ключ. Двигатель взревел ровно, мощно. Он повернулся ко мне. Лицо было строгим, но в уголках губ играла улыбка. Та самая улыбка мастера, который только что идеально сварил шов.
— Цвет нравится, — отец повернул ключ обратно и прижал ладонь к прогретому рулю.
Я коснулся конверта в его нагрудном кармане и кивнул на кассу.
— Оформляем на тебя. Техпаспорт твой. Машина твоя. — Я подвинул отцу бланк и положил ручку возле строки владельца.
Он вынул конверт, пересчитал купюры на столе продавца и придвинул их к бланку договора.
— Спасибо, Даня. — Отец коснулся моего плеча и забрал ручку.
Эти два слова весили больше, чем весь миллион рублей, которые мы потратили сегодня. Он впервые не спорил со мной о том, что такое хорошо, а что плохо. Он принял моё решение как равный партнёр. Как человек, который наконец-то смог себе позволить роскошь быть счастливым.
Вечером мы были в гараже. Тот самый гараж, где в другой реальности через три года вспыхнет ад, заберёт моего отца, оставит мать калекой, а меня превратит в пустое место. Сейчас здесь пахло краской, металлом и новой жизнью.
Глава 5
Гиря и Бугай уже закончили монтаж сигнализации. Красные лампочки мигали на стенах, отражаясь в хромированных поверхностях стеллажей. Мы убрали всё горючее. Канистры с бензином исчезли навсегда. Вместо них появились металлические шкафы для инструментов и складские полки для сухого товара. На стене висела табличка, которую сделал сам отец: «Горючее не хранить. Курение запрещено. Ответственный за пожарную безопасность — Грачёв П.С.».
Машка стояла возле верстака, придерживая большие деревянные счёты. Её лицо было сосредоточенным, почти взрослым.
— Даня, а если проволока лопнет? — Машка подвинула счёты на верстак и потрогала крепление костяшек.
— Заменим, — я перевернул раму и показал ей загнутые концы проволоки. — Отец починит. Но сначала сама проверь, правильно ли сложила. На счёты ошибку не свалишь, они только твои пальцы слушаются.
Она перебрала костяшки. Щёлк-щёлк-щёлк. Ритмичный звук заполнял гараж. В этой звуковой волне я чувствовал, как уходит тревога. Будущее, которое давило на плечи, стало менее острым. Я не мог изменить все события мира, но я мог изменить эту комнату. Этот запах. Эту безопасность. Я вырвал из когтей смерти одну деталь механизма судьбы. И это было сладкое чувство победы, тихое, домашнее, без аплодисментов.
Люська стояла у входа, поправляя розовый платок на голове. Она была бледновата, держалась за живот чуть сильнее обычного. Бугай стоял рядом, как скала, положив руку ей на плечо. Они оба знали, что внутри растёт новая жизнь. Я тоже знал. Я видел дату родов в своём прошлом, но вслух не произносил ни слова. Тайна должна оставаться тайной до момента, когда её можно разделить со всеми. Люська поймала мой взгляд. В её глазах мелькнуло что-то странное — благодарность, смешанная со страхом. Она понимала, что я знаю больше, чем говорю. Но она приняла это молчание как часть нашей договорённости. Часть нашей новой реальности.
К вечеру мы собрались в офисе при площади. Комната была маленькой, но светлой. Стол завален бумагами, пачками купюр, накладными. Зоя Ермолаевна сидела во главе стола, очки на цепочке покачивались, когда она считала. Рядом Гиря и Щербаков сортировали чеки.
Тишина была напряжённой. Каждый звук перелистываемой страницы, каждый щелчок калькулятора резал воздух. Мы ждали итога дня. Субботняя выручка сети «ГРАЧ» обычно бывала выше будней, но сегодня мы сделали ставку на объём, не на маржу. Дополнительные школьные наборы после сентябрьского наплыва, запасы для комбината, распродажа складского оборудования… Всё сходилось в один большой поток.
Зоя остановила расчёт, подняла голову и принялась протирать очки. Мы уже ждали сумму; она ещё раз взглянула на книгу и заставила Гирю подвинуть чек к лампе.
— Недостача, — Зоя поправила очки и подняла страницу за угол.
Я придержал лист за край. Гиря подался к Зое, но я успел спросить первым.
— Где? — спросил я тихо, подавшись вперёд.
— На школьной точке. Те три рубля, что мы пересчитывали при Машке. — Зоя перелистнула кассовую книгу и прижала страницу концом линейки.
Щелчок. Зоя положила ручку на стол.
— При пересчёте нашли сдачу под кассовым ящиком. Три монеты закатились за направляющую. Внесли их в кассу, составили акт при продавце. Теперь всё сходится. — Она вытащила из книги акт и положила рядом с ведомостью.
Я отпустил край листа. За этими тремя рублями мы ездили на точку, вытаскивали ящик, ставили подписи под актом. Сумма смешная, зато теперь продавец знал: пропажу придётся искать, даже если хозяин только что купил отцу машину за миллион.
Зоя взяла лист с итоговой суммой. Пробежала пальцем по цифрам.
— Оборот за сутки: два миллиона сто тысяч. Расходы: закупка, зарплаты и налоги. Отдельно амортизация с ремонтом техники. Семейные покупки из прибыли, сюда их второй раз не списываю… — Она подвинула ведомость к середине и провела линейкой под расходами.
Она называла цифры, монотонно, как молитву. Потом пауза.
— Чистыми. Один миллион двести тысяч рублей. — Зоя отложила линейку и повернула итоговый лист ко мне.
Гиря присвистнул. Щербаков усмехнулся, пряча удивление за маской спокойствия. Я посмотрел на Зою. Она кивнула мне. Коротко, утвердительно.
Миллион двести. В 1992 году это были деньги, на которые можно купить квартиру, машину, начать новое дело. Или просто жить, не оглядываясь на каждую копейку. Сеть работала без меня. Она генерировала этот капитал, пока я выбирал цвет машины для отца и устанавливал сигнализацию в гараже.
Усталость легла на плечи. Но внутри неё горело другое: голод по движению, по риску, по залу, где нужно было доказывать своё право на существование кулаками и умом. Здесь, в этом офисе, пахло безопасностью. И эта безопасность душила.
Воскресенье мы провели за городом. Река текла медленно, вода блестела на солнце, как расплавленное серебро. Отец сидел на раскладном стуле, попивая чай из термоса. Мать раскладывала мясо на шампуры и смеялась над тем, как Бугай пытается развести огонь. Машка гоняла камушки по воде, считая отскоки. Гиря и Светлана Фомична сидели в стороне, тихо о чём-то беседуя, держась за руки. Люська дремала под деревом, укутавшись пледом поверх платка.
Я лежал на спине, подложив куртку под голову. Над рекой тянулись облака; Бугай наконец раздул угли, и мать позвала его за шампурами. Можно было лежать до темноты: кассу пересчитают, склад закроют, отец доедет домой на новой машине. Я перевернулся на бок и поймал себя на том, что прислушиваюсь к дороге. Неужели мне уже мало этого воскресенья?
Когда мы возвращались домой, наступил поздний вечер. В квартире было темно, только лампочка в коридоре горела слабым светом. Я зашёл в кабинет, включил настольную лампу. На стене висел календарь. Обычный, советский, с видом на Ленинградскую набережную.
Я подошёл к нему. Перелистнул оторванные страницы, лежавшие под календарём. На июльской краснело «24 июля»: первая брестская партия видеодвоек. Основной груз уже разошёлся, на складе оставались последние коробки. А на октябрьском листе я обвёл новый срок выпуска, присланный брокером. Следующая партия ещё висела в Бресте; вот она и могла открыть двери в Москву.
В прошлой жизни я пропустил этот момент. Потерял партию. Остался в провинции. Стал мелким торговцем, который боялся каждого выстрела.
Сейчас я стоял перед календарём. Миллион двести суточных. Юридическая броня района. Легализованный бизнес. Безопасная семья. У меня было всё, чтобы сделать этот шаг заранее, а не в ответ на удар; атакуя, а не спасаясь.
На столе лежала телеграмма. Римма Павловна писала коротко, своим фирменным стилем: «Московские скупают мои долги выше номинала. Просят товарные договоры. Жду решения. Р.»
Я прочитал её дважды. Долги выше номинала покупают ради чужого товара, а не ради процентов. Кто-то из Москвы уже искал контакты. Кто-то знал о долгах универмага. Кто-то хотел перехватить канал.
Я снял телефонную трубку. Набрал номер Зои Ермолаевны. Она отвечала долго, слышно было, как скрипит кровать.
— Слушаю, — донёсся сонный голос. Я прижал трубку плечом и передвинул телефон поближе к календарю.
— Зоя Ермолаевна, вечер добрый, — сказал я и развернул перед собой телеграмму. Было десять вечера, и за этот звонок утром придётся извиниться. — Приготовьте доверенность. На моё имя. Полные полномочия по ведению финансовых операций с московскими контрагентами. И вызовите Щербакова. Пусть в понедельник уточнит у Костина, где можно укрыть груз. Во вторник надо быть в Москве.
— Куда едем? — переспросила она; в трубке скрипнула кровать. Я снял календарь с гвоздя и положил перед собой.
— В Москву, — ответил я, посмотрев на календарь. — Начинаем большой ход.
Я повесил трубку. Посмотрел на календарь. Дата горела красным: призыв, а не угроза.
Я выключил свет. Темнота комнаты стала стартовой площадкой, а не тюрьмой. Система работала. Семья в безопасности. Район приручен. Семейные счета оплачены. Московские долги пока лежали отдельной папкой.
Я всё ещё хотел крови — деловой, той, от которой чужой посредник мнёт папку и соглашается на твою цену. Хотел снова выйти в зал, где мне пока никто не обязан уступать.
Я натянул одеяло на диване и устроил папку для доверенности возле ботинок. Завтра придётся договариваться с Костиным, вывозить товар, собирать деньги на дорогу. До Москвы я ещё не доехал, а уже снова хотел проснуться пораньше.
И я улыбнулся во тьме.
В понедельник я пришёл в контору раньше продавцов. После воскресной поездки за город особенно хотелось отложить бумаги и посидеть с чаем, но на столе уже лежали новые накладные. За недавно купленный дубовый стол я сел прямо в куртке и разложил бумаги по срокам оплаты. Субботняя чистая прибыль составила один миллион двести тысяч рублей. В кассе оставалась лишь её часть: следующая закупка уже забирала наличность. Вычеркнув из неё уже оплаченный товар, я подвинул остаток к краю листа. Разгуляться на эти деньги уже не выходило.
Зоя Ермолаевна вошла без стука. Её ладонь легла на дверную ручку, повернула её и отпустила только тогда, когда дверь уже открылась. Я отодвинул чашку и освободил ей край стола: с пустыми руками она в такую рань не приходила. В руках у неё были два конверта. Серую бумагу измяли на сгибах, оба конверта уже были вскрыты.
— Даня, — сказала она голосом, который обычно использовала для объявления о повышении цен на соль, и положила конверты на край стола, ровно по линии карандаша. — Копии двух писем. Тамара Лукинична и Римма Павловна прислали с посыльным. Товар арестован. Сделки по ним зависли.
Я взял конверты. Пальцы привычно скользнули по бумаге, чувствуя влажность воздуха в кабинете. Арбитраж. Слово, которое в девяносто втором году звучало страшнее, чем слово «бандит». Бандита можно купить или избить. Арбитраж нельзя подкупить деньгами, если у него есть приказ сверху.
— Читай вслух, Зоя Ермолаевна, — попросил я, пододвигая ей вынутый лист. Я развернул его строками к ней и прижал расползающийся сгиб. Прежняя жизнь подсказывала, куда ведут такие письма, но нынешние суммы и фамилии следовало прочесть до конца.
Зоя сняла очки, протёрла их платком и начала читать сухим, канцелярским шепотом, водя ногтем по строке: «В связи с поступлением исковых требований от юридического лица ООО „Восток-Запад“… о взыскании задолженности по договорам поставки… наложить арест на товарные остатки в магазинах…»
— Кто такой этот „Восток-Запад“? — спросил я и развернул конверт адресом к лампе. За стеклом двор был пуст, только дежурный сторож курил у ворот, пряча огонёк сигареты в кулак.
Зоя опустила письмо и вытащила из конверта ещё два листа. — Римма приложила копии учредительных документов кредитора. Ей их дали при заключении поставки. Адрес московский, подпись представителя местная — Дёмин. Я сверила с бумагой со свадьбы. Та же контора. — Она развернула ко мне копию и указала на подпись.
Дёмин добрался до долгов наших магазинов. После свадьбы я ждал от него чего-то подобного, но всё же упустил момент, когда следовало предупредить Тамару. Теперь он держал её за просрочку, а через неё подбирался к моему товару.
Телефон зазвонил сам собой. Проводной аппарат трещал так, будто ему тоже было больно. Я поднял трубку, прижал её к уху и тут же услышал, как на том конце сминают бумагу.
— Даня? — выдохнула Тамара и заговорила быстрее, перебивая меня на первом слове. — Даня, они пришли. Люди в костюмах. Они опечатали склад. Галантерея вся стоит. Школьные наборы… дополнительная октябрьская поставка для Эльвиры Николаевны… они сказали, что не дадут вынести ни одной коробки. Что делать? Я готова отдать им всё, лишь бы не судиться. У них там юристы такие, они меня в порошок сотрут!
Я закрыл глаза и переждал её частое дыхание. Вчера Тамара спорила со мной из-за полки под галантерею, сегодня готова была отдать весь магазин. Если сейчас позволю ей распродать остатки, через неделю лишусь одной из лучших точек. Надо удержать её у телефона и заставить услышать хоть одну фразу до конца...
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.