Повар. Назад в СССР 85 год Том 2

— Мне двойную. Две порции, слышишь?

— Мне тоже! А с чаем можно?

— Можно, — ответил я. — Чай на обычной раздаче, всё через кассу. Только проходите дальше, дайте людям подойти.

Очередь сдвинулась к моему окну. После горелого котла люди ещё поглядывали на сковороду, но подносы один за другим тянулись ко мне. Я успевал класть шкварки, Зоя передавала бумагу для свёртков. Витька принимал подносы, пока у Аллы перед окном оставались трое покупателей.

Шепелева посмотрела туда, затем на наш стол. Люди напирали к витрине; у стены затрещали перила.

— От поручня отойдите! — Зоя развела руки. — Вдоль стены стойте, не наваливайтесь!

Шепелева подошла к самой витрине.

— В коридор, — сказала она вполголоса. — Сейчас.

— Вить, подавай готовое с противня. Зоя, чеки и очередь на тебе. Ефим Степанович, соус с жара уберите, за печью присмотрите.

Лодкин снял сковороду на подставку; Витька взял чистую лопатку. Зоя посмотрела на весы, затем кивнула. Только тогда вышел следом за Шепелевой.

В служебном коридоре пахло дезинфекцией и канализацией. Свет мигнул; из зала донеслось требовательное «Ещё одну!». Шепелева остановилась и повернулась ко мне.

— Ты понимаешь, что сделал? Ты нарушил технологию. Ты использовал несанкционированный продукт. Ты создал конкуренцию государственной точке питания.

— Я накормил людей, — сказал я.

— Ты создал прецедент! — Шепелева сорвалась на крик. — Завтра другие придут, послезавтра вся столовая в очереди к этому... к этому твоему углу стоять будет! А у меня норматив на раздачу, у меня план по цеху. Как мне тогда работать?

— Может, стоит посмотреть, почему они идут сюда, а не туда, где у вас грамота висит?

Она стиснула зубы, достала из кармана блокнот и вырвала листок. Быстро написала несколько строк крупными буквами, протянула мне.

— Вот. Вернёшься на свои конфорки. Мясо будешь получать полностью, субпродукты тоже. Что тебе для работы нужно — дадим. И премию получишь. Устраивает?

Взял листок и поднёс к свету: лампа в коридоре мигала, крупные буквы то появлялись, то пропадали. Мясо. Субпродукты. Свои конфорки. Вот бы получать сырьё так, а не бегать за каждым куском, придумывая, как получить его по документам. Премия тоже кстати. Остановился на строчке про полный отпуск: это она сейчас всё обещает, лишь бы я согласился, или действительно даст?

— Читай, читай, — поторопила она. — Я тебе работу предлагаю. Нормальную. У плиты, как полагается повару. Чем плохо?

— С мясом хорошо. И конфорки мне нужны. Только давайте сразу договоримся. А взамен что, Раиса Петровна?

— Окно закрой. Стол этот убери. Хватит людей «помоями» кормить. Работай как положено, будь примерным поварёнком. Тогда и мы пойдём навстречу.

— А те, кто у окна стоит? Им что передать?

— Пусть идут на раздачу. Для этого она и существует. Все едят, а этим вдруг особое подавай! Ты их приучил, тебе и объяснять.

Посмотрел на её покрасневшие глаза. У виска под кожей пульсировала жилка; Шепелева ждала ответа, едва сдерживая злость.

— Вы мне конфорки вернёте, а людей велите от окна отогнать. А готовить опять велите так, что они сами от раздачи отвернутся? Мне нужны и мясо, и место у плиты, спору нет. Только вот этих людей бросать ради премии я не собираюсь. Они попробовали и сами ко мне пришли. Вы сейчас хотите, чтобы я им объявил: всё, ребята, понравилось — хватит, идите ешьте что дают? Нет уж. За такое мне премии не надо.

— Тогда ты пожалеешь, — процедила она. — Я добавлю в облпит ещё одно письмо. На тебя лично. На самовольную торговлю. На нарушение санитарных норм. Тебя уволят. Тебя посадят.

— Пишите, — я вернул ей листок. — Я буду ждать проверки. Может быть, они тоже захотят попробовать шкварку.

Она забрала бумагу. Смяла её в кулаке и ушла обратно к залу.

Остался в коридоре под мигающей лампой. В трубах свистела вода; из зала позвали Витьку. Пора назад.

Вернулся в зал — у стены перекосился деревянный поручень. Нижнее крепление вырвало, верхнее ещё держалось на болте. Люди отступили от него; Зоя завернула очередь к гардеробу, оставив проход к двери. Лодкин принес два пустых ящика и огородил повреждённый участок. Никого не задело, но ещё один нажим — и деревяшка полетит на ноги.

Витька подавал взвешенные порции с малого стола. Зоя принимала чеки, передавала ему чистые тарелки, затем отходила забрать посуду в своём секторе. Он успевал, пока не требовали сразу три заказа. Встал рядом, взял лопатку; Витька с облегчением подвинул ко мне противень.

На краю стола стояла жестяная банка из-под чая. «Букет Индии». К прежним «чайным» добавлялись новые монеты.

Мятая десятка, пятёрка, рубли и медяки.

Люди опускали деньги в банку уже после кассы. «На чай», «спасибо». Один потянулся с рублём и попросил добавку; Зоя сразу показала на Тамару.

— Добавку пробейте. Тут сдачи нет, здесь Марку оставляют сверх цены.

Мужчина вытащил рубль обратно, потом вернулся с чеком и ещё двадцать копеек всё-таки бросил в банку.

Шепелева стояла у выхода. Она смотрела на банку. Смотрела на людей. Потом развернулась и пошла в кабинет.

Через минуту под дверью кабинета загорелась полоска света. Шепелева застучала на пишущей машинке — часто, с размаху. Похоже, дополняла вчерашний донос.

Деньги посчитаем после раздачи. Пока я подавал последние готовые порции, Лодкин с Галкой отвесили из принятого холодильного остатка ещё два килограмма сала с мясными прожилками. Уши и головы остались на своих полках. Витька хотел сунуть новую ёмкость к столу, но я остановил его:

— Сырое в цех. Доска другая, руки вымоешь. Это ещё жарить надо, не поднос людям.

— Понял. А очередь?

— Зоя скажет, когда новая партия будет. Кто спешит — пусть идёт за котлетой, не обещай готовое через минуту.

Следующую закладку готовили, пока у стола расходился остаток первой. Жир отдельно, горячее — на чистый противень; выход перед новой выдачей взвесили, Тамара записала дополнительные порции. Утренние восемь килограммов и эти два дали на продажу шестьдесят порций по сто граммов, небольшой остаток оставили на пробу. К концу обеда продали всё, что провели по этому выходу. Остальное сырьё осталось в холоде.

Лодкин подошёл к чистой сковороде, понюхал глазурь и покосился на отставленный горелый котёл.

— Хорошая получилась. Лучше прежней. Чёрное не тронул — правильно.

Витьке дал каплю соуса на отдельной чистой ложке. Он помедлил, кивнул — распробовал наконец, что у нас получилось. Использованную ложку унёс к мойке.

— Завтра в шесть, — напомнил я.

— Завтра в шесть. Приду.

У окна Аллы было пусто. Она сняла белую форму и в своей обычной блузке подошла к моей витрине. Остановилась передо мной, выжидая. Я уже потянулся за порцией, но заметил, что она пришла с пустыми руками.

Из оставленного для пробы взял последнюю небольшую шкварку. Положил на салфетку и подвинул ей.

Алла взяла её двумя пальцами, откусила, старательно прожевала. Остаток держала над салфеткой. Я ждал, что скажет.

— Тётя опять пишет, — произнесла она. — Ты же слышишь машинку.

— Слышу. А ты ешь, Алла. Сегодня соус чуть не сжёг, но горелым тебя кормить не стану.

Она опустила глаза и доела.

Потом отвернулась. И вышла в зал.

Банку убрал со стола после последнего чека. На дне снова звякнула мелочь. Руки гудели от казана и венчика, а у дверей люди всё ещё спрашивали, во сколько завтра открываемся.

После закрытия показал Тамаре расход глазури и пробных шкварок, сверили сегодняшнюю выдачу. Тридцать шесть рублей за шестьдесят порций остались в столовской кассе. Из личных чайных — восемнадцати рублей девяноста копеек — отдал ей рубль восемьдесят, пять процентов от этой продажи.

Тамара подняла старый расчётный лист с оставленной строкой за суп и резерв. Под него положила запись о выданных сухарях, масле и бульоне.

— Вот эта доля была натурой, Марк. Я её уже забрала. Второй раз платить не будешь. Здесь отметку не перенесли.

Она сверила выдачи и закрыла строку. У меня отлегло: прежний запас не превратился задним числом ещё и в денежный долг. За нынешние продажи расчёт другой, из чайных, мы его только что закончили.

Сегодняшний чистый прирост составил семнадцать рублей десять копеек. Вместе с прежними четырнадцатью сорока получилось тридцать один рубль пятьдесят копеек. Пять рублей вынул на следующую доставку, оставил отдельным свёртком. Для инструмента и свободного оборота оставалось двадцать шесть пятьдесят. Даже ножа ещё не видел, а уже считал, сколько потеряю, если соглашусь у Фурсова на долг.

Матвей заглянул после своего обхода, пока мы с Лодкиным проверяли холодильный остаток. Про новую поставку на субботу договорились заранее: по накладной, с прежней доставкой через грузчиков. Тогда я и спросил, не знает ли он, где купить нож лучше моего.

— Китайский видел, с перекосом, — сказал Матвей. — Не хватай первый, который блестит. Наведаюсь к одному человеку, завтра скажу.

Ночью к печи не возвращались. Лодкин закрыл цех; утром предстояла новая смена, а не продолжение вчерашнего разрешённого часа.

В пятницу утром поручень у стены всё ещё держался верхним креплением; ржавый болт торчал над перекошенным деревом. Протирая поднос у своего окна, я всякий раз косился на рваное дерево: зацепится кто-нибудь рукавом, потянет — и поручень упадёт. После вчерашнего напора очереди ремонтники обещали зайти только в понедельник. Ящики оставили у стены, на них Лодкин натянул верёвку. Малый стол отодвинули от повреждения; сбоку поставили чистый столик с весами, чтобы принесённые продукты не попадали к готовым порциям. До ремонта придётся следить и за этим участком раздачи.

Про Демешко Лодкин напомнил ещё у холодильника: пятница, могут прийти из облпита. Накладную, расход и выход Тамара держала под рукой. Не явился к открытию — это ещё не значит, что миновал нас. На шкварки отвесили ещё восемь килограммов из принятого запаса, жарить их начали до открытия. Уши и головы из этого веса не брали; после сегодняшней закладки в холоде останется четырнадцать килограммов разного сырья.

— Сынок! Марк! Ты меня слышишь, аль оглох там за своим казаном? Я тебе огурчиков принесла, ты только посмотри!

Бабка Катя из пятого подъезда тащила трёхлитровую банку в авоське. Банку привязала к ручке верёвкой, и теперь та впивалась в пальцы. Катя улыбалась и поднимала свою ношу повыше, чтобы я разглядел огурцы сквозь стекло.

За ней остановились ещё пятеро мужчин и женщин с банками, пакетами и бумажными свёртками. К обеденной очереди они пока не присоединялись: жались друг к другу, переговаривались вполголоса и пропускали бабку вперёд. Катя окликнула меня ещё раз, уже с обидой:

— Марк, ну куда мне с этим добром? Тяжело же держать.

Отложив поднос, я подался к Катерине Ивановне. От пальцев ещё пахло «Прогрессом», а у неё в авоське зеленели огурцы, плотно уложенные в банку.

— Красивые. Уже по виду слышно, как хрустеть будут.

Она заулыбалась, шагнула в свободный проход и подняла авоську над краем столика. Пальцы, пережатые верёвкой, разжались; банка накренилась. Схватил авоську снизу, принял тяжесть на ладонь и поставил на стол. Столько тарелок ловил на лету, а тут три литра чужого труда. Катерина Ивановна шумно выдохнула.

— Через ограждение не лезьте, — сказал ей. — Сюда проходите, здесь вам ничего на ноги не упадёт.

Вымыл руки после подноса и авоськи, вернулся к столу.

— Это тебе, родной, для души. Мы с соседками скинулись. Там за дверью ещё придут. Ты уж не отказывайся, обидятся. Я ж тебе не гадость какую тащу — огурцы, сама солила. Бери, а то обижусь.

За ней мужик в телогрейке обнимал пакет картошки. Женщина в платке придерживала у груди три яйца, спрятанные за пазухой. Каждый ждал, что я приму его гостинец, и каждому было неловко протянуть его первым. Меня кормили тем, что берегли дома. От такого и поблагодарить толком трудно: скажешь «спасибо», а комок в горле всё ещё мешает.

— Сюда поставим, — кивнул я на столик с чистыми весами. — Только давайте по-честному. Не тащите сразу в котёл: сперва посмотрим, что принесли.

Катерина Ивановна замерла. Мужик в телогрейке нахмурился.

— Чего по-честному? Мы ж своё, домашнее. Без химии. Тебе же лучше, сынок, ты же нас кормишь хорошо. Зачем считаться? Бери да вари, а мы в очередь встанем, как все.

Катерина Ивановна ждала ответа, мужик за её плечом хмурился всё сильнее. Вот как объяснить им, что банку я принять хочу, а потом за неё придётся отчитываться? Дома у себя я бы тут же открыл огурцы и нарезал хлеба. Здесь за любую картофелину могли потребовать бумагу. Значит, сначала записать и осмотреть, а не обещать порции за любую банку. Если хочу помочь этим людям, обед могу оплатить сам. Но их гостинец не превращается от этого в разрешённое сырьё.

Я наклонился к бабке, чтобы обойтись без объявления на весь зал.

— Поставлю вашу банку в холодильник — Раиса Петровна спросит, откуда взялось. Напишет: «Самовольное использование продуктов населения». Поэтому запишем, кто принёс, и отдельно оставим. Осмотрим, потом решим. Хотите меня угостить — спасибо. Но обед за банку я вам из казённого котла обещать не могу. Вы же хотите, чтобы я дальше здесь готовил? А потом кто вам шкварки жарить будет?

Катерина Ивановна притихла. У мойки за нами следила Алла; до этого она поглядывала вверх, только когда проходила тётка. Теперь выпрямилась и прислушалась. Слова про объяснительную ей были знакомы. Кажется, наконец стало понятно, зачем я задержал людей у приёмки.

— Значит, так. Зина, поможешь записать? Вес, что принесли, кто принёс. До осмотра ничего на кухню не уносим. Кто голоден — скажите, я куплю вам обед. Только это мои деньги, а не обмен картошки на половник.

Зина положила стопку чистых полотенец на отдельную полку и пришла с тетрадью. Тамара принесла лист для приёмки, Лодкин остался у весов: допускать продукты будет не прачка.

— Всё на тебя записать? — спросила Тамара, оглядев очередь.

— Два обеда и чай. Остальные сами скажут, что им нужно. Мои деньги покажу, касса не пострадает.

С утра в банку уже оставили новые чайные. Отсчитал Тамаре рубль сорок на два обеда и чай, получил чеки. До записи в тетради Зина эти чеки в руки не отдавала.

Мужик в телогрейке хмыкнул и поставил пакет на весы. Весы показали: два килограмма двести граммов.

— Два кило двести, — продиктовал я Зине. Она стояла рядом с раскрытой тетрадью в клеточку.

Зина побледнела. До сих пор в её тетрадь попадали наши: кто опоздал на смену, кто украл кусок хлеба, кто сколько съел. Теперь требовалось записать соседа, который принёс свою картошку.

— А... а зачем имена? — прошептала она, держа шариковую ручку над листом. — Сосед на соседа писать нельзя. Скажут, я доносчик. А потом на меня в райкоме жалобу напишут. Я и так всем должна — и полотенца считать, и смены отмечать.

Повернулся к ней и понизил голос, чтобы не слышал весь зал.

— Зина, посмотри на дверь заведующей. Шепелева там докладную строчит — про чёрный рынок. Придут проверять, что мы им покажем? У тебя будет: Петров принёс своё, картофель принят на осмотр, два килограмма двести граммов. Обед оплачен мной, чек отдельно. Ты не доносишь. Ты себя защищаешь и его заодно. Только не пиши, будто я уже этот картофель сварил.

— А если вернут?

— Зачеркнёшь принятие и напишешь, кому вернули. Обед назад из человека доставать не будем.

Зина вписала фамилию, крепко сжав шариковую ручку. Петров наклонился над тетрадью, прочитал свою строку и расправил плечи.

— Иван Степанович, всё правильно, — буркнул он. — Ну, теперь давай харчо. Раз уж записали, чего стоять?

— С чеком на обычную раздачу, — показал я. — Сегодня там харчо. Картошку Лодкин ещё переберёт, из твоей за пять минут суп не сваришь.

— Да уж вижу, не фокусник, — ответил Петров и первым взял свой чек.

Следующий уже пододвигал свой пакет к весам. Некоторые всё-таки уходили: «Совсем совесть потеряли, даже спасибо не скажешь». Им хотелось отдать гостинец мне в руки, без фамилий и взвешивания. Другие оставались у весов: пусть запишут, раз здесь так надо. Петров вернулся со своим супом; стало видно, что обед ему дали без всякой торговли картошкой. Баба Клава поставила поллитровую банку мёда и попросила записать «частное пожертвование».

— Компоту мне плесни. Мёд домашний, хороший, — сказала она.

Клава сама купила два стакана компота у Тамары; к мёду их не приписывали. Банку оставила отдельно, до решения по приёмке. Дядя Гриша выложил связку колбасных обрезков и задержался возле Зины.

— Меня тоже запиши. Григорий. И спонсором запиши, раз уж я колбасу принёс.

— Григорий как по отчеству? — уточнила Зина.

— Ну запиши благодетелем, если спонсор не нравится.

Лодкин развернул бумагу. Обрезки колбасы лежали вместе, без этикетки; когда и где отрезаны, Гриша толком объяснить не смог.

— Это назад, — сказал я. — Не обижайся. Спасибо, что принёс, но посетителям такое не дам.

— Сам ел!

— Дома сам решаешь. Здесь я отвечаю. Хочешь чай — куплю. Колбасу забери.

Гриша буркнул, что благодетелю даже развернуться не дают, но свёрток забрал. Зина записала возврат и протянула ему мой оплаченный чек на чай.

Следил, чтобы никто не обходил стол приёмки. Мусат в кармане фартука упирался в бедро, когда приходилось наклоняться к весам. Зина записывала продукты, а я направлял к весам людей: сначала спросить и осмотреть, затем запись. Лодкин перебрал картофель, отложилподпорченные клубни для возврата; чистый остаток взвесил заново. Яйца проверили отдельно, банку Кати пока не открывали и держали на отдельном столике. Никто не подливал её рассол в сегодняшнюю глазурь. К вечеру требовалось знать, что ещё ждёт решения, что допущено и что вернули, а не только кому дали чай.

И тут открылась дверь кабинета.

Раиса Петровна Шепелева вышла со стопкой бумаги. Придерживала листы под локтем, чтобы освободить руку. У стола приёмки остановилась: весы, банки в очереди, Зина с тетрадью. Поджав губы, перевела взгляд на меня.

— Что здесь происходит?! — Она так рявкнула, что официантки за стойкой вздрогнули. — Недостача сырья? Самоснабжение? Вы собираете дань с населения прямо в столовой?!

Петров отступил от весов. Баба Клава уже набрала воздуха для ответа, но промолчала. Только что люди охотно называли Зине свои фамилии, а теперь каждый ждал, к кому Шепелева прицепится первому. Медовая банка стояла на виду; спрятать её Клава уже не могла.

Шагнул вперёд и загородил стол с весами...