Осколки

Когда он это сказал? Что он ещё говорил? Пожалуйста, вспомни… Ты должна вспомнить, Морриган!

Но память отвернулась от меня, оставив только этот обрывок. Я выключила воду, потянулась за полотенцем и, закутавшись в него, подошла к запотевшему зеркалу. Провела ладонью по стеклу, стирая влагу, и снова встретилась с ней взглядом.

– Почему я не помню? – спросила я шёпотом. – Что он говорил тогда? Он говорил что-то важное… что-то про Дженсена.

Она смотрела на меня со скукой, а я почти предвкушала каким спокойным и чуть насмешливым будет её голос, когда она решит ответить.

Ты разговариваешь сама с собой, напоминаю. Да ещё и с зеркалом. До психушки далеко, но ты на верном пути.

Я серьёзно.

Я тоже. Ты не помнишь – значит, не готова вспомнить. Дай себе время.

– Время, – повторила я вслух. – У меня куча времени.

Я выдохнула и отвернулась от зеркала.

Переодевшись в спальне в джинсы и свитер, я вышла в коридор и сразу почувствовала запах кофе и яичницы. Дженсен стоял у плиты, переворачивая лопаткой поджаристые кусочки, и даже не обернулся на мои шаги. Я остановилась в проёме и прислонилась плечом к косяку, наблюдая.

Утро только начиналось, а он уже выглядел усталым. Челюсти напряжены, плечи чуть ссутулены, а движения выходили без той лёгкой небрежности, которая была у него раньше. Он почти не шутил в последнее время. Почти не улыбался. Был отстранённым – почти как в те первые месяцы, когда я видела его в кампусе и думала, что он просто высокомерный мудак. Только теперь я знала, что за этой отстранённостью прячется.

Я шагнула в кухню, и половица скрипнула под ногой. Дженсен обернулся, а на лице мелькнула короткая улыбка. Он отложил лопатку, вытер руки о джинсы и кивнул на стол.

– Утро, – сказала я, подходя ближе. Заглянула через его плечо на сковородку. – Пахнет, кажется, вкусно.

– Доброе, – он взял тарелку, ловко переложил яичницу и добавил пару тостов. – Садись.

Я села за стол, наблюдая, как он наливает кофе в наши кружки. Дженсен поставил передо мной тарелку и опустился на стул рядом. На секунду задержал взгляд на моём лице, словно проверяя, всё ли в порядке, потом взял вилку.

– Выглядишь уставшим, – заметила я, отпивая кофе.

Он пожал плечами, разрезая яичницу.

– Тебе кажется.

– Дженсен.

– Серьёзно, всё нормально, – он поднял на меня глаза, и я увидела в них ту самую стену, которую он выстраивал между нами каждое утро. Потом, словно спохватившись, спросил: – Как ты себя чувствуешь?

«Нормально»? Это слово уже надоело. Придумай другое.

– Кажется, лучше, – ответила я, и это было почти правдой.

Он кивнул и вернулся к завтраку. Несколько минут мы ели молча. Я смотрела, как он двигает вилкой, как пьёт кофе, но замечала его поглядывания на меня украдкой. Он всегда так делал в последнее время, думая, что я не вижу.

Я перевела взгляд перед собой на окно.

– Сегодня репетиция, – напомнила я сама себе вслух, отодвигая пустую тарелку.

– Я помню, – он отпил кофе, покрутил кружку в руках. – Подожду тебя.

«Ты для него – терапия».

Чушь. Какая, к чёрту, терапия? Дженсен страдает не меньше моего. Я вижу это каждую ночь, каждое утро, каждую, блин, минуту, когда он думает, что я не смотрю.

«Ты часть меня» – его слова. Не терапия… Часть.

– Что? – спросил он, видимо, заметив моё выражение лица.

– Ничего. Просто задумалась, – я помолчала, собираясь с мыслями, и повернула голову. – Дженсен, как Джилл?

Он напрягся на какую-то жалкую секунду, но я успела заметить, как желваки на скулах дрогнули, а пальцы сильнее сжали кружку.

– Не знаю. Нормально, наверное, – Дженсен отвёл взгляд, уставившись в окно. – Мы не общались пару дней. А что?

– Я хочу зайти к ней после занятий, – ответила я, и он тут же перевёл взгляд на меня. – Сказать хотя бы спасибо. Она… она была рядом в самые… страшные дни.

В его глазах мелькнуло удивление, но он кивнул.

– Хорошая мысль.

Я отпила кофе и снова посмотрела на Дженсена.

– А ты... – я замялась, не зная, как спросить. – Ты не видел… его?

Дженсен замер, а его лицо тут же изменилось, будто тень набежала. Он отложил вилку и посмотрел на меня в упор.

– Не видел, – ответил он после паузы. – А что?

– Просто… его нет. Ни в кампусе, нигде, – я слегка пожала плечами. – Странно как-то.

Ну и нафиг ты это спросила?

Не знаю. Просто… он есть, даже когда его нет. В голове.

Не лезь туда. Забудь вообще говорить о нём.

– Морриган, – Дженсен взял меня за руку. – Не думай о нём. Хорошо?

Я кивнула, хотя мы оба знали, что это невозможно. Его пальцы сжали мои, и я почувствовала то тепло, которое всегда возвращало меня в реальность.

– Хорошо, – сказала я.

♪ ♪ ♪

Когда мы вышли из квартиры на улицу, воздух заставил поёжиться, словно март не был в курсе, что он – весна. На Нэссау-стрит уже начиналось движение – мимо проезжали редкие машины, а к кампусу спешили студенты, кутаясь в пальто и шарфы. Серое небо над головой обещало то ли снег, то ли дождь. То ли всё вместе.

Дженсен открыл пассажирскую дверь, и я скользнула на сиденье. Он сел за руль, завёл двигатель и сразу же включил печку на полную. Тёплый воздух постепенно начал вытеснять уличный холод, и я откинулась на сиденье. Машина тронулась с места, а я смотрела, как за окном начинается обычное утро обычного университетского городка. Кто-то пил кофе на ходу, кто-то говорил по телефону, размахивая свободной рукой, а я чувствовала себя пришельцем с другой планеты.

Через пару минут Дженсен припарковался у главного корпуса, заглушил двигатель и повернулся ко мне.

– Ну, – начала я, встречая его взгляд. – Удачного дня.

– И тебе.

Я потянулась к нему и коротко поцеловала в щёку. Дженсен замер на секунду, его плечи напряглись, а сам он перестал дышать на одно мгновение. Но потом выдохнул и чуть заметно улыбнулся.

– Иди, ангел, – Дженсен коснулся пальцами моей щеки, проводя по скуле. – А то опоздаешь.

Я вышла из машины и, не оборачиваясь, направилась ко входу. Знала, что он смотрит мне вслед. Знала, что не уедет, пока я не скроюсь внутри. И от этого знания становилось чуточку теплее.

♪ ♪ ♪

Аудитория, где профессор Вентер читал свой спецкурс «Психология музыкального восприятия», находилась на втором этаже. Я одна-единственная поднималась по лестнице, и каждый шаг отдавался эхом в пустом пролёте. Преодолев лестницу, я двинулась вдоль коридора, невольно цепляясь краем уха за приглушённые голоса, доносившееся из-за дверей.

Когда я вошла, Вентер уже стоял у доски. Тихо извинившись, я скользнула на своё место рядом с Адой. Та сидела, положив голову на сложенные руки, и смотрела на профессора отсутствующим взглядом. Увидев меня, она оживилась и выпрямилась.

– Привет, – шепнула она, толкая меня локтем. – Ты как?

– Нормально, – ответила я тоже шёпотом, расстёгивая сумку и доставая тетрадь.

Нормально-нормально-нормально. Заезженная пластинка.

Критикуешь – предлагай.

Ещё чего. Может за тебя начать отвечать?

Вентер откашлялся, привлекая внимание, и в аудитории стало тише.

– Сегодня мы поговорим о феномене двойственности в музыке, – начал он, поправляя очки на переносице. – О том, почему один и тот же звук может восприниматься совершенно по-разному в зависимости от контекста.

Я открыла тетрадь, готовясь записывать, а Реннар тяжело вздохнула. Она снова уронила голову на руки, но теперь хотя бы делала вид, что слушает.

– Возьмём простейший пример, – Вентер подошёл к пианино, стоявшему в углу, и взял одну ноту. Чистый звук повис в воздухе. – Это «до». Просто «до». А теперь...

Он взял аккорд, а потом снова ту же ноту. Но в окружении других звуков она прозвучала иначе, будто обрела новую душу.

– «Энгармонизм», – Вентер вернулся к доске и взял маркер. – Одна и та же клавиша на фортепиано может называться «до-диез» или «ре-бемоль». Название зависит от тональности, от контекста и от того, куда музыка движется. Звук один и тот же, физически – абсолютно идентичный. Но наше восприятие делает его разным.

Я замерла, глядя на чёрно-белые клавиши пианино.

Одинаковые лица. Один звук. Но для меня они звучат по-разному.

– Почему это происходит? – Вентер обвёл взглядом аудиторию, а маркер в его руке замер в воздухе. – Потому что наш мозг интерпретирует звук не изолированно. Он смотрит на окружение, на то, что было до и что будет после. Мы слышим не просто ноту, а историю, в которую эта нота вписана.

Ада рядом со мной тихо застонала и опустила лоб на парту.

– Боже, опять двадцать пять, – пробормотала она себе под нос, не поднимая головы.

Я едва сдержала улыбку, прикусив губу.

– Всё познаётся в сравнении, – закончил Вентер свою мысль и повернулся к доске, записывая маркером тему занятия.

Я вздрогнула, а ручка выскользнула из пальцев и упала на парту с тихим стуком. Тряхнув головой, я подняла ручку. Открыла тетрадь и записала фразу, обведя её в кружок.

♪ ♪ ♪

Поток студентов нёс нас к лестнице. Кто-то спешил на следующую пару, а кто-то задерживался у расписания, обсуждая домашние задания. В коридоре звенели голоса, хлопали двери, а Ада шла рядом, глядя себе под ноги, и молчала. Это было так непохоже на неё, что я, не выдержав, остановилась и взяла её за руку, заставляя замедлиться.

– Ада, – позвала я.

– А? – она подняла голову, и в её карих глазах мелькнуло что-то тревожное.

– Побудь хоть немного собой, а?

Она удивлённо моргнула.

– В смысле?

– В смысле – перестань ходить вокруг меня на цыпочках, – я смотрела прямо ей в глаза, пытаясь достучаться. – Серьёзно, я не разобьюсь. Мне нужна прежняя Реннар, которая не думает прежде, чем что-то сказать. Поговори о чём-нибудь со мной.

Ада помолчала, вглядываясь в моё лицо, а потом вдруг улыбнулась.

– Ладно, Джерриган, сама напросилась, – она, закатив глаза, толкнула меня плечом и двинулась вперёд по коридору. – На самом деле, я думала над лекцией. Если честно, я вообще не врубилась в эту тему. Вентер опять за своё. Энгармонизм, блин. Что это вообще за слово такое? Эн-гар-мо-низм. Язык сломаешь. Я после каждой его лекции чувствую себя невероятно тупой.

– Ты не тупая, – усмехнулась я, подхватывая её ритм. – Ты просто не любишь философствовать.

– А кто любит? Ты вот любишь?

– Иногда задумываюсь поневоле.

Мы спустились на первый этаж и зашли в кафетерий. Пока очередь медленно продвигалась, я рассматривала витрину с выпечкой. Взгляд скользил по румяным круассанам, пончикам с разноцветной глазурью, сэндвичам, завёрнутым в прозрачную плёнку, но аппетит не торопился нанести визит. Под прицелом карих глаз я всё-таки взяла салат и кофе.

Мы устроились за столиком у окна. Ада отправила в рот порцию салата, прожевала и заговорила с набитым ртом:

– Кстати, ты слышала про Лиз?

– А что с Лиз? – спросила я, помешивая сахар в кофе.

– Она всё-таки вступила в университетскую газету. Представляешь? Теперь каждый вечер мучает нас набросками статей про Принстон, – Ада отправила в рот ещё одну порцию салата, прожевала и продолжила, размахивая вилкой: – Говорит, ей поручили рубрику про историю кампуса. Вчера она полчаса рассказывала нам с Дженн про какую-то тайную ложу, которая существовала в двадцатые годы. Я думала, с ума сойду, честное слово. Чандлер с горящими глазами – страшная сила. Её невозможно заткнуть.

Я улыбнулась, живо представив Реннар в роли слушателя. Обычно, она не любила долго слушать.

– А Дженн?

– О, Дженн... – Ада многозначительно подняла бровь, отложила вилку и подалась ко мне, понизив голос до шёпота. – Все уже знают, что они с Чарли общаются, но она всё ещё делает вид, что они просто друзья. Мы только и ждём, когда эти переписки перейдут во что-то более понятное.

– Может, правда друзья? – я сделала глоток кофе, тут же поморщившись.

– Ага, конечно, – Ада фыркнула и откинулась на спинку стула. – Я тоже верю в сказки. Ты бы видела, как она смотрит на телефон, когда он пишет. Как та дурацкая кошка из «Шрека».

Я коротко, но искренне рассмеялась, а Ада вдруг стала серьёзнее. Она отодвинула тарелку и подалась ко мне.

– Слушай, Ри, – в её глазах мелькнуло то самое беспокойство, которое она пыталась скрыть за болтовнёй. – Как ты… на самом деле?

Скажи правду. Она заслуживает.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

– Если честно, не очень. Стараюсь держаться, но получается через раз, – призналась я, крутя в руках ложку. – Дженсен переживает за меня, а я за него. Замкнутый круг.

– Ри… – Ада накрыла мою руку своей. – Все переживают за тебя. И за него.

– Я понимаю, – я перевернула ладонь и сжала её пальцы. – Но… всё придёт в норму. Просто нам нужно время.

Ада кивнула и не стала задавать больше вопросов. Мы посидели молча, допивая кофе, а я поймала себя на том, что снова думаю о девятнадцатой комнате. О нашей комнате, где я почти не появлялась в последние недели. О Дженн и Лиз, которые ничего не знают.

– Ада, – позвала я тихо, когда мы уже собирали сумки. – Как мне рассказать им?

Она замерла на секунду, а потом медленно опустилась обратно на стул.

– Я не знаю, Ри, честно, – Ада поджала губы, глядя мне в глаза. – Я сама не знаю, как с этим жить, а они… Это будет шок.

«Я сама не знаю, как с этим жить».

Ада плакала в субботу, пока обнимала меня, прижимая к себе так крепко, будто пыталась защитить от всего мира. Она обещала молчать, и я знала, что Реннар сдержит слово. Но Дженн и Лиз тоже заслуживали правды. Просто я пока не знала, как им эту правду сказать.

В кармане завибрировал телефон, и я тут же достала его.

Мама ♥:

> Детка, как дела? Совсем завал?

Я смотрела на экран, а в груди разрасталось давящее чувство вины. Мама, которая всегда чувствовала, когда со мной что-то не так, волновалась. Сидела в Лейквуде и волновалась, потому что дочь почти не выходит на связь.

Что ответить?

Ну, давай подумаем логически. Ты не можешь приехать, потому что…? У тебя ведь хватит мозгов соврать? Или ты ей выложишь все карты по смс-ке?

Либо нормально ответь, либо заткнись.

Подсказка для тупых: у тебя много учёбы.

Я:

> Всё хорошо, мам) Учёбы и правда много.

> Как только станет полегче, обязательно приеду домой ♥

Отправила и замерла. Пальцы застыли на экране.

А когда станет полегче?

– Ри? – голос Ады вырвал меня из оцепенения. – Что-то случилось?

– Нет, всё в порядке, – я убрала телефон в карман и поднялась. – Мама написала. Пойдём?

Ада кивнула, и мы вышли из кафетерия.

«Всё в порядке». Просто нужно время.

♪ ♪ ♪

Я прошла по длинному коридору с одинаковыми дверями и остановилась перед нужной почти в самом конце. Сделала глубоких вдох и постучала костяшками пальцев.

– Войдите.

Но услышав приглашение, замерла. Моя утренняя решимость успела выветриться за день.

Ну что ты стоишь? Не тормози.

Я толкнула дверь и шагнула внутрь. Джилл сидела за столом, уставившись в монитор. Её пальцы замерли над клавиатурой, а взгляд был какой-то отсутствующий. На столе рядом с ней стояла кружка с остывшим, судя по отсутствию пара, кофе.

Она не сразу заметила меня, а когда заметила – вздрогнула.

– Морриган? – голос её прозвучал удивлённо, но она быстро взяла себя в руки, одёргивая несуществующие складки на блузке. – Проходи, садись.

Я закрыла за собой дверь и присела в кресло напротив, рассматривая её. Джилл тоже выглядела усталой, и даже её всегда идеальная причёска сегодня казалась чуть растрёпанной.

– Я хотела сказать спасибо, – начала я, сжимая в пальцах ремешок сумки. – Ты… ты очень помогла.

Джилл смотрела на меня долгим взглядом, и я видела, как в её глазах что-то меняется. Маска куратора сползала, обнажая усталое и очень человеческое лицо.

– Ты не должна благодарить, – сказала она тихо. – Я сделала то, что должна была сделать. Любой человек сделал бы то же самое на моём месте.

– Не любой, – возразила я. – И ты… не должна была.

Она помолчала, сцепив пальцы в замок, потом разжала. Снова сцепила, и я понимала, что она хочет что-то сказать, но не решается.

– Морриган, возможно, это не моё дело, – начала она после долгой паузы. – Но… может, ты подумаешь о психологе?

Я замялась, покрутив в руках ремешок сумки.

«Не всё сразу». «По порядку». Дженсен прав. Психолог пока не вписывается в плотный график выживания.

– «Психолог», – повторила я задумчиво.

– Я знаю, что это звучит страшно, – быстро добавила Джилл. – И я не настаиваю. Просто... ты не должна проходить через это одна. Иногда нужен кто-то со стороны, кто...

«Кто не страдает так же, как ты». Кто не Дженсен.

– Я подумаю, – мягко перебила я. – Честно. Просто не сейчас. Сейчас я... слишком много всего.

Джилл кивнула, а в её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Хорошо. Но я хочу, чтобы ты знала: эта дверь всегда открыта.

– Джилл, – я помолчала, собираясь с духом. – А ты как?

Она удивлённо подняла бровь, потом откинулась на спинку кресла. Взгляд её на секунду стал ушедшим в себя, а потом снова сфокусировался на мне.

– Знаешь, когда ты куратор, ты привыкаешь быть сильной за всех, – Джилл коротко усмехнулась. – А тут… Я просто не знала, что делать.

– Ты помогла, – я посмотрела ей в глаза. – Ты была рядом не только с ним, но и со мной. Правда, спасибо.

Джилл кивнула и потянулась к кружке. Она сделала глоток кофе и поморщилась.

– В общем-то, мне пора, – я поднялась, поправляя сумку на плече. – Репетиция скоро.

– Удачи. И… береги себя.

– Ты тоже.

Я вышла в коридор и быстро зашагала к выходу, не давая себе остановиться и подумать. Только оказавшись на улице, я позволила себе выдохнуть.

Двадцать шагов спустя в сторону главного корпуса глаза наткнулись на Audi. Машина Дженсена стояла на парковке, а сам он курил, прислонившись к капоту. Пока он смотрел куда-то в сторону, выдыхая дым, я вдруг остро осознала, как часто он это делает в последнее время.

Сигарета за сигаретой…

Я подошла и остановилась напротив.

– Лишний раз прибегаешь к этой дряни? – спросила я, вспоминая его же фразу.

Он коротко усмехнулся – впервые за долгое время по-настоящему, а не той натянутой улыбкой, которую я видела последние дни. Взял сигарету в зубы, покачал головой.

– А ты осуждаешь?

Я улыбнулась в ответ, и на мгновение мы стали прежними. Теми, кто мог подкалывать друг друга, кто мог шутить просто так. Дженсен замер, глядя на меня, и я знала этот взгляд.

– Никакого осуждения, – сказала я. – Просто... волнуюсь за тебя.

Он моргнул, прогоняя наваждение, и медленно затушил сигарету о ближайшую урну.

– Теперь не волнуешься?

Я снова улыбнулась.

– Волнуюсь.

Дженсен шагнул ко мне и осторожно приобнял за плечи. Жест был почти братским, но я чувствовала, сколько в нём нежности, сколько заботы и сколько всего того, что он не мог выразить словами.

– За меня не надо волноваться. А вот за репетицию, которая… – он вскинул руку, глянул на часы и усмехнулся. – Началась уже без тебя – стоило бы.

– Чёрт, – я отстранилась.

Он фыркнул, развернув меня к машине, открыл заднюю дверь и достал гитару.

– Откуда ты узнал, что я была у Джилл?

– Ты сказала утром.

– И ты всё это время ждал?

В ответ Дженсен буднично пожал плечами и взял меня за руку. Мы двинулись через парковку к главному корпусу. Он нёс гитару, а я шла рядом, чувствуя, как крепко держит меня его рука.

♪ ♪ ♪

– Я тебе говорю, этот рифф вообще не в тему! – голос Йена перекрывал остальные. Он стоял у синтезатора, размахивая руками, и спорил с Норманом, который сидел с бас-гитарой, лениво перебирая струны.

– А я и не предлагаю метал… Я предлагаю разнообразие!

– Разнообразие – это когда у тебя…

– Мальчики, – Хлоя оторвалась от синтезатора и закатила глаза. – Может, сначала сыграем, а потом будем спорить? А то мы так до вечера просидим.

– Хло права, – поддержала Селена, лениво перебирая колокольчики. – Йен, у тебя вечно всё не так. А у Нормана вечно всё слишком сложно. Может, хватит уже? Слышали что-нибудь про золотую середину?

– Золотая середина – это скучно! – Йен всплеснул руками.

Ада, сидевшая за барабанами, закатила глаза с таким видом, будто присутствовала при тысячном повторе одного и того же спора. Её взгляд нашёл меня в дверях.

– О, капитан! – гаркнула она так, что Йен и Норман разом замолчали и обернулись. – Проходи, не стесняйся. У нас тут небольшой творческий спор.

Я спустилась по ступенькам, кивая ребятам.

– О чём спор?

– О том, что мы слишком много спорим и мало играем, – Хлоя усмехнулась и принялась перебирать клавиши. – Но это, кажется, наше обычное состояние.

– Ладно, народ! – Ада встала с барабанного стула и хлопнула в ладоши так, что звук разнёсся под сводами аудитории. – Хватит препирательств. Сегодня у нас джем. Импровизация. Кто что чувствует, тот то и играет.

Йен открыл рот, чтобы возразить, но Ада посмотрела на него таким взглядом, что он передумал и только буркнул что-то себе под нос.

– Реннар шарит, – неожиданно поддержал Норман, откладывая бас-гитару. – Давайте джем.

– О, кто заговорил! – Йен фыркнул.

– Парни, – Селена вздохнула. – Вы можете хоть пять минут не ссориться?

– Не могут, – Хлоя улыбнулась, не отрываясь от клавиш. – Это их единственный способ общаться.

Пока они переругивались, Хлоя продолжала тихо играть, а я замерла, прислушиваясь. Мелодия была грустной, но цепляющей.

– Что играешь? – спросила я, подходя ближе.

Хлоя подняла голову и улыбнулась.

– Evanescence, «Bring Me to Life». Старая песня. Слышала?

– Нет, кажется.

– Послушай как-нибудь. Мне очень нравятся там партии и вокал Эми Ли. Она офигенная.

Я кивнула, запоминая название, и прошла к своему месту. Расстегнув чехол, я достала гитару. Провела пальцами по струнам, глядя, как они отзываются тихой вибрацией, и задумалась.

Давай только без рефлексии.

Я просто настраиваюсь.

– Ри, ты с нами? – крикнула Ада.

– С вами, – ответила я, подключив гитару к комбику.

Ада отсчитала до трёх палочками и задала на удивление спокойный ритм. Хлоя подхватила, вплетая в него свою грустную мелодию, а Селена едва слышно, как шум дождя, добавила перкуссии. Следом вступил с басом Норман. Ада смотрела на меня, постукивая палочками, и я, поймав её взгляд, отщипнула струны. Закрыла глаза и поплыла по этому звуку, чувствуя, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы и как перестаёт что-то ныть внутри.

Сегодня мы играли, не думая о нотах и не следя за темпом, а позволяли музыке течь свободно. Йен то ускорялся, то сбавлял, Ада подстраивалась, а Хлоя экспериментировала с гармониями. Иногда кто-то сбивался, но мы смеялись и начинали заново.

Это лечило. Не сразу, не целиком, но лечило. И дело было не только в музыке, но и в этих людях, которые спорили, шутили, играли и даже не догадывались о том, что творится у меня внутри. Кроме Ады. Но Ада молчала, и за это я была ей благодарна.

После репетиции мы с Адой вышли последними. Она, уткнувшись в телефон, без задней мысли уже двигалась в сторону лестницы.