Великий инквизитор. Полный текст через шесть мировых традиций

Глава, которую читают отдельно от книги

«Великий инквизитор» живёт сам по себе. Его печатают в хрестоматиях, разбирают на семинарах, читают вслух с эстрады, цитируют в спорах о свободе — и почти всегда в отрыве от тысячи страниц, внутри которых он стоит. Василий Розанов, первым написавший о этой главе целую книгу, считал её не эпизодом, а средоточием: по его словам, именно «Легенда» составляет как бы душу всего произведения, вокруг которой остальное только группируется.

С этим трудно спорить. Но у отдельного чтения есть цена, и она высокая.

Поэму произносит человек, который за несколько минут до неё предъявил иск. В главе «Бунт» Иван Карамазов собирает дело: турки, подбрасывающие младенцев на штыки, помещица, засёкшая дворовую девку, пятилетняя девочка, запертая родителями в отхожем месте на всю ночь. Он не спрашивает, есть ли Бог. Он говорит, что при любом ответе отказывается от мировой гармонии, если в её основание положена хоть одна детская слеза, — и возвращает входной билет. Поэма об Инквизиторе — продолжение этого отказа, а не самостоятельное рассуждение о свободе. Прочитанная без «Бунта», она теряет истца.

А ещё у неё есть ответ, который Достоевский дал в другом месте книги, несколькими сотнями страниц позже, — и который при отдельном чтении поэмы исчезает вовсе.

Что сказал об этом сам Достоевский

Летом 1879 года, когда пятая книга романа уже вышла в «Русском вестнике», К. П. Победоносцев прочёл её и спросил автора прямо: где же опровержение? Достоевский ответил ему письмом из Эмса 24 августа (5 сентября) 1879 года.

Он согласился с вопросом. Ответа, признаёт он, «на все эти атеистические положения у меня пока не оказалось, а их надо». И тут же говорит, где он будет: «ответом на всю эту отрицательную сторону я и предположил быть вот этой 6-й книге». Шестая книга — «Русский инок», поучения старца Зосимы; она появилась через неделю, 31 августа.

В том же письме он предупреждает, каким этот ответ будет. Не разбором по пунктам, не опровержением тезиса тезисом: «Тут представляется нечто прямо противуположное выше выраженному мировоззрению» — и представляется, по его собственному слову, в художественной картине.

Это стоит удержать, прежде чем читать Зосиму. Старец не отвечает Ивану на доводы. Он не разбирает ни хлебов, ни чуда, ни меча кесаря, и ни разу не возражает Инквизитору. Он говорит о другом и из другого места: о том, что «ты-то и есть за всех и за вся виноват», что землю надо целовать, что ад есть страдание о том, что больше не можешь любить. Читатель, ждущий здесь опровержения, будет разочарован, и разочарован напрасно: ему обещали не опровержение. Ему показывают человека, при котором иск Ивана теряет не правоту, а силу.

Есть и ещё одно свидетельство, косвенное, но говорящее о том, как Достоевский относился к этой главе. В августе того же года он жалуется редактору на типографию: в главе «Великий инквизитор» «не только нарушены мои рубрики», всё напечатано сплошь, «страниц 10 сряду, без перенесения на другую строчку даже». Это «очень меня огорчило». Человек, споривший с набором за расстановку абзацев в собственном монологе, имел о его устройстве твёрдое мнение. Поэтому в этом томе текст не разорван ничем: ни вставкой, ни комментарием, ни врезкой. Весь наш разбор стоит после текста, отдельным разделом, и начинается там, где кончается Достоевский.

Трое, кто читал до нас

Разбирать эту главу начали сразу и не переставали никогда. Три работы стоят у начала русской традиции её чтения, и все три свободны от авторского права, так что читатель может свериться с ними сам.

Василий Розанов, «Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского» (1891, отдельным изданием 1894). Первая работа, посвящённая собственно поэме, и первая, в которой Достоевский предстал не романистом с философскими наклонностями, а религиозным мыслителем. Розанов читает поэму как средоточие романа и всего, что Достоевский написал. Спор с ним начался немедленно: К. Н. Леонтьев, прочитав этюд, возражал, что в толковании католичества Достоевский ошибается, а сама поэма к жизни неприложима.

Николай Бердяев — статья «Великий инквизитор» (1907) и книга «Миросозерцание Достоевского» (1923). Бердяев вытащил из главы то, что с тех пор стало главным в её чтении: свобода у Достоевского не награда, а бремя, и трагедия Инквизитора в том, что он прав насчёт людей. Для Бердяева эта глава — центральная не только у Достоевского, но и в русской мысли о свободе вообще.

Сергий Булгаков, «Иван Карамазов как философский тип» (1902). Булгаков сделал шаг, который до него сделать не решались: он отнёсся к Ивану не как к заблудшему герою, которого автор опровергает, а как к философскому типу — последовательному, честному и сильному. После Булгакова читать Ивана как отрицательный персонаж уже нельзя.

Этих трёх объединяет общее: все они читают поэму изнутри русской религиозной мысли, в споре христианства с атеизмом, и других участников в этом споре не предполагают. Так её читают и до сего дня — и так мы в этом томе читать не будем.

Шесть традиций — и почему они между собой не согласны

Разбор, который идёт после текста, устроен иначе. Двадцать один ключ, и в каждом одно место поэмы или примыкающих к ней глав читают по очереди шесть традиций: каббала, суфизм, веданта, даосизм, герметизм и юнгианская психология.

Если бы шесть голосов подтверждали друг друга, затевать это не стоило бы. Но они расходятся, и расходятся по существу — не в оттенках, а в приговоре.

На стороне поцелуя стоят каббала и Юнг. Для каббалы Инквизитор — чистый суд без милости, и молчание Христа есть то самое самосжатие, которым Бог освобождает место для чужой свободы: жалоба старика оказывается жалобой на устройство мира, а не на его Творца. Для юнгианского чтения Инквизитор — тень самого Ивана, его автопортрет и его же обвинительный акт, а поцелуй — попытка соединения, от которой старик отказывается.

На стороне Инквизитора стоят веданта и герметизм, и это надо сказать прямо. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!» — не выдумка Инквизитора: ровно это различие между приятным и благим составляет содержание Катха-упанишады, где Яма предлагает Начикетасу два пути и предупреждает, что большинство выбирает первый. Больше того, веданта знает учение о разной способности к знанию и прямо говорит, что высшее, данное неготовому, вредит ему. Герметизм же весь стоит на том, что знание сообщается немногим и под условием тайны, — то есть на второй из трёх вещей, в которых Инквизитор признаётся.

На обе стороны говорят даосизм и суфизм. Молчание Христа — безупречное неделание, и лучше даосского описания ему не найти. Но шестьдесят пятый чжан Лао-цзы сообщает, что древние, искусные в Пути, не просвещали народ, а держали его в простоте, — и это программа Инквизитора, изложенная с одобрением и приписанная не администрации, а самому Пути. Суфизм даёт три искушения как три ступени самости и молчание как стоянку, где речь кончается; но он же знает Иблиса в чтении Халладжа и Аттара — благородного ослушника, отказывающего Богу во имя Бога и из любви к Нему. Инквизитор в этом чтении оказывается не противником Христа, а его двойником по мотиву.

Эти расхождения мы не заглаживаем. В каждом ключе есть строка «Синтез», но синтез там означает не согласие: он называет, в чём именно шесть голосов не сошлись и что из этого следует. Книга не выносит приговор — она доводит спор до того места, где приговор приходится выносить читателю.

Оговорка, без которой всё остальное будет понято неверно

Достоевский не читал Зогара. Он не изучал упанишад, не знал Лао-цзы в сколько-нибудь надёжном переводе и умер за тридцать лет до первой работы Юнга. Мы не утверждаем ни влияния, ни скрытого источника, ни тайного знания автора — ничего из того, что обыкновенно подразумевают, составляя такие сопоставления.

Шесть традиций здесь не источники, а инструменты. Утверждение этой книги другое и более скромное: поэма Ивана задаёт несколько вопросов — о цене свободы, о праве знающего молчать, о том, можно ли накормить человека прежде, чем спросить с него, — и каждая из шести традиций над этими вопросами думала веками и к чему-то пришла. Поставленные рядом, их ответы показывают, где в главе настоящая трудность, а где только риторика. Ровно для этого они и поставлены.

Кто прочтёт эту книгу как доказательство, что Достоевский был тайным каббалистом, прочтёт её ровно наоборот.

Суд, в котором сменяется судья

У двадцати одного ключа есть сквозная линия, и в каждом из них ей отведена отдельная строка — «Кто здесь судит».

Дело в том, что собранные здесь четыре части — это один процесс, в котором место судьи переходит из рук в руки. Сперва судит Иван, и подсудимый у него — Бог: в «Бунте» выслушаны свидетели, предъявлены улики, вынесен отказ. Затем судит Инквизитор, и подсудимый — Христос, которому зачитывают приговор и не дают сказать ни слова. Затем приходит Зосима и не отвечает ни тому, ни другому, а делает то, чего никто не ждал: отменяет самый суд, объявив, что каждый за всех и за всё виноват, и тем лишая прокурорское место смысла. И наконец судят Ивана, причём судья является к нему лично, садится на диван напротив и говорит его же словами.

Христос в этом процессе не занимает места судьи ни разу. Единственное, что он делает, — молчит и целует.

К двадцать первому ключу место судьи остаётся свободным, и в книге больше нет никого, кто мог бы его занять. Это не фигура речи и не риторический оборот в конце предисловия: так устроена сама глава. Достоевский кончает её тем, что Алёша повторяет поцелуй Инквизитора, а Иван смеётся и кричит про литературное воровство, — и не объясняет, что это значит. Он оставляет работу читателю. Эта книга старается не сделать её вместо него.

Как устроен этот том

Сперва текст — четыре части «Братьев Карамазовых» в том порядке, в каком они стоят у Достоевского, каждая с коротким вступлением о том, где мы находимся. Текст ничем не разорван.

Затем двадцать один ключ, семью частями, в том же порядке, что текст.

Затем послесловие, приложение о том, как читали Инквизитора до нас, и словарь имён и понятий.

Читать можно с любого места, но если роман вам незнаком, начните с главы «Что нужно знать до Инквизитора»: там на нескольких страницах собрано всё необходимое и ничего лишнего.

От издателей.

Что здесь напечатано

Четыре части романа «Братья Карамазовы», в том порядке, в каком они стоят у Достоевского:

1. «Бунт» — книга пятая, глава IV.

2. «Великий инквизитор» — книга пятая, глава V.

3. «Из бесед и поучений старца Зосимы» — книга шестая, глава III.

4. «Черт. Кошмар Ивана Федоровича» — книга одиннадцатая, глава IX.

Первая, вторая и четвертая напечатаны целиком, без единого сокращения. Третья — целиком та глава, которая названа, но не вся книга шестая; об этом ниже.

Почему именно эти четыре

Поэма Ивана Карамазова о Великом инквизиторе известна отдельно от романа и чаще всего так и читается — отдельной главой, вырванной из тысячи страниц. Читать её так можно, но тогда от неё остаётся половина.

Поэме предшествует глава «Бунт». В ней Иван предъявляет иск: собирает дело о страданиях детей и отказывается от мировой гармонии, если она куплена слезой одного ребёнка. Поэма — не самостоятельное рассуждение о свободе, а продолжение этого иска, и без «Бунта» она висит в воздухе: непонятно, против чего говорит Инквизитор и почему Христос ему не отвечает.

За поэмой следует ответ. Достоевский дал его не сразу и не в том же месте: ответ — книга шестая, поучения старца Зосимы. Это его собственное решение, а не наша догадка. В письме К. П. Победоносцеву от 24 августа (5 сентября) 1879 года он пишет, что «ответу на все эти атеистические положения» у него пока не оказалось, «а их надо», и дальше прямо: «ответом на всю эту отрицательную сторону я и предположил быть вот этой 6-й книге». «Великий инквизитор» назван в том же письме.

И наконец, у довода есть исход. В книге одиннадцатой к Ивану приходит чёрт — приходит в его собственную комнату, садится на диван и говорит его же словами. Автор поэмы о свободе, которой человек не выносит, сам не выносит своей мысли и сходит с ума. Без этой главы книга кончалась бы на утешении, которого Достоевский не дал.

Эти четыре части лежат в романе порознь: в книгах пятой, шестой и одиннадцатой, между ними — несколько сотен страниц другого действия. Собранные вместе, они составляют довод целиком: иск, поэма, ответ, расплата. В таком составе их не издают: читателю доступны либо весь роман, либо одна глава без того, что ей отвечает.

Почему Зосима не целиком

Книга шестая состоит из трёх глав. Первая — старец и его гости. Вторая — житие Зосимы, записанное Алёшей: детство, брат, армейская молодость, дуэль, таинственный посетитель. Третья — «Из бесед и поучений старца Зосимы».

Отвечает Ивану третья. Житие — биография одного человека, прекрасная сама по себе, но к доводу она не относится: в ней рассказано, как Зосима стал тем, кем стал, а не что он думает о свободе, вине и аде. Поэтому здесь напечатана глава III, вся, от первого слова до последнего, вместе с заключительными словами рассказчика о том, что рукопись Алексея Фёдоровича на этом оканчивается.

Разделение, кстати, видно в самом тексте: поучения размечены буквами, и глава III начинается с буквы «д» — подразделы «а», «б», «в» и «г» остались в житии.

По какому тексту

Текст набран по свободному электронному изданию романа, не содержащему издательского аппарата — ни предисловия, ни примечаний, ни редакторских сносок. Целостность глав и их границы проверены по всему объёму.

Комментированные академические издания — в частности Полное собрание сочинений в тридцати томах (Ленинград, «Наука», 1972–1990) — не использовались сознательно. Сам текст Достоевского в них свободен, но составленный учёными комментарий, примечания и текстологический аппарат охраняются авторским правом, и брать из них нельзя ничего, даже справку.

Что снято

Из источника удалены колонтитулы, номера страниц и подстраничные сноски. Сноски требуют отдельного слова: это были переводы иностранных фраз, сделанные неизвестным нам составителем электронного издания. Пользоваться ими мы не вправе, поэтому сняли их целиком.

Иностранных вставок в этих четырёх главах двадцать шесть — больше всего в «Чёрте», где гость Ивана говорит по-французски почти в каждой реплике. Все переводы в этом томе наши собственные. Они набраны курсивом и помечены словами От издателей — чтобы читатель ни на секунду не принял наше примечание за слово Достоевского.

Орфография

Орфография и пунктуация источника сохранены. Буква «ё» в нём не расставлена — «Федор», «еще», «черт», — и мы её не восстанавливали: правка потребовала бы решения в тысячах спорных мест, а выборочное восстановление выглядит хуже последовательного отказа. По той же причине «Черт» через «е» стоит и в заголовке главы, и на обложке: заголовок принадлежит тексту, а не нам.

В нашем собственном тексте — во введении, вступлениях к частям, примечаниях и ключах — «ё» расставлена по нынешней норме. Поэтому у Достоевского здесь «Федор Павлович» и «Алеша», а в нашем разборе рядом «Фёдор Павлович» и «Алёша». Это не небрежность: напечатанный текст воспроизводится в своём написании, аппарат пишется в современном. Так же поступают и академические издания.

Из этого следует одно правило, которое мы держим строго. Цитаты из текста приводятся в написании текста, то есть без «ё» — даже когда в окружающей их нашей фразе «ё» стоит. Иначе читатель, пожелавший найти цитату на странице, её не найдёт, а обещание проверять нас не выходя из книги окажется пустым. Все цитаты в ключах сверены с напечатанным текстом посимвольно.

О правах на этот текст

Фёдор Михайлович Достоевский умер 28 января (9 февраля) 1881 года. «Братья Карамазовы» печатались при его жизни, в «Русском вестнике» 1879–1880 годов, отдельным изданием вышли в 1881-м. Срок охраны исключительного права истёк задолго до введения любого из действующих ныне правил. Текст романа находится в общественном достоянии, и напечатать его вправе всякий.

Что в этом томе наше

Текст Достоевского принадлежит всем. Наше в этой книге — всё остальное:

• эта заметка;

• введение;

• раздел «Что нужно знать до Инквизитора»;

• раздел «Как читать эту книгу»;

• четыре вступления к частям и врезка перед поучениями Зосимы;

• переводы иностранных фраз и прочие примечания, помеченные словами «От издателей»;

• двадцать один ключ истолкования;

• послесловие;

• приложение «Как читали Инквизитора до нас»;

• словарь имён и понятий;

• состав тома и порядок частей.

На всё это у издательства SenseQuo есть исключительное право, и воспроизведение возможно только с его разрешения.

От издателей.

Эта глава написана для тех, кто «Братьев Карамазовых» не читал или читал давно. Пересказывать роман мы не будем: в нём около тысячи страниц, четыре судебных дня, два следствия и десяток сюжетных линий, к нашему доводу не относящихся. Здесь только то, без чего четыре напечатанные части не читаются, — и ни строкой больше.

Порядок такой: сначала люди, потом место и час, потом мысль, из которой всё растёт. В самом конце — о том, чем роман кончается; этот раздел отмечен особо, и его можно отложить.

Дом Карамазовых

Действие идёт в уездном городе Скотопригоньевске, в середине 1860-х годов. Всё держится на одной семье, и семья эта разваленная.

Фёдор Павлович Карамазов, отец, человек лет пятидесяти пяти. Помещик, разбогатевший на чужом приданом и на мелком плутовстве. Сладострастник, пьяница и шут, причём шут сознательный: он нарочно доводит людей до отвращения и этим живёт. Был женат дважды. Первая жена, Аделаида Ивановна, родила Дмитрия и убежала. Вторая, Софья Ивановна, кроткая и запуганная, родила Ивана и Алексея и рано умерла. Ни одного из сыновей он не воспитывал: всех трёх разобрали по чужим домам, и выросли они друг друга почти не зная.

Дмитрий — Митя, старший, лет двадцати восьми. Отставной офицер, человек бурный, честный в своей буйности, вечно без денег. С отцом у него две ссоры, и обе смертельные: о наследстве, которое отец, по его убеждению, у него зажал, и о женщине — Грушеньке, за которой они оба ходят. Митя говорит о себе, что он насекомое и что в нём «сладострастие Карамазовых», и тут же плачет о добре. Он не думающий герой, он чувствующий.

Иван — средний, двадцати трёх лет. Учился, живёт литературным трудом, успел напечатать статью о церковном суде, которую в городе обсуждают. Холоден, вежлив, скрытен. Он единственный в семье, кто мыслит, и мыслит до конца, не останавливаясь там, где остановился бы человек поосторожнее. Поэму о Великом инквизиторе сочинил он, и всё в этом томе — его дело: иск, поэма и расплата.

Алексей — Алёша, младший, двадцати лет. Послушник в городском монастыре. Его любят все, включая отца и Митю, и он единственный, с кем в этой семье говорят правду. Он не проповедник и не спорщик: в разговоре с Иваном он почти всё время слушает. Это надо держать в голове, читая поэму, — она произносится в упор одному слушателю, и слушатель этот любит говорящего.

Павел Фёдорович Смердяков — лакей в доме Фёдора Павловича, лет двадцати четырёх. Сын городской юродивой, Лизаветы Смердящей; отцом его молва называет Фёдора Павловича, то есть, по всей видимости, он четвёртый брат, которого никто братом не зовёт. Повар, эпилептик, человек оскорблённый с рождения и этого не забывающий. Он слушает Ивана внимательнее всех. Запомнить его надо: в четвёртой части этого тома он решает всё.

Монастырь и старец Зосима

Алёша живёт не просто в монастыре, а при старце Зосиме — иеросхимонахе, к которому ходит за советом полгорода и приезжают издалека. Старчество в русском монашестве значит почти буквальное послушание: человек отдаёт свою волю старцу и этим учится её иметь.

Зосима стар и умирает. Он знает это и за несколько дней до смерти отсылает Алёшу из монастыря в мир — велит ему жить среди людей, а не при келье. Именно поэтому Алёша в день нашего разговора оказывается в городе, а не в скиту.

Поучения Зосимы, составляющие третью часть этого тома, записаны Алёшей с его слов и произнесены в последний вечер его жизни. Умирает он в тот же вечер, опустившись на пол и целуя землю.

Иван в поэме называет Зосиму «Pater Seraphicus» — выражение из второй части «Фауста» Гёте. Называет насмешливо и, кажется, не вполне.

Место и час

Разговор, с которого начинается этот том, происходит на второй день действия романа, вечером, в трактире «Столичный город». Алёша разыскивал Митю, не нашёл и встретил Ивана. Садятся за уху и варенье.

Это их первый и единственный настоящий разговор. Выросли они врозь, прожили в одном городе несколько дней и до сих пор друг друга не знают. Иван уезжает — он так говорит, — и, зная, что уезжает, решает высказаться. Отсюда и тон: не спор, а исповедь человека, который не собирается её повторять.

Трактирная глава перед «Бунтом» называется «Братья знакомятся». Название точное: Иван в ней говорит, что любит жизнь «по-карамазовски», до тридцати лет, и что потом разобьёт кубок об пол. И сразу за этим начинается «Бунт».

Мысль, из которой всё растёт

За несколько дней до трактира, в монастыре, при Зосиме и при отце, кто-то из гостей пересказывает мнение Ивана, и пересказ этот звучит так: если нет бессмертия души, то нет и добродетели, а значит — всё позволено.

Иван это мнение не опровергает. В трактире он продолжает ту же мысль, но с другого конца: не «всё позволено, и прекрасно», а «если мир устроен так, что дети мучаются, я такого мира не принимаю». Он не доказывает, что Бога нет. Он говорит, что даже если Бог есть, он возвращает входной билет.