Грач. Назад в 90е Том 8

Глава 1

Все посмотрели на него.

— Что значит «не возьму»? — Переспросил, положив деньги на фанеру между нами.

— Не заработал, — Гвоздёв уткнулся в воротник и потянул его к подбородку. — Я... я был в отлучке. Две недели. Мой брат из Москвы... там проблемы. Я не возил грузы. Я просто ждал.

С чего это его прорвало именно перед всеми? Вчера мог подойти к Люське и сказать про пропущенные рейсы. Прижал уголок белой бумаги на фанере. Отказаться от денег проще, чем объяснить, куда делся груз.

— Люська, — подозвал её и освободил фанеру от конвертов. — Открой третью тетрадь. Ту, где сводишь рейсы с зарплатой. Возьми к ней накладные из второй.

Люська разжала резинку на третьей тетради и нашла в пачке нужную накладную.

— По рейсу сорок два от пятнадцатого ноября отправлена мука, двадцать тонн. Вес при загрузке: двадцать тонн ноль килограммов. Вес при выгрузке: девятнадцать тонн пятьсот килограммов. Расхождение: пятьсот килограммов. Подпись шофёра: Гвоздёв. — Люська разгладила лист и подвинула к нему запись в тетради.

У двери загудели. Пятьсот килограммов муки все представляли: столько мешков на одном плече за раз не унесёшь. Я дождался, пока Гвоздёв поднимет глаза от пола.

— Давай следующий рейс, — я передвинул прочитанную накладную ближе к Гвоздёву и потянулся за другой.

— По рейсу сорок три от семнадцатого ноября отправлен сахар, десять тонн. Вес при загрузке: десять тонн. При выгрузке: девять тонн семьсот. Расхождение: триста килограммов сахара. — Она вынула из второй тетради накладную сорок третьего рейса и провела ногтем от загрузки к выгрузке.

— Ну, довольно пока, — остановил чтение и повернулся к Гвоздёву. Тот побледнел.

— Ты утверждаешь, что не работал две недели? — Придвинул обе накладные к краю и прижал пальцем его подпись.

— Я... я был занят, — Гвоздёв шагнул к столу и зацепился пальцами за расстёгнутую молнию куртки.

— Значит, эти расхождения — случайность? Ошибки весов? — Поднял со стола лист с недостачей сахара и положил поверх накладной на муку.

Он открыл рот, но так и остался стоять с незастёгнутой курткой. В тепляке было жарко, а у него под носом выступили капли.

— Люська, заберёшь его накладные за последние два месяца. Полностью. Под лупу. Сравни с данными весовой станции на каждом посту. Если найдёшь хоть одну цифру, которая не сходится с твоими тетрадями, — доложишь лично мне. Сразу по моём возвращении из Ярославля. — Собрал прочитанные листы и вернул их Люське, оставив его премию у себя.

Гвоздёв оттопырил воротник. Белый уголок премии торчал возле моей ладони, а водитель всё смотрел на накладную. Считать предстояло совсем другие суммы.

— А теперь хватит болтать о деньгах, — закончил со сверкой и позвал Палыча к верстаку. — Палыч, доклад по топливу.

Палыч вышел из-за спин с раскрытым блокнотом. Мне пришлось подвинуться, чтобы он добрался до верстака.

— Солярки на складе осталось четыреста литров, — он нашёл в блокноте последнюю выдачу и повернул запись к нам. — Расход по базе на прогрев машин и генераторы — около пятидесяти литров в сутки. Если погода будет спокойной и работы мало, хватит на неделю. Но зима входит в силу. Крещенские морозы будут в январе. Тогда расход вырастет минимум вдвое. Печки работают круглосуточно, двигатели прогреваются дольше.

— На сколько нам этого хватит? — Придвинулся к блокноту и указал на остаток.

— При нынешнем расходе восемь суток. Если расход удвоится — четыре. Потом машины ставить придётся. — Палыч разделил в блокноте четыреста на пятьдесят и обвёл восьмёрку.

На всю базу оставалось четыреста литров. Прикинул, сколько съедят прогревы, пока соберём колонну. Лицензия №001 лежала в сейфе целая, а фуры от одной бумаги всё равно не поедут.

— В Ярославль поедем, — подошёл к доске объявлений и нашёл приглашение с завода.

Щербаков отвлёкся от ведомости. Мазай придержал куртку на груди, ожидая, зачем я назвал Ярославль.

— Директор НПЗ Свербеев выходил на связь ещё до Москвы, — снял с телеграммы магнит и прочёл её вслух. — Телеграмма лежала на столе, когда я уходил. «Сахар есть интерес. Приезжайте лично».

На сгибе телеграмма уже протёрлась. Я перечитал приглашение: за сахар Свербеев готов был разговаривать, а на месте попробует выторговать своё.

— Он торгуется. Он знает, что нам нужна солярка. Но он ещё не знает, сколько мы можем дать по каналам Кулагиной, целыми эшелонами. — Расправил телеграмму на верстаке и придавил угол списком премий.

Щербаков склонился к приглашению возле меня.

— Сахар против солярки, классика. Но они хотят живые деньги, Грач. Бартером они берут неохотно. Говорят, сахар сам по себе не греет, — Щербаков перечитал бланк и ногтем разгладил стёртый сгиб.

— Греет, если правильно подать, — отпустил угол приглашения и вытащил из-под списка сведения об отгрузках. — Они хотят гарантированного сбыта к новогоднему столу области. У них зависают запасы, потому что торговля в деревнях умирает. Мы предложим им наш рынок. Десятки школ, госпиталей, предприятий, которые покупают у нас.

— Когда едем? — Мазай застегнул куртку и придвинулся к верстаку.

— Завтра утром. На «Волге» с прицепом, возьмём образцы сахара. За рулём Мазай, порт на день примет его сменщик. Остальные остаются здесь. Щербаков за старшего. Палыч, следи за техникой. Шмель... следи за тылом. Чтобы никаких сюрпризов. — Отправил телеграмму под клапан и отделил для поездки сахарные накладные.

Шмель кивнул, прижав локти к бокам. Водители договаривались, кто кого подменит, а у него оставались охранники и ночной обход. Премию он спрятал и держался в стороне от остальных.

Бригада расходилась, споря о бане и выходных. Гвоздёв первым протиснулся за дверь, прижимая к себе куртку. Люська задержалась у фанеры: вкладывала сверенные листы под резинку, пока я натягивал верхнюю одежду.

— Данила, — она придержала меня за рукав и отложила тетрадь. — Я видела, как он смотрел на тебя. Гвоздёв-то боится.

— Пусть боится, — ответил, досылая руку в рукав. — Страх делает людей осторожными. А осторожные не воруют. Если он чист, он останется работать. Если нет, мы найдем, где он прятал остатки.

— А Шмель? — Люська расправила второй рукав и стряхнула с него налипший снег.

Я обернулся к двери. Шмель ушёл раньше остальных; в проходе покачивалась занавеска, которой отгораживали печку.

— Шмель получит своё, если будет работать. Но он запомнил эту сцену. И он запомнил, кто его унижил, — высвободил рукав и просунул руку до манжеты.

— Ты не унижал. Ты поставил на место, — она возразила, подавая мне шапку с фанеры.

— Для таких, как он, разница между «поставить на место» и «унизить» равна нулю. Главное, что он получил свои полторы тысячи. Деньги успокаивают лучше, чем слова. — Застегнулся и вернул оставшиеся документы под клапан.

Я перед выходом забрал свою ношу с верстака. Мороз защипал лицо, вдали залаяли собаки. В пакете лежали журнал регистраций и заявка с подписью Пастухова; ключи от машины я переложил отдельно в карман и наконец освободил вторую руку.

С меня хватило споров на сегодня. Хотелось посидеть рядом с ней, выпить горячего, а не пересчитывать чужие недостачи.

До лаборатории было минут десять пешком по скользкой тропинке мимо ангаров. Светилось одно окно; я пошёл на него, нащупывая ногой утоптанные следы. Внутри щекотало нос чистящим раствором, зато можно было расстегнуть ворот.

Римма склонилась над микроскопом. Белую накидку она завязала узлом на талии, волосы убрала в пучок; выбившаяся прядь щекотала щёку. На скрип двери она махнула рукой в сторону стула. Поставил туда свою ношу и подождал, пока она закончит смотреть пробу.

— Опять ты? — Римма отодвинулась от окуляра и заправила выбившуюся прядь за ухо. — Думала, ты до утра будешь считать премии.

— А мы уже посчитали. Теперь хочу пить чай, — отозвался, отогревая у чайника окоченевшие пальцы.

Я снял крышку с заварки и подставил кружки к булькавшему в углу чайнику.

— Завари, я тут кое-что нашла, — Римма отодвинула микроскоп от края и освободила место под кружки.

Пока я насыпал заварку, Римма подошла к стеллажу за колбой с белым порошком.

— Это мука из эшелона, что прибыл вчера ночью для третьего района. Я провела пробу. — Она повернула колбу этикеткой ко мне и подвинула журнал приёмки.

— Ну и что в пробе? — попросил результат, вытирая с кружки каплю заварки.

— По пробе влажность в норме, посторонних примесей не обнаружила. А по журналу приёмки забракованных мешков на пятнадцать процентов меньше, чем в предыдущей партии. — Римма нашла в журнале предыдущую партию и приложила к записи лист свежей пробы.

Пока она сравнивала записи, чайник вскипел. Снял его с подставки и поднёс к столу.

— Ты хочешь сказать, что мы становимся лучше? — Поставил обе кружки возле журнала и наклонился к её расчётам.

— Я хочу сказать, что система работает, — Римма приняла у меня чайник и налила воду в кружки. — Когда ты берёшь под контроль весь цикл, от закупки зерна до доставки на склад, качество начинает расти само собой. Но проверять каждую партию всё равно придётся. Пропусти одну, и снова получим серый липкий хлеб. Теперь я могу показать поставщику журнал и потребовать тот помол, который он нам уже привозил.

— №001 тянет за собой сорт, — обхватил кружку и погрел ладонью стекло.

— Именно. Конкуренты могут продавать дешевле, но такой муки каждый раз не обещают, — Римма прикрыла пробу листом бумаги и отнесла колбу обратно на стеллаж. — Директора школ звонят потому, что знают: у тебя хлеб будет белым и пушистым, а у них может опять получиться серым и липким.

Крепкий чай обжёг губу. Отодвинул кружку и устроился на стуле свободнее: здесь Римма могла отругать меня разве что за капли на журнале. Очень хотелось именно за это.

В Москве я выцарапал возможность торговаться. Здесь у меня были горячий чай и Римма, которая проверяла мешки, пока я спорил с Пастуховым. Подал ей сахарницу. Документы пришлось убрать со стола: вот ещё, обольём заваркой после всех проверок.

— Гвоздёв, — вернул кружку на стол и повернулся к портфелю. — Люська будет проверять сопроводительные за его рейсы. Если найдёт следы московской конторы, связанной с братом...

— Тогда это не жулик-середняк, — Римма провела ложкой по дну кружки и прислушалась к звону. — Это канал.

— Верно, может вывести нас на Пастухова в Москве. — Потянул портфель со стула к себе и остановился, уперев его в колено.

— Ты думаешь, он передавал информацию? — Она подошла со своей стороны и помогла снять портфель с колена.

— С мукой он мог провозить документы. Или образцы продукции наших конкурентов. Надо проверять, что у брата за контора. — Расстегнул клапан портфеля и проверил, на месте ли московская папка.

Ложечка стукнула о кружку. Римма вынула её и положила на бумагу.

— Что ты собираешься делать? — Римма отставила кружку и освободила для папки сухой угол.

— Сначала съезжу в Ярославль. Закрою сделку с соляркой. Без топлива мы не сможем контролировать даже текущие потоки. А потом... потом посмотрим, что нашла Люська, — застегнул клапан и опустил портфель к ножке стула.

За окном темнели ангары. На базе дожидались выезда десять фур, впереди оставались районные кордоны. Надо было поговорить с Соловейчиком и напомнить отцу, что про рыбалку я помню. Для начала допью, пока горячий.

Люська сегодня выдала премии, Римма разобрала пробы, Палыч отложил Найде на корм. Я потянул к себе сахарницу: вот ради чего стоило возвращаться на эту базу, а с утра опять тащиться договариваться о солярке.

— Завтра ранний подъём, — сказал я, допивая чай. — Поехали домой.

Мы вышли из лаборатории и занесли портфель в контору. Палыч запер его в сейфе, убрав ключ во внутренний карман. Потрогал освободившуюся ладонь: ручка успела намять кожу. Хорошо хоть домой понесу только свои руки.

По дороге я вспоминал, как Шмель сунул премию в карман и отвернулся. Наутро с него требовались ночной журнал и список постов; вот там и станет ясно, насколько его хватит. Подал Римме руку на скользком месте и перестал оглядываться на ангары.

Первый месяц под №001 бригада отработала. Теперь надо было довезти её до следующей премии.

«Волга» с прицепом натужно тянула по Ярославскому тракту. В прицепе лежали мешки с образцами сахара, папку пустых бланков я держал на коленях. Через подошвы тянуло холодом от пола. За окном мелькали голые берёзы; над деревнями дым стелился к земле. Мазай поправил хват на руле и покосился на прицеп в зеркале. Я ему только обзор загораживал своей папкой.

— Сворачивай на вторую полосу, — показал на щит «Ярославский НПЗ» и поймал съехавшую с колен обложку. — Не лезь в основную очередь. Там гаишники или свои же охранники будут время тянуть. Нам нужен прямой въезд.

Мазай хмыкнул, перестроился через встречку, где нас чуть не снёс автобус с рабочими.

— Прямой въезд без пропуска? Данила Павлович, мы тут не у себя на базе. Это завод федерального подчинения. Там даже директор в сортир без отчёта не ходит. — Мазай убрал ногу с газа и указал подбородком на будку у въезда.

— Ходит, если знает, кому платить за бумагу. А я пришёл не просить бумаги. Я пришёл продавать сахар. — Отодвинул бланки к дверце и достал из внутреннего кармана телеграмму.

Мы остановились у КПП. Из «УАЗика» за будкой выбрался охранник в форменной куртке и постучал по моему стеклу. Я опустил его на ширину пальца: всего салона выстудить нам ещё не хватало.

— Документцы, начальник. И цель визита. — Охранник нагнулся к щели и подставил под окно раскрытую ладонь.

— Цель визита — встреча с директором Свербеевым Аркадием Петровичем, — повернулся к охраннику и прикрыл коленом бумаги от снега. — У меня подтверждение его готовности принять поставщика сырья. Если хотите, могу позвонить ему лично. Но тогда он будет ждать у ворот не меня, а вашего начальника смены, который нарушил порядок доступа по служебной записке.

Охранник нагнулся ниже, стараясь разглядеть бланки у меня на коленях. Я дождался, пока он дочитает телеграмму.

— Нет у тебя подтверждения. Показывай паспорт и путевой лист. Или разворачивайся. — Он отвёл руку и указал на площадку перед шлагбаумом.

Я расправил телеграмму и пристроил на приборной панели, развернув к охраннику текстом. Под печатью диспетчерской службы завода значилось: *«Свербеев А.П. ожидает. Пропуск №45-Т. Действителен до 18:00»*. Подтверждение встречи мы получили утром через Гридасова: майор связался с заводом по своим служебным каналам. Охране оставалось проверить запись в списке.

— Читай вслух, — высунул приглашение в оконную щель и потребовал прочесть подпись. — Чтобы потом не жаловаться, что ты меня не понял.

Охранник сверил пропуск со списком. В будке он поднял трубку, назвал мою фамилию и дождался ответа. Мне вернул листок через окно, а сам потянулся к кнопке шлагбаума.

— Проезжай. Только долго там не торчи. — Охранник отпустил кнопку шлагбаума и махнул нам через стекло будки.

— Спасибо, сынок, — засунул пропуск под обложку и закрутил ручку стеклоподъёмника. — Передай, что поставщик сахара приехал.

Мазай плавно тронул «Волгу» с прицепом. За окном медленно поплыли заводские трубы.

— Гонишь ты, Грач. А если бы он стал звонить внутрь? — Мазай переключил передачу и обогнул стоявший у цеха грузовик.

— Так он и позвонил. Потому и пустил, — убрал возвращённую телеграмму к бланкам и закрыл клапан. — Теперь вся охрана знает, что приехал поставщик по приглашению. Нам этого и надо.

Между цехами тянуло химической сладостью, от которой захотелось поднять стёкла. У главного корпуса Мазай припарковался и показал мне чёрный «Мерседес» с московскими номерами: узнал машину Костина. В приёмной под советским гербом было тепло, зато секретарша за стойкой сразу заслонила от нас проход.

— Вы к Аркадию Петровичу? — Секретарша сняла очки и перегородила ладонью лежавший перед ней журнал.

— К нему. Данила Павлович Грачёв, по телеграмме директора. Прошу доложить. — Подошёл к стойке и раскрыл папку на телеграмме.

— Он занят совещанием. Ждите. — Она проверила часы на стене и пододвинула обложку обратно ко мне.

У дерматинового диванчика я остался стоять. Телеграмму держал раскрытой перед секретаршей, и мы оба прекрасно видели срок пропуска.

— Где он проводит совещание? В большом зале или в кабинете? — Обошёл край стойки и заглянул в коридор.

Она потянулась было к моему локтю. Раскрытую обложку я прижал к груди: ещё выхватит телеграмму и усадит на этот диван.

— В... в малом конференц-зале. Но туда нельзя! — Секретарша вскочила и вытянула руку поперёк коридора.

— Я знаю, куда можно, а куда нет. Просто скажите, дверь открыта или закрыта? — Остановился возле её руки и повернул телеграмму к ней текстом.

— Открыта. Но... — Она начала возражать, отступив к телефонному аппарату.

Из малого зала доносились голоса. Я прошёл по коридору, толкнул приоткрытую дверь и вошёл.

Во главе стола сидел Свербеев, крупный мужчина с седеющими висками. По бокам устроились двое его заместителей, напротив разместились трое в новых костюмах. Худощавый блондин пододвигал директору свой проект:

— ...мы готовы обеспечить гарантированный сбыт вашей продукции при условии поставки сахара по фиксированной цене ниже рыночной на десять процентов, — блондин перелистнул свой проект и подвинул его к директору. — Наш банк может выступить гарантом...

Блондин осёкся на полуслове. За моей спиной слышалось торопливое цоканье секретарши.

— Прошу прощения, что прерываю, — вошёл и закрыл за собой дверь, оставив секретаршу снаружи. — Но у вас здесь чужие люди обсуждают ваши деньги.

Свербеев задержал взгляд на телеграмме, которую я держал поверх папки.

— Данила Грачёв? — Свербеев откинулся в кресле и отложил поданный блондином проект.

— Тот самый, поставщик эшелонов сахара, — подтвердил, приподняв перед собой телеграмму.

Блондин поднялся, сдвинув стул ногой. Теперь ему самому пришлось заслонять свой договор от директора.

— Кто вы такой? Мы ведём переговоры с руководством завода. Вас здесь не приглашали! — Блондин придвинул к себе кейс и закрыл ладонью проект договора.

— Меня пригласили подписать контракт на зимнее снабжение области топливом, — подошёл к столу и потянул свободный стул на себя. — А вы, судя по машине, которая стоит у входа — чёрный «Мерседес» с московскими номерами, — представляете интересы конкурентов моего клиента. Правильно понимаю, господин Костин?

Костина Мазай назвал мне на парковке: ставленник крупного столичного холдинга, который перекупал госзаказы. Оставалось проверить, насколько Свербееву хочется слушать посредника при прямом поставщике.

Директор посмотрел на Костина и постучал пальцем по оставленному для меня месту.

— Садись, Данила Павлович, — директор указал мне на стул и повернул чужой договор к Костину. — Конференция окончена. Господа, прошу покинуть помещение. Мы будем работать с прямым поставщиком.

Костин схватил кейс и вышел, хлопнув дверью. Спутники пошли за ним. Я дождался, пока утихнут шаги в коридоре; теперь за столом оставались Свербеев и двое его заместителей.

— Ну, рассказывай, — директор выпрямился и указал на мои бланки. — Что ты мне привёз, кроме наглости?

— Сахар, Аркадий Петрович, в любом объёме, — сел и разложил перед директором график. — Кулагинские каналы работают стабильно, эшелонами. Вот график поставок.

— Сахар нынче не валюта, Данила Павлович. Его у каждого совхоза навалом. Солярка — вот валюта. Ты хочешь, чтобы я обменял топливо на то, что лежит на каждой полке? — Свербеев приподнял мой график за угол и отложил к своему календарю.

— Я хочу, чтобы вы обменяли топливо на то, что гарантированно придёт вовремя. Совхозы срывают сроки. Они пьют, они теряют грузовики, они не имеют складов. У меня выстроена логистика. Своей бригадой прошёл кордоны, с областью работаю напрямую. — Развернул карту маршрутов и совместил её край с графиком.

Карандаш директора постукивал возле декабрьских отгрузок. Я дожидался, когда он перейдёт от сахара на каждой полке к тому, что ему действительно требуется.

— Допустим, твой сахар интересен, — он подтянул календарь и нашёл в нём декабрьские отгрузки. — Но цена вопроса высока. Мне нужно закрыть отпуск по дизелю на месяц вперёд. Твои условия?

— Фиксированный литраж до марта. Без привязки к биржевым котировкам, — провёл по графику до последней строки и задержал на ней палец.

Директор усмехнулся и притянул черновик поближе.

— Ты хочешь замороженную цену в условиях инфляции? Это утопия. Кроме того, я требую предоплату. Два эшелона сахара раньше подписания контракта. Чтобы я знал, что ты не пустышка. — Свербеев взял карандаш и вписал условие предоплаты на черновике.

Глава 2

Два эшелона надо просить у Кулагиной в долг ещё до подписи. А если Свербеев потом передумает, товар останется на его территории. Я потёр большим пальцем край бумаги, оттягивая ответ.

На карте под моей ладонью сходились пути к школам и госпиталям. Отодвинул её ровнее, оставив передо мной место для письма.

— Предоплата не входит в стандартные схемы, Аркадий Петрович. Но я пойду навстречу, если вы пойдёте мне навстречу в другом. — Развернул черновик к себе и обвёл требование о двух эшелонах.

— В чём именно? — Свербеев протянул руку за черновиком и развернул его к себе.

— Вы запретите этим господам из «Мерседеса» посещать ваш завод. И вы подпишете график поставок топлива к новогоднему столу области, — прочёл условия в черновике и указал на декабрьские даты.

Свербеев вскинул брови и перевёл взгляд с меня на своё расписание.

— При чём тут Новый год? — Директор переспросил, задержав карандаш над календарём.

— При том, что вам нужна хорошая новость в отчётности перед облисполкомом, — раскрыл обложку и выложил перед ним проект письма. — Сахар получит ваша торговая сеть, а солярку мы пустим на снабжение школ и больниц Владимирской области. Это социальный проект, Гридасов подтвердит в комиссии.

В проекте письма НПЗ обеспечивал «социальную стабильность региона через бартерные механизмы». Читать такую формулировку мне самому было тошно, зато в облисполкоме её поймут без перевода.

— Вы получаете статус социально ответственного предприятия. Я получаю топливо, — перевернул письмо текстом к директору и указал на строку о школах и больницах. — А Костин получает отказ, потому что он не может дать вам такую бумагу. Он даёт вам только риск скандала с проверкой цен.

Директор прочёл письмо до конца и положил возле своего календаря. Карандашом постучал уже по условию предоплаты. Ну давай, Аркадий Петрович, за твоё топливо я полновесным сахаром плачу.

— Ладно, Данила Павлович. Играешь жёстко. Но красиво. Предоплату я снимаю. Но объём топлива фиксирую по прошлогоднему отпуску вашим областным базам. В приложении дадим месячный литраж и встречный вес сахара. Плюс пять процентов сверх плана. — Свербеев зачеркнул условие предоплаты и дописал прибавку к базовому объёму.

— Плюс десять, — взял карандаш с края стола и поправил его пятёрку. — И график по суткам, а не по декадам.

— Восемь. И я лично контролирую отгрузку. — Он перечеркнул мою десятку и вписал над ней восьмёрку.

— Договорились, — обвёл восемь процентов на черновике и протянул директору руку.

Свербеев пожал мне руку и повернулся к селектору.

— Несите типовой договор, оформляем сейчас, — Свербеев нажал кнопку селектора и подвинул к себе календарь отгрузок.

Пока юристы печатали документы, я вышел в коридор проветриться. Вернувшись, сверил месячный литраж в приложении с нашим заявленным расходом и проверил сахарный эквивалент. Восемь процентов сверх базы вошли в обе встречные ведомости, сахарная предоплата исчезла. Мы со Свербеевым подписали договор и приложения в двух экземплярах. Свой я сунул под клапан и застегнул портфель. Пальцы дрожали, плохо попадали в застёжку. Теперь можно было хоть до «Волги» дойти молча.

Вечером мы возвращались домой на той же «Волге». Мотор грелся, и у придорожного павильона возле Переславля Мазай свернул на площадку. Он поднял капот, я вышел размять ноги. Рядом стоял рейсовый автобус; пассажиры брали чай перед дальней дорогой.

У окна павильона Кузя продавал пряники из раскрытой коробки. Он тоже возвращался во Владимир и ждал свой рейс. Перед ним стоял толстяк в кожаной куртке, откусывал пряник и заслонял прилавок локтем.

— Ну, Кузьма, эти удачнее, — толстяк покрутил остаток перед носом и сунул в рот. — Мне два кило. Для коллег возьму.

Кузя подмигнул мне поверх его плеча и поставил коробку на весы.

— Товарищ Груздев, после ваших заказов скоро отдельную печь топить придётся, — он завернул покупку и подвинул её по прилавку. — Куда следующую везти, опять через редакцию?