Круговорот херни в природе

Глава

Весь мир — театр

Наконец-то пришло время сказать всем правду, которая никому не нужна.

На днях я придумал такую метафору: весь мир — театр, а люди в нём — актёры. Гениально, я считаю. Я - молодец! Очень умные мысли приходят мне в голову порой. Я ж велик... Ну, ладно, ладно! Не я. И не на днях. Но мог бы и я, если б не Шекспир! Он опередил меня всего-то на четыре века, сущие пустяки по сути. По меркам Вселенной. Но, согласитесь, метафора точная. Настолько точная, что иногда становится не по себе. Ведь если присмотреться, каждый из нас действительно играет. С утра до ночи. На работе, дома, с друзьями, с незнакомыми людьми. Мы выдумываем себе роль, заучиваем слова, натягиваем улыбку или хмурим брови — и вперёд, на подмостки. Пьеса бесконечна, антрактов нет, а режиссёр, судя по всему, ушёл в запой ещё до премьеры.

Я часто думаю об этом, когда стою в очереди в магазине или еду в метро. Вот идёт женщина с тяжёлыми сумками. У неё роль — уставшая мать, которая тащит на себе быт. А вон мужик в дорогом костюме — у него роль успешного человека, хотя, возможно, внутри он пуст, как барабан. А вон бабушка с тележкой — она играет пенсионерку, которая воюет с миром за каждую копейку. И все мы смотрим друг на друга и делаем вид, что не замечаем, что это всего лишь игра. А ведь замечаем. Просто молчим. Потому что правила игры не позволяют выходить из образа.

Кому-то достаются главные роли. Таким людям с детства выдают яркие костюмы, звучные реплики и свет софитов. Они — герои-любовники, злодеи, короли. Они привыкают к вниманию. Им аплодируют, их ненавидят, о них сплетничают. Но вот незадача: главные роли отнимают много сил. Ты должен всегда быть на высоте, соответствовать ожиданиям, не показывать слабость. Иначе зритель разочаруется и закидает тебя тухлыми помидорами. А это, знаете ли, противно. Поэтому многие «звёзды» в итоге сгорают. Не выдерживают напряжения. Ведь играть героя — это как тащить на спине мешок с кирпичами, делая вид, что тебе легко. А тебе нужно оправиться и закурить.

А есть те, кто всю жизнь произносит только одну фразу: «Кушать подано». Они — массовка. Их не замечают. Они появляются на сцене на секунду, ставят тарелку и уходят. Никто не запоминает их лица. Никто не спрашивает, как их зовут. Но без них пьеса бы развалилась. Ведь кто-то должен подавать кушать, подметать пол, разносить письма. Эти люди — фундамент театра. Невидимые, но незаменимые. И вот что парадоксально: часто именно они счастливее главных героев. Потому что у них нет бремени славы. Они могут позволить себе быть собой, хотя бы изредка. Или сымитировать звезду, чтобы получить от жизни какие-нибудь плюшки. Опасные люди, доложу я вам.

А кто-то вообще не произносит ни слова. Стоит в самой глубине сцены, в полной темноте, и молчит. Это статисты. Их роль — просто быть. Не мешать, не отсвечивать. Иногда такой человек всю жизнь мечтает сказать хоть слово, но не решается. Или решается, но его никто не слышит. И тогда он привыкает к тишине. И в этой тишине он, может быть, видит и понимает больше, чем все болтуны вместе взятые. При этом статист в твоём театре может быть звездой в своём собственном, но ты об этом никогда не узнаешь, потому что вы служите в разных театрах. Тебя в его театре может вообще не быть. А может в его театре ты труп, которого даже не показывают, а только один раз за весь спектакль упоминают.

Я вот себя отношу, наверное, к тем, кто мечется между лучами софитов и полумраком. Иногда мне хочется выйти вперёд, сказать что-то важное, сорвать аплодисменты. А иногда — забиться в угол, накрыться пледом и делать вид, что меня нет. И то, и другое — игра. Потому что даже одиночество — это роль. Просто очень тихая. Но всегда убийственно страшная и выматывающая, как дорога к счастью.

Свет на сцене распределён несправедливо. Кто-то всю жизнь купается в софитах, даже если не заслужил. Просто так вышло: родился в нужной семье, попал в нужное время, умеет громко говорить. А кто-то талантлив, но стоит в тени. И никто его не видит. Обидно? Конечно. Но тут как в настоящем театре: режиссёр видит всех, но выводит на свет не всех. И мы не знаем, почему. Может, режиссёра нет вовсе. Может, свет включается случайно.

И вот представьте: вы всю жизнь стоите на сцене, но свет не включается. Даже если вы начинаете петь или скакать как сайгак, а может даже и полностью обнажаетесь, чтобы показать все ваши, как вам кажется, прелести, но света нет, полный блэкаут. Всю жизнь блэкаут. И вдруг свет всё же включается! В зале полный аншлаг, вы в свете софитов, все смотрят только на вас и ждут вашего слова, а вы вот только что засыпали себе в рот горсть сухого печенья. Вы пытаетесь его разжевать, но слюны не хватает, печенье намертво прилипло к нёбу и всем остальным частям. И вы не можете произнести не слова, а именно этого от вас и ждут, зал уже встал и стоя аплодирует! Что делать, ведь ваша слава может ускользнуть через секунду?! Ждал этого всю жизнь, но получилось «подохнуть на пороге обетованной земли».

Выход, конечно же, есть! Нужно просто протолкнуть указательным пальцем весть этот печеньковый цемент внутри своего рта. Или наружу, на сцену. И здесь уже два варианта. Первый, вас забудут сразу после того, что вы сделали. Навсегда. И вам уже никогда не выбраться под софиты. Второй ещё хуже. Вас запомнят навсегда как человека, который на сцене лезет себе в рот указательным пальцем. Вы станете мемом в интернете. Вам придётся всю оставшуюся жизнь ходить в тёмных очках. И однажды, расслабившись в какой-нибудь далёкой стране, снимите их, и кто-нибудь рядом сразу произнесёт: «Ой, да это тот самый, который лезет пальцем в рот»!

Вывод прост: печеньки нужно есть маленькими порциями, предварительно приготовив жидкость, которой будешь их запивать, потому что неизвестно когда включатся софиты.

Вообще, главный вопрос: кто автор пьесы? Вот я сижу на сцене, играю свою роль, но текста мне никто не выдал. Я сам его придумываю по ходу. Иногда мне кажется, что есть какой-то сценарист, который прописал всё заранее: встречи, расставания, болезни, удачи. И тогда моя свобода — иллюзия. Я просто марионетка, а кто-то дёргает за ниточки. Но иногда я делаю что-то совершенно неожиданное — например, поворачиваю налево, хотя все планы говорили направо. И понимаю: никакого сценариста нет. Есть только я, сцена и хаос. И тогда мне становится страшно. Потому что если автора нет, то и винить некого. Все мои провалы — только мои. И все мои победы — тоже мои. Это, с одной стороны, свобода, а с другой — тяжкий груз. Прав был Оруэлл: Свобода – это рабство, Рабство – это свобода.

Но самое интересное — это случаи, которые могут случиться, пока ты стоишь на сцене. Ведь театр — это живой организм. Тут возможны любые форс-мажоры. Забыл реплику — и вот ты стоишь с открытым ртом, а зрители хихикают. Или наоборот: сказал что-то не по сценарию, а зал взорвался от смеха, и ты понимаешь, что нашёл своё амплуа. Или вдруг на сцену выбегает пьяный зритель с криком «Я тоже хочу играть!» — и ты не знаешь, то ли дать ему роль, то ли в морду. А бывает, что твой партнёр по сцене внезапно меняется. Был друг — стал враг. Была любовь — стала ненависть. И тебе приходится перестраиваться на ходу, потому что пьеса не останавливается. Шоу маст гоу он!

Играл я как-то роль влюблённого. Всё по канону: цветы, признания, планы на будущее. И вот кульминация — я делаю предложение. А партнёрша вдруг смотрит на меня и говорит: «Ты дурак?» И не по роли говорит, а по-настоящему. Я опешил. Стою, в самом деле, как дурак, и не знаю, что отвечать. Зал смеётся. Кто-то кричит: «Давай, не робей!» А я понимаю, что пьеса пошла не по сценарию. И это, наверное, самое ценное — моменты, когда игра ломается и вылезает настоящая жизнь. Потому что в такие секунды ты понимаешь, что ты не просто актёр. Ты — человек. Живой, настоящий. Но глупый.

Так что весь мир — театр. И мы в нём — актёры. Но вот в чём штука: самые лучшие роли — те, которые не прописаны. Самые честные слова — те, что срываются случайно. А самый настоящий момент — тот, когда ты забываешь, что играешь, и просто живёшь. И, может, в этом и есть смысл: не выучить свою роль, а сыграть её так, чтобы зрители поверили. Импровизировать до конца и навзрыд! Даже если зритель — только ты сам.

И да, кстати, о Шекспире. Он, конечно, молодец. Но если бы он не написал эту фразу, её бы написал я. Или кто-то другой. Потому что эта метафора витает в воздухе. Просто Шекспир успел первым. Ну, или его вдохновили те же самые тараканы в голове, что и его предшественников. Только у него они были умнее. Или они просто занимались нужными, как оказалось, всему миру вещами, потому что у них не было телевизора и интернета.

И! Все, или многие, люди начали себя считать главными героями. Они взаправду думают, что мир крутится вокруг них! Они все – единственные и неповторимые. Это особенно заметно в моей очереди в маршрутку утром. Каждый в этой очереди – самый главный на этой планете. Стоят настолько важные сами из себя, будто они – инструкция к освежителю воздуха. Чем все они отличаются? Ничем. Они просто думают, что главней их нет никого на всём белом свете.

В маршрутке обычно сидят тридцать властителей вселенной. Что мне с этим делать? Я просто закрываю глаза солнцезащитными очками. Я так мимикрирую. Пусть они думают, что я тоже самый главный на планете. Нет, я даже ещё круче. И они, суки, догадываются об этом, поэтому и рассматривают меня. А я в это время играю роль Бога. Получается. Хоть и всё равно мне на них.

А вообще интересно, как мы выбираем свои роли. Ведь нельзя сознательно выбрать роль хулигана или ботаника, должна быть предрасположенность к тому, что ты делаешь. Ты не станешь великим учёным, если у тебя нет мозгов и курил за школой на переменке. Если у тебя нет знаний, выходящих за рамки базовых. Если ты не думал над какой-нибудь теорией, которая мучит людей (учёных) пару-тройку сотен лет. Это вам не стать плохим писателем, коим может быть каждый, в том числе и я. Думается, что роли всё-таки выбирают нас, а не мы их.

Но есть маски. Можно надеть маску и сыграть, как актёр в древнегреческом театре. Кто поймёт, кто догадается? Только люди, которые с тобой идут по жизни бок о бок многие годы, для остальных ты полностью соответствуешь маске. Кто-то удачно надел маску хорошего мальчика. Вот разбил он вазу, но на него никто не подумает, обязательно вместо него влетит другому, а ему всё сойдёт с рук. И будет сходить всегда, за исключением тех трёх отсидок, когда просто не повезло и он попал в камеры наблюдения. А так он всю жизнь будет оставаться хорошим мальчиком.

Масок много. И иногда они действительно прилипают к человеку, так что становятся уже его сущностью. Вот кажется, красивая женщина, соображалка работает, что-то знает. Но дура. Непробиваемая. И никаких слов не понимает. Не понимает даже действий. А ты её любишь. А она тебе в ответ пощёчину. Не физическую, в переносном смысле. А потом ещё одну. И ты отходишь от неё, ибо не фига! А она начинает за тобой следить. И однажды ты понимаешь, что она не только дура, но ей ещё и очень страшно. Она спряталась за маской бесстрашия, чтобы не сойти с ума от страха. Да и любит тебя. Но уже поздно, поезд ушёл. Интересно, а как это – видеть своего любимого человека с другой? Это ведь больно? Но, если ты – дура, да ещё которая всего боится, что тебе терять-то? Просто человека, который был бы навсегда твоим? Разве это потеря? Подумаешь, потеряла человека, которого ждала всю жизнь? И что? Сейчас не чокаясь.

Да, маски нужно уметь вовремя снимать, а то жизнь проживёшь чужую, а своей так и не попробуешь. Выпьем снова за это!

Да, ты играешь свою роль, неважно в какой маске или без таковой, но играешь-то не для себя – ты играешь для зрителей. А кто они? Это все, кто нас окружает. Даже случайный прохожий участвует в зрелище, которое ты устраиваешь. Пусть оно даже скучное. Или трагичное. Все являются зрителями твоего спектакля. Родители, учителя, одноклассники, коллеги. Даже продавщица в винном магазине, которая уже здоровается со мной на улице, потому как я – постоянный клиент. Интересно, что она на самом деле обо мне думает?

И перед всей достопочтенной публикой приходится играть так, чтобы тебя запомнили, если, конечно, хочется, чтобы запомнили. Но большинству хочется. Приходится из кожи вон лезть, чтобы запомнили, чтобы рассказывали о тебе знакомым, чтобы восхищались. Денег чтобы дали наконец!

Иногда на сцене становится темно. Не в смысле аварии, а в переносном. Бывают периоды, когда ты перестаёшь понимать, кто ты, что ты здесь делаешь и куда идти. Это, как если бы режиссёр забыл включить прожектор, и ты стоишь в кромешной тьме, а зрители ждут. Ждут, что ты что-то сделаешь. А ты не видишь даже собственных рук. И тогда начинается паника. Хочется закричать: «Включите свет!» Но кричать бесполезно — техники нет, а режиссёр, как я уже говорил, ушёл в запой.

В такие моменты обычно замираешь и слушаешь. Слушаешь своё дыхание. Стук сердца. Скрип половиц под ногами. И постепенно глаза привыкают к темноте. И начинаешь различать очертания предметов. Сначала смутные, потом более чёткие. И оказывается, что ты не один. Рядом стоят другие актёры. Они тоже молчат и тоже боятся. И это открытие приносит странное облегчение. Потому что страх, разделённый на двоих, становится меньше. А если нас много, то и вовсе исчезает.

У меня был сложный период. Работа не ладилась, отношения разваливались, деньги таяли. Я чувствовал себя актёром, который вышел на сцену, а там — пустой зал. Никто не пришёл. И я стою, как дурак, и не знаю, что делать. Играть для пустоты? А зачем? Но потом я понял: пустой зал — это тоже зритель. Просто он молчит. И если я сыграю хорошо, он, возможно, придёт в следующий раз. И приведёт друзей. Так что я начал играть. Сначала робко, потом более смело. И постепенно зал стал заполняться. Не потому, что я стал лучше играть, а потому, что перестал ждать зрителя и начал играть для себя. Хотя играл-то на самом деле для зрителей. Ради этого всё и затевалось!

Есть люди, которые всю жизнь играют одну и ту же роль. Например, вечный студент. Или вечный холостяк. Или вечная жертва. И это удобно. Не нужно думать, не нужно меняться. Но жизнь — штука динамичная. И если не менять роль, можно застрять в прошлом. Я знал одного человека, который до сорока лет играл роль подающего надежды. Всё ждал, что вот-вот его заметят, оценят, позовут в главные герои. Но его не звали. А он всё ждал. И не заметил, как стал статистом в собственной судьбе.

А есть люди-хамелеоны. Они меняют роли с невероятной скоростью. Утром — строгий начальник, днём — нежный отец, вечером — свой парень в баре. И вот что удивительно: им это удаётся без видимых усилий. Они как будто не играют, а просто переключают каналы. Завидую. Потому что сам так не умею. Я слишком долго вхожу в роль и слишком тяжело выхожу из неё. Иногда после серьёзного разговора я ещё час продолжаю мысленно спорить с воображаемым оппонентом. Это, как если бы актёр после спектакля не мог выйти из образа и ходил по улице, разговаривая сам с собой. Согласитесь, жутковато.

Что за драматург пишет наши реплики? В детстве — родители. Они говорят: «Скажи спасибо», «Поздоровайся с тётей», «Не перебивай старших». И мы повторяем. Потом — школа. Учителя вкладывают нам в уста формулы, правила, цитаты. Потом — институт, работа. И вот ты уже говоришь не своими словами, а заученными штампами. «Доброе утро, как дела?» — «Хорошо, спасибо, а у вас?» — «Отлично, как семья?» И так по кругу. Это удобно. Не нужно думать, что сказать. Но иногда хочется крикнуть: «Да плохо у меня дела! И семья разваливается! И работа опостылела!» Но нельзя. Роль не позволяет. И ты продолжаешь улыбаться и кивать. Потому что так положено. Хотя… то, что семья разваливается… не всегда плохо.

Но иногда слова приходят сами. Вдруг, ни с того ни с сего, ты говоришь что-то такое, что удивляешь сам себя. И окружающие удивляются. И ты понимаешь: вот это было по-настоящему. Это была не роль. Это был ты. И от этого становится легко и страшно одновременно. Легко, потому что ты хоть на секунду сбросил маску. Страшно, потому что за эту секунду тебя могли увидеть настоящего. И не осудить. Или осудить.

Я как-то провёл эксперимент. Перестал играть роль вежливого человека. Не грубил, нет. Просто перестал притворяться, что мне интересны разговоры о погоде. И знаете, что произошло? Люди стали обходить меня стороной. Потому что моя честность ломала их игру. Они не знали, как реагировать на человека, который говорит то, что думает. Это было поучительно. И я понял, что общество держится на общем молчаливом сговоре: мы все притворяемся, и нам так удобно. А если кто-то выходит из игры, он становится изгоем. Поэтому большинство продолжает играть.

Но есть моменты, когда маска спадает. Это смерть близкого, рождение ребёнка, тяжёлая болезнь, внезапная радость. В такие секунды ты забываешь о роли. И становишься собой. Кричишь, плачешь, смеёшься без оглядки. И это, наверное, и есть жизнь. А всё остальное — репетиция.

Так есть ли автор у твоей пьесы? Я думаю, что автор есть, но он не пишет текст заранее. Он пишет его вместе с нами. Как в театре импровизации, когда актёры выходят на сцену без сценария, а режиссёр лишь задаёт тему. И вот мы выходим, и начинается. Кто-то предлагает одну линию, кто-то другую. Возникают конфликты, неожиданные повороты, случайные озарения. И из этого хаоса рождается пьеса. А режиссёр сидит где-то в последнем ряду и молча смотрит. Или не смотрит. Или в запое.

Вторая теория: автор — это мы сами. Каждый из нас — сценарист своей судьбы. Только мы пишем не на бумаге, а в голове. И каждое наше решение — это реплика. Каждый поступок — это мизансцена. И мы же — режиссёры, которые ставят эти сцены. Но вот незадача: мы не знаем финала. И не знаем, что будет через минуту. Потому что наша пьеса пишется в реальном времени. И если мы ошиблись в прошлой сцене, переписать её уже нельзя. Можно только как-то обыграть ошибку. Как актёр, который споткнулся, но сделал вид, что так и задумано. Или вообще спит на лавке перед подъездом, если не в кустах, а все такие мимо проходят и говорят: Вот же какая судьба досталась человеку! Практически «какая интересная у людей жизнь»!

Третья теория: автора нет вообще. И это самая страшная теория. Потому что тогда всё случайно. И наши страдания бессмысленны. И радость бессмысленна. И мы просто молекулы, которые сцепились на мгновение, чтобы потом рассыпаться. Но я в это не верю. Потому что если бы не было автора, то не было бы и такой сложной конструкции, как человеческая душа. А она есть. Я её чувствую. Иногда она болит, иногда поёт. И эта музыка не может быть случайной. Нет, это не музыка! Это всегда – песня! И всегда распевная, как заупокойная молитва. «Степь, да степь кругом», «Ой, мороз, мороз», «Всё идёт по плану».

Я уже говорил про забытую реплику и про то, как партнёр может сломать сцену. Но есть и более жуткие вещи. Например, ты можешь внезапно осознать, что играешь не ту роль. Стоишь на сцене, вокруг декорации, зрители ждут, а ты понимаешь: это не мой театр. И не моя пьеса. И не моя жизнь. И тогда начинается внутренний бунт. Ты хочешь уйти со сцены, но боишься. Ведь там, за кулисами, неизвестность. А вдруг там ещё хуже? И ты остаёшься. И играешь дальше. Но уже без огня. И это самое страшное — жить без огня. И вместо огня ты начинаешь использовать огненную воду. Пипец…

Или, наоборот, ты вдруг находишь свою идеальную роль. Ту, о которой мечтал с детства. И она сама приходит к тебе. И ты примеряешь её, и она сидит как влитая. И ты начинаешь играть с таким удовольствием, что зрители плачут. И ты сам плачешь. И это счастье. Но такое случается редко. И ненадолго. Потому что жизнь не любит, когда актёру слишком хорошо. Она обязательно подстроит какую-нибудь подлянку.

Ещё бывает случай, когда ты понимаешь, что твой партнёр по сцене — не тот, за кого себя выдаёт. Играет роль добряка, а на самом деле — злодей. Или, наоборот. И тогда приходится решать: разоблачить его или продолжать делать вид. Я обычно молчу. Потому что разоблачение чревато скандалом. А скандал — это тоже игра, только грязная. И я не люблю в ней участвовать, хотя… это бывает забавно. Когда человек, который казался тебе ближе всех, вдруг выдаёт что-нибудь этакое от чего всего содрогаются, смотрят на тебя и взаправду думают, что это ты и есть виновник данного нелепого действа. Неприятно. Но! Ты же не дурак, у тебя же есть припасённый козырь, ты его выкладываешь на стол и все… понимают, что были обманутыми напавшим на тебя. Хотя некоторые всё равно остаются на стороне нападавшего. Но это их проблемы. Сейчас их следует помянуть.

А бывает, что ты вдруг забываешь слова. Не свои слова, а те, что говорил годами. Например, «я тебя люблю». И стоишь, как парализованный, и не можешь произнести. А ты уверен, что и правда любишь? Готов? И что внутри вдруг что-то сломалось. А тогда партнёр смотрит на тебя с ужасом, а зрители замирают. И ты понимаешь, что либо ты сейчас что-то придумаешь, либо пьеса закончится. И ты судорожно ищешь замену. Может, сказать «ты мне дорога»? Или «я не могу без тебя»? Но это не то. И ты молчишь. И в этой тишине происходит что-то настоящее. То, что не написано ни в одном сценарии. И это может быть страшно красиво. Но бесполезно. То, о чём ты будешь жалеть всю жизнь. Не сказать ей «я тебя люблю» - большая ошибка, но сказать – ошибка ещё большая. Ведь сказать – взять на себя ответственность на всю оставшуюся жизнь. А тебе это надо? Свобода – это рабство, Рабство – это свобода…

У каждого актёра есть свой выход. Кто-то выходит на сцену эффектно: с дымом, музыкой, светом. А кто-то тихо просачивается из-за кулис и стоит в углу. И то, как мы выходим, определяет нашу роль. Если ты родился в семье актёров, то твой выход уже обеспечен. Тебя выведут за ручку, поставят в центр, скажут: «Играй!» И ты будешь играть, даже если не хочешь. А если ты родился в глухой деревне, то твой выход может вообще не состояться. Ты будешь всю жизнь стоять за кулисами и ждать, когда тебя позовут. Но не позовут. И тогда ты сам делаешь шаг вперёд. Без приглашения. И это уже смелость.

Смелость — это вообще важное качество для актёра. Потому что выйти на сцену без уверенности в успехе — это подвиг. Но мы делаем это каждый день. Просыпаемся, надеваем маску, выходим из дома. И не знаем, что нас ждёт. Может, сегодня будет аншлаг. А может, зал будет пуст. Но мы всё равно играем. Потому что больше нечего делать. Потому что не играть — значит умереть.

И вот я сижу на своей сцене, смотрю в зал и вижу вас. Вы тоже сидите и смотрите на меня. И я не знаю, кто из нас актёр, а кто зритель. Потому что мы все одновременно и те, и другие. И это ещё одна загадка театра. Театр без четвёртой стены. Театр, в котором зеркала вместо кулис. И отражаясь в них, мы видим не себя, а других. И пугаемся. Или смеёмся. Или стесняемся, потому что иногда возникают физиологические потребности, которые нужно отправлять. Хотя и это пользуется спросом.

Весь мир — театр, а люди в нём — актёры. Но Шекспир не сказал, что в этой пьесе нет антракта. Что мы не можем выйти из образа даже тогда, когда очень устали. Что иногда так хочется услышать: «Стоп! Снято!» Но никто не крикнет. Потому что режиссёра нет. Или он глух. Или ему всё равно. Или в запое, что вероятнее. И мы продолжаем играть. До самого финала. До того момента, когда занавес опустится. А он опустится. Обязательно. Только когда — неизвестно. И приходится играть.

Я буду играть свою роль так, как умею. Может хорошо, может плохо. Забывая слова. Импровизируя. Но всегда — по-настоящему. Потому что другого выхода нет. И потому что, может быть, именно в этой игре и есть весь смысл. Не в том, чтобы доиграть до конца, а в том, чтобы каждая сцена была прожита. Даже если она нелепая. Даже если она страшная. Даже если она никому не видна.

Так что выходите на сцену. Свет уже включили. Зрители ждут. И не бойтесь ошибиться. В конце концов, это всего лишь театр. Даже если жизнь.

Ружьё на сцене

Антон Павлович Чехов, благословляя драматургов, подарил миру великий принцип: «Если в первом акте на стене висит ружьё, то в последнем оно должно выстрелить». Его, собственно, поэтому и вешают, чтобы использовать. Логично? Логично. Зачем на сцене предмет, который не работает? Это, как если бы в первом действии на столе лежал пирог, а во втором его никто не съел. Зритель бы возмутился: что за безобразие, зачем пирог? Так и с ружьём. Зритель видит его — и сразу начинает ждать. За диалогами-то он следит, но косит глазом на ружьё. И если в третьем акте ружьё не выстрелит, зритель уходит разочарованным. Потому что его обманули. Не в смысле сюжета, а в смысле обещания.