Когда в Лондоне шёл дождь

Глава III. Parlami di te

Марино

Керосиновая лампа слабо освещает тесную кухню. В её свете кружится мелкая пыль и медленно оседает на стол. На полке теснится разномастная посуда, а из угла тянет сыростью и подмокшей штукатуркой. Передо мной чашка тёплого чая — пар поднимается и тает в полумраке. Мокрая рубашка всё ещё холодит и мерзко липнет к рёбрам. Пальцы стискивают колени, унимая дрожь. Хозяйка квартиры, Маргарет, — её имя я выхватил из перепалки в коридоре — стоит в углу, привалившись спиной к стене и скрестив руки на груди. Уже пятую минуту она не сводит с меня глаз, и молчание её страшнее кладбищенского. Рядом, на шатком стуле, сидит Луиза — эта представилась сама, когда впускала меня.

— С-спасибо, что решили меня приютить… — выдавливаю я, стуча зубами и стараясь не сгибаться под взглядом Маргарет. Она резко выдыхает через нос, как бык при виде красной тряпки. Реакцию, впрочем, понять можно. Наверное…

— Угу… — тянет она, не отрывая от меня глаз. — Лучше Беатрис благодари. Не будь у неё доброго сердца — не сидеть бы тебе на моей кухне…

Беатрис. Единственная, от кого здесь веет теплом. Она сидит на другом конце стола и глядит вниз, разглядывая свои ноги. Стоило Маргарет её упомянуть, как на щеках этой тихони проступил слабый румянец. Видно, робеет от внимания или просто слишком застенчива. В наступившей тишине Беатрис вздыхает и обхватывает кружку ладонями. Большой палец скользит по краю, медленно гладит его — будто боится сделать чашке больно. От этого почти детского жеста мои губы сами трогает улыбка. Позволяю себе рассмотреть её и слегка стыжусь собственных мыслей. Она и вправду мила: невысокая, с длинными каштановыми волосами и янтарными глазами, что слабо светятся на просвет. А веснушки на переносице — это уже совсем по-детски трогательно.

Я слегка подаюсь в её сторону, пытаясь поймать взгляд.

— Grazie… (Спасибо вам…) — шепчу по-итальянски, добавляя в голос нежности. — Sei una ragazza molto gentile… A differenza di altre donne sospettose… (Вы очень добрая девушка… В отличие от иных подозрительных особ…)

От последних слов с её губ срывается лёгкий смешок. Беатрис прикрывает рот ладошкой, пряча растущую улыбку. А в груди у меня приятно ёкает — сразу от двух вещей. Во-первых, я, кажется, всё ещё обаятелен и мил, каким был всегда. Во-вторых, я сумел её рассмешить. И это — самое приятное за весь вечер.

— Lei sa essere gentile, credimi… (Она умеет быть доброй, поверьте…) — тихо отвечает Беатрис.

Маргарет заметно ёжится. Взгляд её жжёт мне затылок всё сильнее, зубы скрипят — так крепко она их стиснула. Выпрямившись, как статуя, она отлипает от стойки и делает шаг к нашему столу.

— Что он сказал? Бетси, что этот итальянец сказал?! — голос её резчает, наливается раздражением. Беатрис пытается стереть с лица улыбку, но её остатки всё ещё дрожат в уголках губ. Сглотнув ком, она снова опускает глаза себе под ноги.

— Н-ничего! — выпаливает она на полтона выше. — Он сказал, что ты… очень гостеприимная…

Верится в это слабо — на месте Маргарет я бы и прогнозу погоды из уст Беатрис не поверил, — но, как ни странно, хозяйка не допытывается. Она шагает к стулу, где уже спит Луиза, и кладёт руку ей на плечо. От неожиданного прикосновения сонное тело вздрагивает. Заправив за ухо выбившуюся кудрявую прядь, Луиза пытается вступить в разговор так, будто участвовала в нём с самого начала.

— Так вы… из Рима?.. — сладко зевая между словами, спрашивает она. — А в Лондон-то зачем приехали?..

— Я… искать новое место. Подальше от моя семья… — выдавливаю я, лавируя между правдой и нежеланием выкладывать всю историю. Скажи я сейчас всё как есть — и вот он, обратный билет на улицу, что тонет в ливне. — Сильная ссора. Я не хотеть больше их видеть…

На последнем слове мы встречаемся с Маргарет взглядами. Её глубокие зелёные глаза смотрят прямо в мои. Она будто читает меня вдоль и поперёк, выискивая ложь или второе дно. Но, поджав губы и цокнув языком, лишь устало вздыхает.

— Ладно, Луиза… — говорит она, не отрывая от меня взгляда. — Пойдём-ка спать… Нам завтра в колледж. А этих оставим здесь… Не вижу ничего дурного в мокром парнишке… Но, если что, я рядом… — Последние слова Маргарет цедит сквозь зубы. Луиза лениво поднимается, чуть не опрокинув стул, и, взяв хозяйку под руку, бредёт прочь, бормоча что-то про «зачёт» и «недописанные лекции».

Дверь за ними медленно затворяется под стон ржавых петель. На кухне остаёмся только я и Беатрис. Её взгляд прикован к щели, что осталась после ухода подруг. Дыхания девушки не слышно — будто она нарочно затаила его, вслушиваясь. Я и сам не замечаю, как навостряю уши и начинаю дышать глубже. И, поверьте, здесь на удивление… тихо. Слышно, как поскрипывают половицы этажом выше, как стучат капли о наличники, как за стеной шаркают шаги и глухо переговариваются двое — Маргарет с Луизой уходят в спальню. Скрипят кровати, и я невольно выдыхаю. Напряжённая была беседа.

Перевожу взгляд на Беатрис — и она тут же вскакивает со стула. Едва не падая на колени перед кухонной тумбой, распахивает дверцы и принимается что-то там двигать. Руки её разгребают завалы кастрюль, консервов и прочей утвари. Я склоняю голову набок, пытаясь понять, что она ищет, но без толку. Тихое звяканье посуды кажется сейчас громче выстрела над ухом.

— Куда она их спрятала?.. Всегда же здесь лежали… — бубнит она себе под нос, зарываясь глубже. — Неужели… А, вот!..

Подавшись назад, Беатрис достаёт и протягивает мне… сложенную стопку полотенец. Больших и маленьких, из тех, что для бани да купели. Махровая ткань ложится на стол рядом со мной. Мои пальцы неуверенно берутся за верхний край, будто спрашивая дозволения.

— Прошу, это вам, — шепчет Беатрис, снова садясь напротив. — Простите, что не предложила раньше… Это вещи Маргарет, а она не любит давать своё незнакомцам…

Руки тонут в сухом тепле ткани. Волосы из мокрых становятся просто влажными. Осторожно промокаю лицо и предплечья, невольно вздрагивая. Бросив сырое полотенце на спинку стула, беру другое, побольше, и набрасываю на плечи, расправляя их.

— Спасибо вам… — тихо говорю я, хотя это лишь малая доля моей благодарности. Беатрис молча кивает и чуть крепче сжимает кружку. Сухие губы её приоткрываются, словно не решаясь издать звук.

— М-Марино… — окликает она. — В-вы… не расскажете о себе?.. Почему вы сбежали от семьи?.. Я-я пойму, если вы устали!

«Почему вы сбежали от семьи? Расскажите о себе». Вот уж вопросы, на которые мне не хочется отвечать никому. Но промолчи я сейчас — и Беатрис заподозрит неладное, учует ложь. Обхватываю кружку с остывшим чаем, подношу к губам и делаю глоток.

— Семья… — тяжело вздыхаю я. — Они хотеть воспитать во мне старые взгляды. Чтобы я делал те же ошибка, что и они…

Перед глазами в который раз встаёт мой последний громкий визит к отцу. Тот день будто вчера, хотя минуло уже трое суток. Помню, как он сидел в кожаном кресле, скрестив руки. Кабинет тонул в табачном дыму и запахе старой кожи, а за окном звенел жаркий римский полдень. В зубах дымилась трубка, в глазах стыла злость, от которой кровь леденела в жилах. Каждое его слово было отчеканено и грубо вбито в моё самолюбие. Он хотел сделать меня частью своего мира — того самого жёсткого мира, в котором вырос когда-то сам. Но после последнего его крика моё терпение лопнуло. Я осыпал его отборной бранью, бросил, что не вернусь никогда, и убежал, не оборачиваясь на угрозы. Никогда туда не вернусь.

— Ненавижу их… — скриплю зубами, сжимая кружку так, что ноют костяшки. — Глупые утки…

На последнем слове я отрываю взгляд от стола и поднимаю его к Бетси. Она с интересом слушает мою скупую, сухую ненависть, а потом… улыбается? Что смешного в моей истории? Или улыбку вызвало что-то другое?

— Утки?.. — недоумённо переспрашивает она. — В-вы… — Беатрис поджимает тонкие губы и улыбается всё шире, силясь сдержать смех. Что я такого сказал? — М-Марино, вы, может быть, хотели сказать «глупые ублюдки», а не «глупые утки»?

Плечи девушки задёргались в тихом, почти беззвучном смехе. Моя нелепая оговорка всё-таки рассмешила её — пусть и не так звонко, как хотелось бы. В уголках глаз Беатрис заблестела влага, улыбка растянулась до ушей. Я и не замечаю, как сам робко ухмыляюсь.

— У меня плохо с английский… — оправдываюсь я, стараясь не покраснеть.

— Ничего, всё хорошо… Я вас прекрасно понимаю, — отвечает она, смахивая с левого глаза слезинку смеха. — Мой итальянский тоже не так хорош, как хотелось бы.

— Вы изучать иностранные языки? — заговариваю я, чтобы поддержать беседу. — Зачем это?

— Н-ну… — тянет Беатрис, отводя глаза. По шее ползёт краснота, прямо-таки кричащая о смущении. — Я учусь в колледже на лингвиста… Э-это просто интересно. Некоторые языки так красиво звучат…

— Вы покраснели, — замечаю я, закидывая ногу на ногу. — Не любить говорить о себе?

— Просто не привыкла, — с печальным вздохом отвечает она. Взгляд её делается меланхоличным, и я почти жалею, что задал этот, возможно, слишком личный вопрос. Беатрис перебирает большими пальцами и снова поднимает на меня глаза. — Марино, а вы… что станете делать, когда настанет утро?..

В словах сквозит какая-то робкая надежда — будто моё исчезновение поутру её огорчит.

— Пойти искать свой дом, — я стараюсь развеять тучи, что собираются над нашими головами. — Исчезну, как тьма на рассвете… Найти тёплый и дешёвый угол, поступить в художественную академию… Я, может быть, хотеть погостить у вас подольше…

— Но Маргарет такого не одобрит, — понимающе заканчивает Беатрис. — Тогда… желаю вам удачи.

На её лице расцветает подобие улыбки. И, честно сказать, мне самому немного грустно от того, что встреча наша мимолётна. Не будь дождя да возможности сойти с поезда чуть раньше — я оказался бы совсем в другом месте. Хотя чем плохо и нынешнее — вопрос открытый.

— Беатрис, вы… — начинаю я, замявшись перед вопросом. — Вы позволить задать один вопрос?..

— Конечно, — отвечает она, откидывая голову к стене и скрещивая руки на груди. — Что вам интересно?

— Почему в такой плохой день… вы не дома, а у ваш друзья? — последние слова вводят её в… не знаю, как описать это состояние. Беатрис резко распахивает глаза и сглатывает большой ком — это видно по движению горла.

— В-в какой-то степени, Марино, наши судьбы схожи… — с кривой усмешкой отвечает она. — Семья долго меня мучила… Я была… н-нежеланным ртом в доме.

Слова «нежеланный рот в доме» сдавили мне и желудок, и горло. Пусть я и не знал отцовской нежности — старик старался как мог, — но не быть даже в планах собственной родни, знать, что ты лишний… это жутко и несправедливо. Виноват тут кто угодно, только не Беатрис.

— Простите, что задать этот вопрос… — извиняюсь я, боясь поднять на неё глаза.

— В-всё хорошо! Правда… — отвечает она, но в голосе дрожат подступающие слёзы. Скатиться по щекам она им не даёт — но старая рана снова открылась и заныла.

Остаток ночи мы провели молча, за чаем. Беатрис под тиканье часов привалилась к стене и прикрыла глаза, а я всё не мог сомкнуть век от её слов о нежеланном ребёнке. Что-то оборвалось у меня внутри. Чувство вины не давало уснуть, сердце медленно, но гулко стучало где-то в горле. Когда за окном забрезжили первые лучи, я постарался вести себя тихо, как мышь: отодвинулся от стола, подхватил чемодан и неслышно вышел, оставив после себя лишь пару строк, наспех набросанных на бумаге и подсунутых Беатрис под нос.

«Спасибо, что приютили меня. Безмерно благодарен за гостеприимство и славный разговор. Держу слово и ухожу с первыми лучами. Не печальтесь о семье — они просто не заслуживают такой прелестной дочери, как вы. Ваш одноразовый друг, М. Боргезе.»

Глава IV. Дела житейские

Беатрис

Мне снился… поистине чудесный сон. Такой сладостный и тёплый, что не хотелось открывать глаза. Вот я стою посреди незнакомой площади. Вокруг — множество юных лиц; все улыбаются и машут мне. Солнце высоко в небе, редкие белые облака огибают его, не роняя теней. Вдруг ко мне подходят люди и устремляют взгляды куда-то мне за спину.

На что они смотрят? Я оборачиваюсь с лёгкой опаской — и передо мной вырастает огромное здание. Не просто дом, а настоящий венец зодчества. Широкое, в два этажа, оно похоже на старый дворец: стены держат резные колонны, каждое окно в обрамлении, крышу венчает затейливый орнамент. А на фасаде — человек. Он стоит в колеснице, которую влекут морские твари.

И вот у самых моих босых ног возникает… фонтан! Мраморные скучные изваяния во дворе отца, которые он тоже звал фонтанами, я видела не раз — но этот был иным, живым. По невысоким скалам струилась вода и собиралась в маленьком рукотворном озере. Звонкое журчание ласкало слух, дыхание само замирало — так отрадно было смотреть.

А отступив на шаг, я понимаю, на что смотрю. Да это же великий фонтан Треви! Я видела его на гравюрах в учебниках и старых архивах нашего колледжа! И фигура в колеснице — вовсе не случайная статуя, а сам Нептун, и колесница его — в виде морской раковины…

— Беатрис! — ну конечно. Всё хорошее вечно обрывает голос Маргарет, что появляется не вовремя.

Я лениво разлепляю веки и озираюсь. Та же кухня, та же чашка остывшего чая. Ничего не изменилось… кроме трепета внутри. Я сбежала, я свободна. Нет больше вечного страха перед братом, нет отцовской тирании, нет сестринского гнёта. Всё, что когда-то носило клеймо «семья», кануло в воду.

Улыбка сама растекается по лицу. Без всякой причины — просто хочется улыбнуться новому дню и туманной, но солнечной погоде. Маргарет уже на ногах, руки в боки. На ней фиолетовая ночная сорочка с бахромой по подолу.

— Доброе утро, беглянка, — с незлой усмешкой говорит она, дрогнув уголком губ. — Какие планы на сегодня?

В голове роятся мысли. Можно сходить одной на рынок, поискать работу, восстановиться в колледже. Но сейчас всё это кажется второстепенным.

— А где… Марино? — неожиданно для себя спрашиваю я.

— Этот кудрявый? Мне-то почём знать, — отрезает Маргарет, перекладывая руки с боков на грудь. — Проснулась — а его и чемодана нет. Ну и ладно. Невелика потеря. Только записку и оставил, да мокрые полотенца на стуле…

— Уже нет?.. — с досадой переспрашиваю я. — А что за записка?

Маргарет кивает на стол. Сперва я не замечаю ничего, кроме собственной тени да кружки, — но под её дном белеет уголок бумаги. Потянув за него, вправду достаю слегка помятую записку. Слова набросаны так резко и размашисто, будто он писал второпях. Читаю раз, другой — и выдыхаю. Нет, не с облегчением. Ироничная подпись «одноразовый друг» словно ставит крест: больше мы вряд ли увидимся.

— Ты расстроена? — удивлённо спрашивает Маргарет.

— Немного, — пожимаю плечами и дважды складываю бумажку пополам. — Всё-таки… он был интересным собеседником. Есть лёгкая грустинка.

Маргарет лишь фыркает и машет рукой — мол, не такой уж он и интересный. Она подходит к плите и принимается искать что-то на верхних полках, а я сжимаю сложенный клочок и перебираю в уме, что надо сегодня успеть.

— Ты сегодня, если что, без завтрака, — вдруг бросает она.

— Что? Почему?! — я обиженно надуваю нижнюю губу.

— Потому что нечего раздавать всяким проходимцам мои вещи! — Маргарет резко хлопает дверцей антресолей и оборачивается ко мне. — Кто вчера всю кухню разворотил?! Да ещё нашими полотенцами дала ему утереться!

Довод весомый. Я и правда забыла сложить разбросанное на место, а Марино, видно, так спешил, что не убрал за собой сырые полотенца — мог бы хоть спрятать. Да и спорить с Маргарет бессмысленно. Незачем: правда на её стороне.

— Прости… Тогда позавтракаю в кофейне. Нельзя же пропускать такую важную часть дня, — криво улыбаюсь я, чтобы разрядить обстановку, и встаю. Маргарет только кивает, повязывает несвежий фартук и берётся стряпать на себя и Луизу.

Выйдя из кухни, ловлю себя в зеркале. Ну нет, в таком виде из дома нельзя. Кудряшки спутались и потускнели, растеряв природный каштановый цвет; блузку и юбку и одеждой-то стыдно назвать — до того они истрепались после вчерашних скачек и падений.

У Маргарет, помнится, я держала пару лишних платьев и рубашек — всё то, чего не могла носить дома, где запреты матери всегда были выше моих желаний. Но теперь матери рядом нет, и надеть что-то ей наперекор кажется до странного заманчивым.

В комнате Маргарет натыкаюсь на спящую Луизу — она свернулась на раскладном диване. Бедняжка. Который год мучается от недосыпа и засыпает буквально на ходу. Однажды задремала прямо на зачёте, перед всей комиссией; хорошо, те сжалились и вывели «удовлетворительно», приняв её состояние за чрезмерное усердие. Хотя на деле она всю ночь перед зачётом грызла ногти и боялась даже открыть учебник.

Распахнув общий шкаф, не спеша перебираю вешалки. Синее платье Луизы в полоску, новый кардиган Маргарет, выторгованный со скидкой… О, моя жёлтая юбка — на одной вешалке с простой белой рубашкой. Ярко и славно, под стать редкому солнечному дню в Лондоне. А сверху накину кардиган Луизы, что висит по соседству, — уверена, она не обидится.

Минут через пять я готова покорять новый день. Наряд пришёлся по вкусу даже Маргарет, когда я вышла показаться. Особенно ей глянулся аккуратный пучок на затылке, что «открывает уши» и «подчёркивает линию подбородка». Гляжусь в зеркало, выискивая огрехи: в сотый раз оглаживаю складку на юбке, снимаю невидимый волосок с плеча, завожу за ухо непослушную прядь… Проходя мимо, Маргарет фыркает и хлопает меня по плечу.

— Вы безупречны, мисс, — с театральной ноткой произносит она. — Ступайте, не то мир так и не узреет вашей красоты.

— Ладно, ладно… иду, — отвечаю с улыбкой и распахиваю дверь квартиры. По ногам тянет прохладой подъезда, а от запаха свежей выпечки за соседней дверью желудок громко бурчит. Прохожу дальше, толкаю подъездную дверь — и в лицо бьёт свежий воздух. Туман ещё цепляется за карнизы, но уже редеет, и с мостовой тянет сыростью, углём и лошадьми — обычным лондонским утром. Солнце ложится на щёки и греет их, а снующая толпа сама увлекает меня за собой. Ступаю под козырёк, притворяю дверь.

— Твою мать… убил бы, знай я, чьих это рук дело! — доносится возмущённый мужской голос.

— Разворотили ящики — инструмент, продукты… И что за шайка уродов это устроила? — вторит другой, посиплее.

Я отрываю взгляд от ступеней под ногами и вижу двоих мужчин в робах — они убирают деревянные ящики и обломки поддонов, бурча себе под нос и проклиная зачинщика беспорядка. В памяти тут же мелькают обрывки вчерашней ночи: моя лошадь влетает в эту самую стену из ящиков. Интересно, где она теперь…

Спустившись на улицу, сворачиваю налево и иду вместе с толпой. Лондон живёт своим чередом: местные мальчишки играют в догонялки с ватагой девчонок, пожилая пара чинит вывеску швейной лавки, что-то бубня под нос, а три барышни у костюмной витрины обсуждают новые рубашки с жабо. Мимо, разбрызгивая лужи, катит двуколка, а из подворотни тянет жареными каштанами и угольным дымом. Мои ноги в кожаных сандалиях отстукивают шаг в такт сердцу. Мне и спокойно, и… чувство погони всё не отпускает. Провожаю глазами случайных прохожих, а взгляд то и дело срывается за спину: подспудный страх увидеть там кого-то из родни идёт за мной по пятам от самого порога подруг.

И пока взгляд мой уходит за очередным прохожим, прямо под нос мне суётся серый козырёк. Сердце обрывается, руки трясутся, — но из-под кепки выглядывает веснушчатое мальчишеское лицо, и я выдыхаю. Передо мной юнец в сером картузе, потрёпанной бежевой рубашке и коричневых клетчатых штанах. Через плечо — тяжёлая сумка с нашивкой крупной газеты «Время», которая разом знает обо всех мелочах, что творятся в Лондоне. Мальчишка протягивает мне газету и улыбается щербатым ртом, в котором недостаёт клыка.

— Красивая тётя, возьмите газету! — говорит он, настойчиво суя мне свёрток.

— Почём свежие новости? — тянусь я к карману сумочки.

— Всего три пенни, — резво отвечает он.

Достаю кошель, вынимаю три монетки по пенни. Мальчонка выхватывает их из ладони и вкладывает взамен свежий свёрток, ещё пахнущий станком и типографией.

— Спасибо, красивая тётя! — прощается он и бежит дальше вприпрыжку, размахивая газетами и выкрикивая: «Свежий выпуск! Не пропустите!» Я улыбаюсь и иду своей дорогой, прижимая свёрток к груди и убирая кошель в сумочку. Почитаю потом.

Кофейня «Туман на рассвете» стоит рядом с моим колледжем и встречает меня звоном колокольчика. Дверь захлопывается за спиной, и в нос тут же ударяет запах свежемолотого кофе и румяной сдобы. За стойкой шипит и посвистывает медный кофейник, по низкому потолку плывёт пар, а в окно сочится жидкое утреннее солнце. Газета ложится на круглый столик под картиной с пшеничным полем и мельницей. Отодвинув деревянный стул с мягким сиденьем, я сажусь и жду официанта. Пока за стойкой решают, кому ко мне подойти, пальцы сами разворачивают газету.

В глаза бросаются кричащие заголовки. На первой полосе — главная сенсация дня: «Породистая белая лошадь найдена на улице у дома 17/5!» Взгляд бежит по строчкам, и сердце сжимается: «Дорогая кобыла учинила беспорядок близ дома 13/2 и своим ходом добрела до набережной, где рухнула со сломанной задней ногой между жилым домом 17/5 и цветочной лавкой. Свидетелей происшествия не установлено.»

— Девушка, — окликает меня официант с блокнотом и карандашом в руке; боже, я и не заметила, как он подошёл. — Я могу вам чем-то помочь?

— Да, мне… — тяну я, силясь на миг забыть о прочитанном. — Мне обычный чёрный кофе. И булочку челси… Две.

Парень кивает и неспешно уходит к кассе передать заказ. Переведя взгляд с него на газету, я откладываю её в сторону. Чёрт, бросила лошадь на произвол судьбы — а она теперь звезда новостей… Да и что мне было с ней делать? Спрятать в переулке, увести к Маргарет? Вздор. Маргарет и кошки-то дома не держит, какая уж лошадь. А в переулке кобыла едва ли достояла бы до утра. И что потом — продать? А ну как кто-нибудь свяжет это происшествие с домом Маргарет? Чёрт, я же так могу их подставить…

От тягостных мыслей меня отвлекает звон фарфора. Я вздрагиваю, когда на столик опускают блюдце с чашкой. Официант мило улыбается и уходит к другим столикам. Отодвинув газету, пододвигаю блюдце ближе. Первый глоток смывает тревогу бодростью. Нет, это не тот безупречный дорогой кофе, что подавали дома, — но именно поэтому чашка кажется особенной и… освобождающей.

После сытного завтрака лезу в кошель и кладу на стол ровно шесть пенни, не больше и не меньше. Сбережения мои не бездонны, а Маргарет, увы, изрядно их проредила. Поднявшись и задвинув стул, я бодрее прежнего иду к выходу. Дверь провожает меня таким же звоном, каким и встретила. Выхожу на улицу и направляюсь к своей сокровищнице знаний — колледжу имени Мартина Бертона, а точнее, его филологическому отделению. Здесь я училась прежде, заводила друзей, делилась с ними переживаниями. Но часть тех разговоров утекла в деканат — там всерьёз обеспокоились домашней тиранией отца, и он, узнав об этом, забрал мои документы, оставив мне «учиться» дома.

Колледж встречает меня толчеёй студентов и гулом голосов. Пахнет мелом, книжной пылью и мокрыми шинелями, а где-то наверху разноголосо гудит лекция. Хоть с полудня прошёл всего час, молодёжь спешит на занятия, кто-то списывает за углом, пока преподаватель отвернулся к настенному расписанию. Ничего не изменилось даже за два года моего отсутствия. Жизнь всё так же шла и кипела.

— Мисс Уинтерборн? — раздаётся слева хрипловатый голос. Обернувшись, я вижу декана нашего факультета. Клаус Шильдер всё ещё в расцвете сил: сюртук сидит на нём так же безупречно, зачёсанные назад волосы тронула седина у корней, а мелкие морщинки делают его лицо только добрее. — Это и вправду вы?

— Господин Клаус! — восторженно окликаю я, подбегая к нему. — Да, это я… Немного изменилась.

— Да вы худы и бледны! Всё ли хорошо? Не хвораете? — с тревогой спрашивает он.

— Нет, что вы, просто… Я хочу вернуться к учёбе, — и брови Клауса Шильдера удивлённо ползут вверх. Он почёсывает затылок и вздыхает.

— Мисс Уинтерборн, это… хорошая новость, но… — голос его стихает, а взгляд уходит в сторону. — Ваш отец забрал документы — значит, придётся оформлять новые. Да и программа ушла вперёд, ваши знания…