Подземелье ведьм

Пролог

20 лет назад

– Устал? – она лёгкими движениями взъерошила его волосы.

– Обидно, что толку в этом никакого, – он поймал её руку и прижался губами к прохладным длинным пальцам.

– Не нашёл?

– Нет, – еле слышным шёпотом ответил он.

Дочка уже давно спала, уткнувшись носиком в подушку. Он подошёл к кровати и подоткнул с боков одеяло. Ребёнок сквозь сон улыбнулся и перевернулся лицом к стене. Чёрные пряди разметались по светлой простыни, а носик – покраснел от холода, царившего в подземелье. Внутри что-то дрогнуло.

– Рогне́да будет недовольна, – стиснув губы в тонкую ниточку отчаяния, качнула головой женщина.

– Я пойду завтра снова. И буду искать до тех пор, пока не отыщу ответы на все вопросы. И я заставлю заткнуться эту старую ведьму! – он сжал кулаки.

Она подошла поближе и, прижав его голову к своему животу, вдохнула запах поверхности: земли, прогретой солнцем, цветущих трав и первых капель дождя. Запах свободы.

– Почему ты не хочешь уйти со мной? – в который раз глухо спросил он, не поднимая головы.

– Ты знаешь.

– Но…

– Не говори о том, о чём можешь пожалеть, любимый. Ты же сам понимаешь – здесь её царство. И моя дочь должна знать свои корни. Стоит раз пойти наперекор, и вход в Регсте́йн для нас навсегда исчезнет. Вспомни, ты же сам уговаривал меня остаться здесь… – она с отчаянием прижалась к нему всем своим стройным телом, – так что же теперь изменилось?

– Магия, что течет в твоих жилах, никогда не станет подвластна мне. А прозябать в холоде и мраке… ради чего? Ради чего, если можно жить под солнцем, не страшась грядущего дня?

– Но пророчество…

Он оглянулся на дочку. Да, пророчество могло касаться и её. А значит, выхода не оставалось. Ему надо было во что бы то ни стало отыскать хоть какие-то сведения о том, откуда оно появилось и как его расшифровать.

– Ложись, – он мягко отстранил жену и, подхватив её на руки, опустил на кровать.

– Но…

– Завтра я вернусь на поверхность. Уйду на неделю, две, три… До тех пор, пока не найду ответы на вопросы.

– Я буду скучать, – выдохнула она ему прямо в губы.

– Я тоже… – он целовал её тонкие ключицы, спускаясь всё ниже горячими поцелуями, – тоже…

Часть 1

Глава 1

Э̀йрин понадобилось не так много времени, чтобы принять существующие устои и запреты. Сначала казалось глупым и нечестным, что приходится жить в этой вечной сырости и темноте, выходя на поверхность только чтобы убить зверя на ужин или собрать трав для настоек, когда придёт твоя очередь. Да и кому это могло казаться справедливым? За пределами пещеры, которую все называли домом, существовал другой мир. Мир, в котором светило солнце, росла зелёная трава, пели птицы. Хе́лингард1 побери, мир, в котором можно было стрелять зверя и засеивать поля. И этот мир был Эйрин недоступен.

Старейшины рассказывали, что сотни лет назад, когда само существование ведьм оказалось под угрозой, было принято решение уйти. Оставить бескрайние просторы живой земли под чистым голубым небом для людей. А самим затаиться под землёй. Только кому понравится чувствовать себя земляным червём? Она не раз давила их своей маленькой ножкой. От бессилия. Так хотелось хоть раз ослушаться, вырваться на поверхность, посмотреть на людей, которых до сих пор так сильно боялся её народ. Но как она могла? Она – дочь Вендѐлы, одной из круга семи? Эйрин до сих пор помнила подслушанный однажды разговор матери и отца:

– Венди, сколько это может продолжаться?

Он с отчаянием притянул маму за талию и взглянул в её глаза.

– У нас дочь, Венди. Настанет время, и ей захочется вырваться, нарушить все наказы, наплевать на все законы. Вспомни себя в пятнадцать лет, наконец! И что ты будешь делать, если она решится? Ты убьёшь собственную дочь, Вендела – младшая из круга семи?

Он обхватил ладонями её лицо и замер, словно потерявшись в бесконечной синеве глаз.

– Милая, я прошу тебя, оставь этих старых дур, поверь, обязательно найдётся тот, кто сможет занять твоё место. Ты нужна нам. Мне нужна, понимаешь? – и, судорожно вдохнув, он трепетно прикоснулся нежным поцелуем к губам женщины, которая всё это время молча смотрела ему в глаза.

«Я совсем на него не похожа», – с грустью подумала тогда Эйрин. Ей было всего семь лет, и она совсем не понимала, о чём говорят родители, но видела, с каким обожанием её отец смотрит на мать. Свою внешность Эйрин унаследовала от мамы: и волосы, цвета воронова крыла, и голубые, прозрачные, словно лёд, глаза, и бледное лицо, которого ни разу за семь лет ещё не касались солнечные лучи. От отца же – блондина, чья кожа была подобна цвету опавших листьев, залетавших в пещеру из единственного выхода, связывающего мир ведьм с поверхностью, и чьи глаза при одном взгляде на них заполняли вены жидким золотом, – ей не досталось ничего. Да и как могло достаться, если ведьме не нужен был мужчина, чтобы произвести ребёнка на свет, как это делали глупые люди? Для каждой ведьмы был предназначен один ребёнок. Только один, и только её. И ни один мужчина никогда не будет иметь на него права.

– Милый, я не могу, ты же знаешь, – выдохнула мама ему прямо в губы. Она прикрыла глаза, позволяя ему поцеловать её веки с тонкими прожилками вен, а потом снова взмахнула чёрными ресницами, – я не могу, прости.

Она сняла его широкие ладони со своей талии и вышла из комнаты. Эйрин видела, как отец нервно сжал пальцы в кулаки и так же медленно разжал, вымученная улыбка скривила его красивое лицо. Он оглянулся на Эйрин, которая притворилась спящей, подоткнул одеяло, прикоснулся лбом к её прохладному лбу и вышел следом.

Это был последний раз, когда Эйрин видела папу.

И вот теперь девушка понимала, о чём шла речь десять лет назад. И ей и правда было наплевать на наказы, запреты и наказание. Хотелось хотя бы раз забыть об ответственности и поступить по-своему. Эйрин решительно откинула волосы назад, коснулась легонько вечно холодными пальцами висков, стараясь успокоить бешенный от страха пульс, и, убедившись, что её никто не видит, выскользнула из пещеры.

У Эйрин перехватило дыхание, когда ей открылся тот мир, что раньше был недоступен. Высокая твёрдая гладь, которую люди называют небом, переливалась перламутром, как раковина – её девушка увидела в вещах отца, пока старалась найти ответы на вопросы, так и не слетевшие с губ. Тогда казалось важным узнать, почему папа так беспокоится о том, что ей никогда не выйти на поверхность? В конце концов, Эйрин всегда могла стать одной из Отчуждённых2, и никто и слова бы не сказал против – так ей казалось когда-то. Отец пропал, и спросить у него она уже не могла. И поэтому Эйрин продолжала тонкими пальчиками перебирать его вещи, откладывая в сторону пожелтевшие письма, деревянные бусы с неизвестными ей символами на бусинах, скрученные листья табака, которые по просьбе отца ему доставляли Отчуждённые… Сейчас беспокойство папы уже не казалось напрасным. Эйрин знала, что мать никогда не позволит ей стать Отчуждённой. Никогда.

Девушка свела тёмные брови к переносице, вспоминая об отце.

– Я здесь, папа. И я увижу всё то, что ты так хотел мне показать.

Эйрин разгладила указательным пальцем морщинку между бровей и снова подняла голову вверх. Пока она бродила по лабиринтам своих воспоминаний, небо успело потемнеть и теперь напоминало своим цветом укоризненный взгляд рассерженной матери – тёмно-синее, иногда вспыхивающее росчерком падающих звёзд, оно казалось ещё прекраснее. Хотелось дотронуться до него рукой, обхватить ладонями и замереть. Но медлить было нельзя, Эйрин и так потеряла слишком много времени, думая об отце. А ведь в любой момент её могли хватиться. Пора было отправляться в путь. Она поднялась с камня, на котором сидела с тех самых пор, как выскользнула из пещеры, поправила тёплое платье, натянув подол на острые коленки, закинула распущенные волосы за спину и пошла туда, где небо светилось ещё ярче, чем над пещерами.

Спустя какое-то время Эйрин начала жалеть, что ослушалась мать. Лёгкие, не привыкшие к чистому воздуху – обжигало огнём. Каждый вдох причинял боль. Она пульсировала в груди, растекалась по телу ядовитой волной и возвращалась обратно. Эйрин прикрыла глаза. Как только солнце окончательно скрылось за горизонтом, начался сильный ветер. Он сбивал с ног, сыпал песком в лицо – поверхность не хотела принимать чужака. Но Эйрин упрямо продолжала идти вперёд. Ей казалось, что этот мир таит в себе гораздо больше чудес, чем хочет показать. Мрачная красота небес, кровавое зарево заходящего солнца, зелень – живая, влажная зелень под ногами – всё это пьянило больше, чем пугало неистовство природы. Но сил у Эйрин становилось всё меньше. Она уже почти была готова сдаться, повернуть назад, довериться матери и шести жрицам, всю жизнь утверждавшим, что ведьмам не место среди людей, как увидела впереди поселение. Из последних сил Эйрин направилась к нему.

Маленькие дома с цветными ставнями и горящими тёплым мягким светом окна. Запахи, сводящие с ума так, что в желудке начало бурчать. Тихие звуки флейты, доносящиеся откуда-то с другого конца деревни. И люди. Эйрин встала посреди дороги, не обращая внимания на человеческий поток, готовый смыть, снести её, увлекая за собой. Люди. Так много людей. Девушки с парнями, женщины с детьми, мужчины, старики – все они лавиной неслись на неё, не прекращая говорить, смеяться, плакать, требовать и умолять, пахнуть хлебом, мясом, ветром, песком и землёй. В глазах рябило, звуки становились всё громче и громче, запахи сводили с ума… Эйрин чувствовала, как где-то глубоко внутри неё натянулась тонкая звенящая струна и, натянувшись, задрожала. Задрожала, готовая лопнуть в любой момент. Лопнуть от очередного запаха, звука или случайного прикосновения…

– Эй, красавица!

Прямо перед ней вынырнуло смуглое лицо с глазами цвета травы, которую она не раз топтала сегодня ногами.

– Чужачка, что ли? – спросил парень, но Эйрин уже не слышала его. Она снова и снова смотрела на губы, которые двигались будто сами по себе. И этого хватило, чтобы весь кошмар пережитого за один день свалился на её плечи. Эйрин попыталась вдохнуть, но её лёгкие обессилили от боли, и девушка закрыла глаза, проваливаясь в спасительную беззвучную темноту.

***

Она слышала еле различимые голоса, сливающиеся в один бесконечный монотонный гул. Хотелось зажать уши, спрятать голову под подушку в таком привычном и спасительном движении, но Эйрин не чувствовала рук. Ей казалось, что тело, ещё вчера такое сильное и выносливое, превратилось в огромный комок слизи. Без мыслей и конечностей.

– Дав, не стой столбом, помогай.

– Мааам, дай отдохнуть, эта девчонка только кажется лёгкой, а на самом деле…

– Тшшш, видимо, девочке нелегко пришлось. Она же почти не дышала. И бледная какая вон. Пусть поспит. А ты, сына, давай, к А́йрис сбегай за настойками да мазями, я все извела, когда твою голову в порядок приводила.

– Вот так и спасай обиженных, а потом ни сна, ни отдыха, – шутливо пробурчал второй голос.

Туман в голове Эйрин медленно начал рассеиваться. Она попыталась открыть глаза, раздирая слипшиеся ресницы, но затылок пронзила резкая боль, растекающаяся громкой и невыносимой пульсацией по всему телу. Эйрин с тихим стоном снова опустила ресницы и облизала сухим языком пересохшие губы.

– Очнулась, милая, – снова услышала она приятный мелодичный женский голос, – лежи-лежи, тебе сейчас лучше не двигаться. – Эйрин почувствовала, как ей на лоб опустилась прохладная ладонь.

– Где я?

– Мой сын увидел тебя на площади и, когда ты потеряла сознание, принёс к нам в дом. Не переживай и ни о чём не беспокойся. Сейчас главное – вылечить тебя.

Но Эйрин уже не слышала этих слов, проваливаясь в спасительный сон.

***

Она снова очнулась, почувствовав аромат пряных трав и выпечки. Легкие саднило, затылок всё ещё ныл, но теперь безумно хотелось кушать, и желудок скручивало от голода. Эйрин приподнялась на кровати, опираясь на локти. Живот снова свело. Она огляделась. Маленькая уютная комнатка совсем была не похожа на её спальню в пещерах. У противоположной от кровати стены находился деревянный круглый стол. На столе лежала белая вязаная салфетка, на салфетке стояла прозрачная ваза с какими-то синими цветами. И это был не тот холодный синий цвет, что Эйрин видела каждый день, заглядывая в глаза матери – на него хотелось смотреть. У окна с чистыми коричневыми занавесками, пахнувшими свежестью, стоял стул с отломанной ножкой. Больше в комнате не было ничего, кроме высокой кровати, на которой она до сих пор сидела. Из-за двери раздавались оживлённые голоса.

Она с шумом втянула воздух, опустила босые ступни на деревянный пол, заплела в косу волосы, постоянно падающие на глаза, и пошла навстречу ароматам.

Стоило ей только открыть дверь, как звуки замолкли. Эйрин, аккуратно держась за дверь, чтобы не упасть, настороженно посмотрела на обитателей дома. За таким же круглым, как и в предыдущей комнате, но уже большим столом сидело четыре человека. Пышная женщина с копной пшеничных волос тут же подскочила с места и бросилась к ней, приговаривая: «Очнулась девочка, помогли растирки, не боись, садись осторожно за стол, кушать же хочешь наверняка». И у Эйрин не хватило сил, чтобы сопротивляться ощущению дома и уюта, которое накрыло её с головой. Её посадили рядом с высоким и широкоплечим мужчиной, который молча улыбнулся ей и продолжил ужинать.

– Ну здравствуй, незнакомка, – услышала вдруг она насмешливые интонации глубокого и бархатистого голоса. На неё смотрели глаза цвета молодой травы, и Эйрин не могла отвести от них свой взгляд. Ей казалось, что она падает и всё никак не может упасть в пряные, дурманящие травы, а так хочется лечь на спину, растянуться на влажной земле, затеряться в луговых цветах, растирая между ладонями пыльцу…

– Мам, она какая-то странная, – хихикнул кто-то рядом, и Эйрин, наконец, смогла оторвать от парня свой взгляд. Напротив неё сидела маленькая девочка. Она зажимала ладошкой свой рот, пытаясь сдержать смех. На пухлых щёчках виднелись очаровательные ямочки.

Эйрин опустила глаза, стараясь справиться с нахлынувшим волнением и неожиданной робостью. Она впервые видела людей так близко и совсем не представляла, как заговорить с ними.

– Меня, – она снова облизнула пересохшие губы, – я Эйрин.

– Эй-рин… Красивое имя, – задумчиво протянул парень.

– Дав, дай сначала девочке поесть, – укоризненно проговорила женщина, – кушай, милая, кушай.

Она пододвинула к Эйрин чеплашку с ароматной горячей похлёбкой и ломоть белого хлеба.

– Кушай, а познакомиться всегда успеете.

В животе у Эйрин снова забурчало, и она начала торопливо есть, надеясь, что никто не обратил на это внимания.

***

Человеческий мир вызывал восторг. Стоило ему заметить, что Эйрин не сломить, как жар постепенно отступил, сухой воздух перестал драть горло, а ветер больше не бросал песок в лицо. Зато солнечные лучи приятно припекали макушку, пока она сидела у крыльца небольшого деревянного домика.

– Девчонка, обедать будешь? – раздался из приоткрытого окна приглушённый голос грубоватого, но добродушного Бранда – хозяина дома.

Он совсем не был похож на чудовище, какими, по рассказам жриц, представлялись люди. По утрам Бранд уходил в поля. Айви – его дочь, собирала ближе к обеду в котомку краюху хлеба и пару кусочков вяленого мяса, а потом относила обед отцу. Эйрин так хотелось отблагодарить людей, которые её приютили, что она, как только оправилась – сразу же вызвалась помогать Айви. Теперь они уже вместе уходили подальше от деревни, туда, где колосья доставали до пояса, а пахло так сладко-сладко, что перехватывало дыхание.

Но сегодня у Бранда был выходной. И вот теперь он звал её обедать.

– Да, сейчас поднимусь, – откликнулась она, откидывая голову назад. Солнечные лучи скользнули по лицу на грудь. Эйрин прикрыла глаза, стараясь отогреться изнутри. Прошло уже три дня, как она сбежала из Регстейна, но холод не отпускал. Он цепкими пальцами вцепился в плечи, царапая кожу, то скребясь наружу, то сворачиваясь колким клубочком под рёбрами – словно боялся, что исчезнет.

– Стрекоза, все только тебя и ждут, – недовольно выдохнул Дав, выходя на крыльцо. Почему он называл её стрекозой, Эйрин так и не поняла. Она видела стрекоз – тонкие, пучеглазые и с полупрозрачными голубыми крылышками. Они ей не понравились, но спорить и возражать она не решалась.

– Задумалась, – Эйрин поднялась и, стараясь не соприкасаться телами с Давом, скользнула внутрь дома. Он только хмыкнул.

Глава 2

10 лет назад

Солнце палило так, что тянуло живьём содрать с себя кожу. Стейн оглянулся. Не хотелось бы, чтобы кто-то увидел его здесь, и так уже приходилось объяснять деревенским, кто он такой и какая надобность заставила его прочёсывать земли близ берегов Во́льденграса. Стейн откинул с грязного лица отросшие волосы. Слишком много времени прошло с тех пор, как он по наказу старшей из круга семи – сварливой ведьмы Рогнеды – ушёл из дома искать информацию о пророчестве, которое ей пришло во сне. Так много, что он очень сильно успел соскучиться по жене и дочке.

– Ри, наверно, уже совсем большая, – лихорадочно пробормотал Стейн себе под нос, пробираясь между колючими зарослями чертополоха. Голые лодыжки, исцарапанные дикими цветами, кровоточили, но он не сдавался. Вот уже несколько часов он бороздил округу, пытаясь найти вход в подземелье, через который когда-то провела его Венди. Но входа не было. Стейн выругался, вытирая пот со лба пыльной рукой. На красном лице, отвыкшем от солнца за несколько лет в пещерах, остались разводы. Хотелось пить, но все запасы воды закончились ещё вчера. Да, по этой округе он кружил всего несколько часов, но… Вход в подземелье, ставшее ему домом, он искал уже несколько месяцев.

– Эй, господин, – Стейн обернулся, услышав задорный мальчишеский голос. День клонился к своему завершению, и над полем, бывшим когда-то местом детских забав, повисло большое пылающее солнце, медленно опускающееся за неподвижный горизонт. Прямо посреди узкой тропинки, которую мог заметить только тот, кто знал о ней, стоял ребёнок. Он нелепо подпрыгивал и махал руками над головой, привлекая к себе внимание.

– Да, малец, – Стейн сделал несколько шагов вперёд, по пути срывая розовые головки чертополоха со стеблей, чтобы оставить для себя метку, не потерять то место, на котором он остановил свои поиски.

– Матушка спрашивает, накрывать ли на вас, – приложив руки ко рту, снова крикнул мальчуган.

– Да, я скоро приду, – Стейн почесал затылок и, когда мальчишка отвернулся и, засверкав пятками, побежал вниз к деревне, зло сплюнул. Сил почти не осталось, провизии тоже. Именно поэтому он вчера остановился в Ринге́йде под чужим именем, хотя вряд ли кто-то узнал бы в нём наивного паренька, жившего когда-то в домике на отшибе деревни.

Стейн ещё раз оглянулся, прежде чем отправиться вслед за мальчишкой. Находиться рядом с Рингейдом было странно. Он столько лет душой рвался на поверхность, вспоминая тёплое солнце, приятно пригревающее кожу. Свежий воздух, от которого не приходилось задыхаться в пыли. Маленькие, но уютные дома… Но он больше не чувствовал себя здесь дома. Сердце стремилось назад, к тёмным подземным пещерам. Туда, где его ждёт маленькая Ри. Туда, где его ждёт Венди. Здесь же больше некому было его ждать.

Стейн медленно поплёлся вниз. Туда, где в низине его родная деревушка сверкала вечерними огнями. Пацанёнком он обожал смотреть из чердачного окна на горящие соседские окна, уличные фонари и светлячков, круживших под крышей. Но сегодня эта красота совсем не цепляла сердце. Он вспоминал, как несколько месяцев назад впервые за многие годы наведался в Рингейд.

Первым делом, как только дошёл до поверхности, он отправился к тётушке. Той тётушке, которая любила его, приютила мечтателя-сиротку и кормила каждый день горячим ароматным хлебом. Той тётушке, которая никогда не смеялась над его выдумками и защищала от соседских сорванцов. Той тётушке, которой в лицо он бросил со злости самые страшные слова, что только могут вылететь из человеческого рта. Той тётушке, которая не дождалась его возвращения. Он сжал ладони в кулаки, вспоминая, как недавно стоял у маленькой заброшенной могилы, заросшей сорняками. Под грудной клеткой разрывалось сердце, будто израненное когтями диких зверей, но из глаз не выкатилось ни слезинки. И от этого ему стало ещё страшнее. В кого же превратился он, если не в силах оплакать единственного близкого человека, который остался у него на поверхности?

Стейн потёр ладонью глаза, не останавливаясь ни на миг. Дорога к дому, в котором он остановился, была проста. Ещё несколько десятков шагов вниз с цветущего холма, и он окажется на центральной площади. Останется только свернуть налево, за пожелтевшую стену низкого заброшенного домика, заросшего плющом и колючками, и он будет на месте. Снова получит свой ломоть горячего хлеба, чашку похлёбки с пряными травами и кружку пива, чтобы потом завалиться спать в полуразрушенной конюшне на снопе сена. Когда-то он мечтал о такой жизни – свободной от Свейна, соседского раздолбая, что издевался над ним всё детство, и наказов тётушки, вольной. Только вот сейчас отчего-то он не чувствовал ни капли радости от своей свободы.

Он подошёл к уютному дому, окружённому низким деревянным забором. За спиной раздавалась песня уличных музыкантов, а из окон его временного пристанища тянуло ароматным запахом пряной похлёбки. В животе громко заурчало: у Стейна с утра во рту не было ни крошки, а в этом мире, который успел стать для него чужим, есть хотелось постоянно. Может, оттого, что и двигаться ему приходилось гораздо больше, чем в Регстейне – подземелье, носившем красивое название «каменный дождь».

– Камни там и правда часто падали, – вновь, разговаривая сам с собой, прошептал Стейн. В последние дни для него уже стало привычным озвучивать свои мысли вслух. Раньше он постоянно говорил с Ри, читал ей сказки, рассказывал истории, учил читать по свиткам, которые доставляли специально для него Отчуждённые… И вот теперь он один, говорит сам с собой, будто сумасшедший.

Он постучал в дверь, предупреждая о своём приходе. Хотелось быстрее поужинать и завалиться спать, чтобы с утра пораньше снова отправиться на поиски. Кто бы только мог подумать, что найти ход в подземелье будет так сложно? Он, конечно, прекрасно знал, как хорошо ведьмы охраняют свою тайну, боясь повторения трагедии, которая произошла несколько столетий назад… Но и подумать не мог, что не сможет вернуться домой к своей семье. Хотя, чего скрывать, народ Венди его так и не принял. И от этого осознания из глубины души поднималась чистая, ничем не замутнённая ярость с толикой обиды, ведь всё, чем он пожертвовал ради Венди, оказалось напрасным. Своим в Регстейне он так и не стал.

– Проходи, мил человек, чего на пороге топчешься? – раздалось тихое щебетание, доносящееся из глубины дома. В гостиной на дубовом столе уже лежала буханка хлеба, накрытая чистым полотенцем, а Гретта – женщина, приютившая его, суетилась у шкафчиков между зелёных зарослей домашних растений, доставая из плетённых корзин овощи, которые приготовилась подавать к похлёбке.

– Может, помочь чем? – спросил Стейн, неуверенно закрывая за собой дверь. Пусть у него уже самого была дочь, глубоко в душе он всё ещё оставался стеснительным маленьким Моди3, над которым постоянно посмеивались соседские ребята.

– Садись за стол, я сама управлюсь, не впервой же, – она скрылась за небольшим выступом каменной печи, снимая с полок глиняную посуду, – опять мой шалопай где-то бегает, не видели его?

– Видел.

Стейн аккуратно присел на краешек широкой скамьи, протянувшейся вдоль стола, и разгладил скатерть широкими ладонями. Его смущение выглядело до ужаса нелепо, и он уже чувствовал, как необходимость разговаривать с почти незнакомым человеком заставляет его щёки наливаться румянцем, оставляя белеть кончики ушей, выглядывающие из-под шапки отросших волос.

– Ладно.

Она, запыхавшись, поставила в центр стола тяжёлые глубокие миски, до краёв наполненные похлёбкой, и дрожащими от перенапряжения руками заправила за ухо выбившийся из причёски пшеничный локон.

– Захочет есть – придёт. Прошу к столу, господин.