Ferronum

4

Девочка с платком на шее, игриво надувая ртом пузыри, глядела в окно гостиницы, конспектируя в свой крошечный планшетик детали окружения в текстовом виде. В том же планшетике она что-то чиркала, обводила слова в круги и чёрточками помечала писульки особой важности. Девчонка сунула стилус за ухо и задумчиво погрызла ноготок указательного пальца и, положив планшет на подоконник, засмеялась от того, что весенний ветер внезапно защекотал её лицо. Тут же она пустилась в одинокий пляс по гостиничному номеру, закончив прыжком на незаправленную кровать. Она по-взрослому прижалась к изголовью, закинула ногу на ногу и раскинула руки, одной ловко схватив с тумбы запотевший бокал шампанского. Сделав глоток, она поправила шёлковый пеньюар, уж больно широкий для её тонкого тела и, будем честны, чересчур откровенный для её невеликого возраста.

А ещё, в силу того же возраста, она обладала поразительной реакцией. В одну секунду, когда датчик на двери только запищал, предвещая её открытие, девочка спрятала бокал с шампанским под кровать, скинула пеньюар, запихала под подушку и натянула мешковатую кофтёнку, но не успела натянуть штаны и накрылась одеялом. Дверь сдвинулась, а она едва сдёрнула с шеи платок, чтобы завязать на глаза, и поэтому уже накрыла одеялом всё тело, до самой макушки. В мире её стало темно, но сквозь некачественное полупрозрачное одеяло она различала силуэты и проблески света. Между двумя знакомыми силуэтами расположился один шар, куда ниже двух знакомых силуэтов: девочка догадалась, что это очень толстый , по всей видимости, стоящий на коленях. Тут он уже рухнул на спину от чьего-то пинка в голень, и она даже знает, от чьего именно.

– Лиза? – заговорил низким женским голосом тонкий высокий силуэт: это была Нидж. – Кто-то очень жалобно умолял подвезти до подруги, – и громко, нарочито грозно, она зашагала к кровати, – которая случайным образом живёт в этом районе, – и сдёрнула одеяло.

Девчонка зажмурилась, Нидж и вовсе вскочила, как ненормальная, и отвернулась, растопырив ладони.

– Ты что, издеваешься?! – закричала. – Мы здесь не в игрушки играем, ясно тебе?! Добавь уже пунктик в свою тупую башку, что мы тебе не няньки и...

– Прости-прости-прости... – вскочила Лиза и извинялась, пока, отвёрнутая, натягивала штаны и завязывала платок на глазах.

Марк походил по номеру, окинув девочку взглядом, когда проходил мимо кровати, и остановился, когда под его стопой захрустел кусочек стекла. Кроме одного только кусочка подставки, весь бокал был цел, и в нём тряслась пара капель. Металлическая голова повернулась со скрежетом, поглядела стёклышками на напарницу, и так Марк убедился, что Нидж, занятая другим, этого ужаса не видит.

– Заканчивала бы ты с этим и бралась уже за ум, – сказала Нидж, успокоившись, пока переваливала сопротивляющуюся тушу на живот, чтобы сковать наручниками, и крякнула от тяжести. – Вспомни, кто твой отец, – снова прокряхтела, – и то, что с нами будет, если ты продолжишь так...

Нидж повернулась к Лизе, но поняла, что та уже хлюпает в две дырки, скрючившись калачиком у подоконника, в самом конце комнатушки.

У Лизы был тяжёлый характер. Нидж была уверена, что её избаловали послушные и безотказные нянечки, нанятые отцом, но не скупилась и называть «чудо-ребёнком» в те моменты, когда Лиза спокойно адаптировалась во времена финансовых трудностей: под этим аргументом Нидж подразумевает те редкие случаи, когда нянчила Лизу в детстве, и та не просила у неё сахарную вату. В гремучем представлении Нидж, Лиза была сразу и морально искалеченной мученицей, и избалованной истеричкой. Лиза носила мешковатую одежду, чтобы скрыть неидеальность своей фигуры; заплетала два пышных хвоста, чтобы спрятать торчащие уши, как у обезьянки; туго завязывала голубую повязку над носом, чтобы никто не увидел её глаза, которых она сама боится по неведомым причинам – и Нидж, из какой-то, что ли, солидарности, клевала на это несчастье, знакомое каждой женщине, и жалела.

– Так, давай без нюнь тут, – подошла Нидж и присела рядом. – Сегодня ночку тут побудешь, ладно? И завтра мы отправим тебя домой. Не надо реветь только. Сама виновата, Лиз. Сколько раз я тебе говорила, что мы не можем быть твоими друзьями? Из твоей же безопасности, поверь, – она подняла голову Лизы, коснувшись пальцем мокрого подбородка, и представила её глаза на месте пропитанной слезами тряпке.

Но Нидж не знала, что ещё добавить, а глянув на Марка, поняла, что была в этом чувстве не одинока. Марк к Лизе старался относиться нейтрально, насколько мог, зная, что его мнение – не о не ней, а обо всём, в целом – меняется слишком быстро. Его душевная организация менялась из недели в неделю (Нидж звала её "стабильно нестабильной"), и на то были свои причины. Он видел Лизу типичным подростком, когда был флегматиком, травмированной бедняжкой – меланхоликом, забавной девчонкой – сангвиником и законченной занозой в заднице – холериком. А сейчас он будто бы хочет оправдать девчонку, чего совсем не поняла Нидж, считав его неизменяемое лицо за истинную эмоцию. Он хотел защитить её, сделать так, чтобы шалость сошла ей с рук. В отличие от Нидж, он хочет простить то, что типичный подросток от тоски и одиночества увязался за парой неподходящих попутчиков и в их же номере напился при удобном случае, ведь это, думает Флегматик, абсолютно нормально.

Теперь, словно смутившись, он переключается на сектанта. Берёт его за воротник футболки, заставляет встать, натягивая, и прижимает к стене – и всё так быстро, что Нидж не успевает в очередной раз вздохнуть, а Лиза хлюпнуть. Сказать Марку, естественно, было нечего. Толстяк продолжал корчить злостную рожу и, опережая Нидж, завизжал:

– И чего же ты смотришь на меня, киборг? Горгулья металлическая. Да, ведь правду говорил Владыка, чистейшую правду! Нет в запрограммированных глазах всей той души, наполненной в человеческом и только человеческом теле. Жалко мне вас, очень жалко...

Конечно, лицо Марка не способно отразить что-либо: ни радости, ни горя. Но на самом деле, понять, улыбается ли он в душе или тоскует, очень просто. Стоит лишь прислушаться к тому, что творится внутри его тела. Чем медленнее звучат механизмы в его, тем он грустнее. Но сейчас – внутренности Марка гудят, как турбина самолёта.

– Помнишь, ты любила нашу игру? – обратившись к Нидж, спросил Марк.

– Какую?

– Ты забыла? – будто бы обиделся он. – «Плохой дозорный, хороший дозорный».

– А... Ага, и что?

– Сегодня ты – «хороший дозорный», – и Марк шутливо прокашлялся. – Коллега, покажите подозреваемому то, что мы раскопали в спрятанных им журналах.

Нидж покорно и очень недовольно раскрыла журнальчик перед лицом сектанта, на той странице, где была реклама грядущего концерта группы «Резиновый коршун», подчёркнутая дата мероприятия и обведённый в кружочек прыгающий человек с микрофоном под активной пиротехникой и с поддержкой тысяч поднятых рук. От человека шла стрелочка, а от стрелочки шло слово: «Другой!»

– Что это всё значит? – холодно спросил Марк и растёр пальцы друг от друга, держа руки домиком.

– Солист группы «Резиновый коршун», но нам нужен совсем другой, – словно каясь, говорит сектант очень честно. – У этой группы часто меняются солисты.

– И что, его фотографий не нашлось?

– Он на других журналах.

– Зачем вам нужен этот человек?

– Он – предатель! – воскликнул сектант с ненавистью. – Тупой, до безумия тупой предатель! Он не понял нас и отрёкся! Словно мы собаки, язык которых не понятен человеку! Как тех же собак он нас и бросил! Наш Владыка... о, Владыка! – скулил сектант. – Вы не поверите, как он страдал. Вы поверьте, просто поверьте мне! Владыка – чудесный человек и очень жертвенный. А когда этот... этот урод ушёл, Владыка заявил, что денег на пропитание катастрофически не хватает, и мы вынуждены вместе пережить это горе и поддержать друг друга в трудную пору.

– Что за трудная пора?

– Я же говорю тебе, говорю! Денег на еду стало не хватать! Его лакей Мартин часто сообщал нам о том, что Владыка не сможет выходить в свет какое-то время, потому что страшно болен. От того, что ради каждого кусочка хлеба для нас он лишает себя собственной еды и денег!

Ёжу было понятно, что «Владыка» был простым аферистом, но Марка с Нидж поражало, до чего творческий преступник им попался. Много в мире примеров, когда творческий человек, от непринятия обществом, всю свою креативность вкладывал в разрушение человеческих жизней и сочинение ужаснейших теорий, которые позже применялись на практике. Пророк Посейдон был из числа таких людей. Чем больше Марк с Нидж погружались в этот абсурд, тем красочнее вырисовывался психологический портрет «Владыки», а там и до настоящего будет недалеко! В общем, Марк себе представил вот что: несчастный и одинокий человек, скорее всего, до сорока лет, не имеющий за всю жизнь серьёзных романтических и крепких дружеских отношений, создаёт собственную реальность в попытках убежать от настоящей; и по сути, человек этот делает всё то же самое, что все остальные люди вокруг, когда проваливаются в соцсети на выходные, но сделал это радикально, с молитвами и жертвоприношениями, с собственной философией, направленной на свободу и отказ от гаджетов – короче говоря, создал инверсию современной человеческой жизни. «Так-то, Пророк Посейдон, я вас раскусил!», воспевал Марк самому себе и вслух только гудел.

– А билетиков на концерт нет у тебя? – спросил Марк.

– В журнале найдёшь.

– Эх, скучно с тобой... – Марк растёр пальцы ещё раз и коснулся груди сектанта, и его тут же ошпарило зарядом тока. – Не получается у меня в таком состоянии быть пугающим.

– Э, э, э! – подбежала Нидж, обхватив Марка за плечи. – Так, я люблю твои перепады настроения, но давай... не при ребёнке, а?

– Ага...

Ночь для Сектанта выдалась безумной. В окружении тех, кто на представителей сомнительной шайки, неугодной властям, походят куда сильнее, чем он сам. Металлическое создание, которое смотрит на Сектанта не потому, что наблюдает, а потому что глаз сомкнуть попросту не способно. Странная девчонка, лишившая себя способности видеть мир по личным причинам. И девушка, которая, может, и выглядит самой нормальной, но куда-то уходит по ночам...

5

Впервые в жизни алкоголь для Нидж наливал мужчина, но это был не официант и не мальчик лёгкого поведения. Элегантный бокал, перенявший цвет мраморного стола, медленно наполнялся джином. Голые колени Нидж впиваются в продавленный матрас, и она с навязчивым чувством заинтересованности, лыбясь как девчонка, натягивала широкую мужскую футболку, старясь накрыть ей бёдра. Что странно, но уже сидя в одних трусах, пускай и прикрытых полами его футболки, Нидж не снимала носков. Ещё страннее то, что между ними не было интима, притом с виду странным это считала только Нидж. Нет, сейчас он точно подойдёт, обхватит мою шею и повалит на спину – но нет. Он подошёл, подал бокал с напитком, и они чокнулись, хотя сами не знали, за что пьют. Наверное, за знакомство...

– Извини за грубость, – начала Нидж, – но откуда у повара такая квартира?

– Я владею той забегаловкой. Отсюда и информация о всех клиентах.

– Ты это к чему? Мы ж случайно встретились.

– Думаешь?

Нидж насторожилась и, хоть и повернула к нему голову, на деле стала бегать глазами по помещению и параноидально искать всевозможные пути отступления. Она зачем-то поёрзала на бархатистом диване, который для уюта был чересчур новым, и посмотрела наверх. Её ослепила неоновая лампа в форме бублика, зафиксированная тремя канатиками, которая маятником плыла по комнате и оставляла за собой круги белого света. В выточенных из графита стенах она будто бы могла разглядеть своё искажённое отражение.

– Я шучу. Но если ты не дашь мне свой номер сегодня, знай, что я легко могу его найти.

– Я сижу у тебя дома в трусах и твоей футболке, так что вряд ли у меня есть выбор, – качнула Нидж головой и между делом завязала волосы в хвост.

– Хм-м-м... А какого выбора у тебя ещё сегодня нет? – спросил он и стал медленно подкрадываться.

– Не-е-е, этот у меня как раз есть, – улыбнулась Нидж, хотя, честно говоря, слегка огорчилась, вдавила стопу ему в грудь и, медленно разгибая ногу, возвращала дистанцию.

Пользуясь моментом, он рывком стянул носок с этой же ноги, а Нидж охнула и спрятала ногу, но после рассмеялась, сняла носок со второй ноги и бросила ему лицо. Удивительно, но, сколько бы Нидж в него не вглядывалась, ей не становилось страшнее. Даже наоборот, с каждой новой деталью, которую она в нём замечала, будь то родинка на щеке, до невозможного длинные пальцы или странная бородка, окружение казалось ей всё безопаснее. У него были широкие плечи, и к огромному счастью Нидж, гораздо шире её плеч. Да и в целом, он был совсем не обделён фактурой, имея и фигуру, как у древней статуи, и лицо с глубокими ямами, и тёмными кучерявыми волосами, которые под приглушённым светом словно водянистые.

– Почему тебя называют Кожаным Полом? – спросила Нидж, досмеявшись.

– Меня по паспорту так зовут, – обиделся он.

– Кожаный?

– Ха-ха-ха! Поверила?

– Нет.

Пол заметно приуныл, но когда вспомнил, что Нидж уже смеялась до этого момента, посчитал, что одна глупая шутка ничего не испортит. Нидж, напротив, он нравился всё сильнее, потому что в этой глупости и было то настоящее, чего она не могла найти ни в одном человеке. Разговаривая, вот так, с человеком с глазу на глаз, ей самой смешно становилось от того, что единственный, кому она до сего момента доверяла, – робот. Тогда-то, замечая эту неуклюжесть, ощущая резкий запах мужской кожи, она поняла, почему Пола называют именно так. Их связывало ещё то, что оба были скрытны и многого о себе не рассказывали. Но если Нидж считала свои секреты попросту неважными, то аккуратность Пола была единственным фактором, из-за которого у неё не получалось всецело расслабиться. Допустим, она не понимала, почему с самого момента их знакомства у Пола на шее завязана бандана. Ведь, войдя в квартиру, он разделся до самых трусов и переоделся в глянцевую пижаму, но бандану оставил. И почему его коллега-дружок на имплантированных паучьих лапах так подозрительно смотрел на неё, когда Пол подошёл познакомиться? Признаться, Нидж ждала, когда Пол подойдёт, ещё в тот момент, когда они первый раз пересеклись взглядами, и наблюдала за ними с самого начала. В очередной раз Нидж пробрала паранойя, и с обоснованными подозрениями о том, что Пол что-то скрывает, мешалась банальная человеческая неуверенность: «Может, его друг отговаривал знакомиться, потому что я недостаточно красивая?»

– Почему ты платок не снимаешь? – решилась спросить Нидж.

– А почему ты футболку не снимаешь? – быстро перехватил Пол и подразнил её кончиком языка, скользнувшим по нижней губе.

На то она ничего ответить не могла. Громко цыкнув, Нидж встала и слабенькими шажочками добрела до вешалки, достала пачку сигарет и, показав ему, кивком как бы спросила разрешения. Пол разрешил и сделал глоток джина.

– А я смотрю, тебя тянет к саморазрушению, – протянул Пол, прислушиваясь к треску выдыхающейся сигареты. – Ты кури, кури, я не возражаю. Но должен тебя предупредить. Это твоя последняя сигарета.

Нидж почувствовала, как запахло топлёным молоком, и в запахе этом она находила всё то, что так хотела от жизни. Всё то время, как она без передышек курила, отбросив процесс куда-то на задний план, Нидж с закрытыми глазами представляла комнату с приглушённым светом и тем самым запахом. Представляла одного единственного человека – не существо, не особь, а мужчину, – с которым ей будет хорошо, как ни с кем другим. С которым приятно разделить не одну постель, но и целую жизнь. Этот мужчина был крепкого телосложения, но не особо высок, с добрым овальным лицом и распущенными до плеч волосами – именно так выглядел Пол, но воображала она совсем не его. Когда она закончила, ей захотелось проблеваться от горечи во рту, и только запершись в ванной, с честной неприязнью смотря в зеркало, Нидж поняла, кого вспоминала всё это время. Вернувшись как из ванной, так и из мира грёз, она сама вогнала себя в тоску от того, что свет здесь не приглушён. Пространство к её возвращению залило гламурными цветами. Нидж сама не понимала, делают ли эти цвета всё происходящее – под «происходящим» она думала о своей жизни, как таковой – менее грязным, или только сильнее опошляют.

– Тебе не нравятся курящие женщины? – спросила Нидж. – Вполне объяснимо. Мужчины любят «чистеньких».

– Дело не в сигаретах. Я не люблю огонь.

– А причём тогда?..

– Что? – развеселился Пол, став корчить из себя дурачка.

– Саморазрушение, – Нидж сама не поняла, как позволила себе нахмуриться.

На диван ей возвращаться не хотелось. Она оставалась у стены и пообещала себе там оставаться до тех пор, пока не услышит от Пола настоящих ответов, а не огрызков личных убеждений.

– Я говорил не о курении, а о тебе, – пояснил Пол. – Мы познакомились с тобой не в самом приличном месте. Такие места... они разрушают душу человека.

До того опьянела Нидж от пары бокалов джина, что полностью доверилась мнению Пола и сама поверила в его слова. Ей стало грустно, а ведь всем известно, что мешать тоску с алкоголем для здоровья куда опаснее, чем напитки разной крепости. Перво-наперво она пошатнулась и рухнула на колени после двух кривых шажков. Пол подхватил её, но Нидж это не спасло, и, проехавшись по ковру ничтожный сантиметр, она стёрла колени в кровь. Щёки её обвисли, покраснев, губы надулись, глаза заплыли, и, медленно увядая, тело её медленно ползло вниз, и в конце концов голова Нидж оказалась на плече Пола. Сразу осознав положение вещей, она не стала противиться и даже дала ему погладить себя по волосам.

Вспоминая момент знакомства, Нидж тревожилась от того факта, что первая обратила на Пола внимание. Её банальная женская фантазия – быть первой замеченной привлекательным парнем – рассыпалась в прах с того самого момента, как она посмотрела на него, теснящегося среди сотен танцующих тел. Под меняющимися цветами стробоскопа, Пол не менялся вовсе; он оставался собой, жил в моменте, отдавая себя каждой вспышке гадкого прибора, и именно в той тесноте он был по-настоящему свободен. Только Пол ответил взаимностью на её взгляд, как тут же исчез. В те минуты с испарения Пола, для Нидж наступил второй этап стыда, потому что глаза её сами начали искать, а она этому противилась и старалась забыться во внимании десятков других мужчин. То есть, не мужчин, а особей, существ, тварей, туш – так она их называла. И как-то сами по себе глаза бегать перестали, а Нидж с головой окунулась в свою персональную свободу. Грубые руки сущности позади, впившейся в её бока, по ощущениям оставили синяки, но в эту секунду Нидж боли не чувствовала и, взмахнув волосами, повернулась передом и затанцевала в такт. В ту же секунду её увёл другой и повёл себя ещё грубее, что Нидж, честно говоря, только понравилось. Особь вцепилась ей в талию, потом жадно заводила руками по груди, а потом также поступила и со всем телом, оставляя на нём полосы от каждого неаккуратного движения пальцами. Нидж почему-то поддавалась и выгибалась сильнее, открывая неизведанные куски своего тела. На этом танцполе она жила ради них, ради этих похотливых созданий и их взглядов, жаждущих заполучить её как можно больше. Они делят её и сражаются, как дикари за кусок мяса. А она кайфует и извивается, как только может, лишь бы одну лишнюю секунду увидеть эти свирепые глаза. Тут её одёрнул ещё один и им оказался Пол. Глаза его были также полны жажды, но было в них что-то, что отличалось от простой животной страсти. Больше Нидж никто не уводил, но причины она не помнила: то ли Пол не позволял, то ли ей уже не хотелось. Тогда же они и покинули то место и, оставив друга Пола одного, с детским смехом запрыгнули в пустой автобус, последний по расписанию. Там они даже не разговаривали, но много хихикали, разлёгшись на сидениях автобуса друг на друге. Нидж лежала на его груди, обвитая крупными руками, и (предварительно дав себе отчёт о том, что следующий поступок обернётся ей третьим этапом стыда) в один момент изогнулась в спине, обхватила его шею и поцеловала. До поцелуя они не посвятили друг другу ни единого слова.