Шиш вам, а не моя корона!

Он сказал это буднично, как о погоде.

Он намекал, что Хуана из строгой семьи. Дочь Фердинанда и Изабеллы — великой властительницы, она была воспитана в католической строгости.

И столкнувшись с роскошью бургундского двора, с его передовыми взглядами и вольным обращением, опешила. Замкнулась в себе, когда поняла, что муж — ходок налево.

И во мне что-то щёлкнуло.

Не моё. Её. Королевское.

То, что спало глубоко в костях этого молодого, сильного тела. То, что заставляло королеву Кастилии швырять подсвечники в любовниц мужа и кусать подушки до крови.

— Не трогай меня, раз я тебе противна! — сказала я. — Я не безумна, а ты дурак, раз не видишь этого!

Чётко. Холодно. Так, как говорят с провинившимся санитаром в родзале.

Филипп удивился. Приподнял бровь — выщипанную, модную, бургундскую.

— О, у нас сегодня новое представление? — он провёл пальцем по моей ключице, и я дёрнулась, как от ожога. — Не ломайся, Хуана. Я знаю, ты ждала. Ты всегда ждёшь. Считаешь шаги до моей спальни. И минуты, пока я приду к тебе. Тебе сегодня повезло, жена!

Я толкнула его в грудь.

Это было слабо. Тело Хуаны не знало, как бьют по-настоящему, потому что хотело иного. Но сам жест — резкий, отчаянный — заставил его замереть.

И тут же мои руки внезапно обвили его шею и притянули к себе. Хуана, её тело отчаянно желало этого мужчину.

— Я сказала: не трогай, — промурлыкала я.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое. Не скука. Не раздражение.

Интерес.

— Ах ты стерва, — протянул он без злобы, скорее с удивлением. — Решила поиграть? Я научу тебя покорности жены перед мужем.

Он перехватил мои запястья, снял мои руки со своей шеи. Легко, будто я не королева, а провинившаяся служанка. И прижал их над моей головой, прижатыми к подушке.

Я выгнулась. Попыталась вырваться. Но получилось так, будто заигрываю.

И что самое дрянное, мне хотелось, чтобы он именно так и думал. Или это мысли Хуаны.

Филипп был тяжелее, сильнее, и от этого осознания внизу живота разлилась гадкая, предательская теплота.

Нет. Нет, только не это.

Или то самое в самый раз?

Одинокие ночи, холодные утра, а тут, жаркое тело самца, желающего свою самку. Он и сам пока не понимает, как будет хотеть меня.

Вот и хорошо.

Но мой пыл сразу охладила мысль: «Как бы чего от него не подцепить. От блудливого кота!»

— Пусти, Фил. Я не в настроении играть в твои похотливые игры, — промурлыкала я ему на ухо. Покусывая мочку. — Иди к своим блудницам.

Фил. Он снова удивился, так его никто не называл.

«Ваше величество, Филипп», — шептали его высокородные шлюхи.

Решено, буду звать его так.

— Ах, не в настроении? — Он наклонился ниже, и его волосы упали мне на лицо — пахли дорогим маслом и конским потом.

Король принялся целовать меня в шею, и я застонала от сладкой него.

— А что же ты тогда делаешь в моей постели, жена?

— Это моя постель. И ты пришёл сюда.

— Потому что должен, — он усмехнулся и провёл носом по моей щеке. — Как и ты должна. Должна терпеть. Должна рожать. Должна любить меня, даже когда я трахаю твоих фрейлин на твоём же гардеробе.

Это было слишком, но он уже раздвинул мне ноги, и вырваться не было сил. Ни душевных, ни физических.

Желание заполонило меня.

Я накажу тебя, дорогой король. Ты будешь искать тела своей супруги.

Но я всё же накажу тебя.

Прямо сейчас тоже. Унижение — что может быть сильнее этого удара?

Твои слова, это было так подло, так намеренно жестоко, что я плюнула.

Прямо в его красивое, холёное лицо. ***

Филипп замер.

На секунду мне показалось — убьёт. Или ударит. Я видела, как в его глазах разгорается ярость — синяя, ледяная, опасная.

Ярость напополам с похотью. Первобытной, жестокой, когда думаешь только о себе. И немного о той, кому желаешь сделать больно.

Но вместо этого он облизал губы.

Медленно. Смакуя.

И улыбнулся.

— Вот это уже интересно, — сказал он, и в голосе не осталось и следа скуки. — Где ты была раньше, Хуана? Где прятала эту дерзость?

Он отпустил мои руки, но я не успела обрадоваться.

Потому что он схватил меня за талию и одним движением перевернул на живот.

Я вскрикнула — от неожиданности, от унижения, от того, как легко он со мной справляется, будто я тряпичная кукла. И от предвкушения, от той дрожи, что охватило чужое худое, гибкое тело.

Оно помнило его прикосновения, оно желало их. И я тоже.

Красивым, сильным самцам отдаваться приятно. А что мне до обид другой?

Разберусь потом.

У меня давно не было секса, слишком давно. И вот сейчас я отчаянно хотела, чтобы этот мужчина проник в меня грубо, чтобы схватил за волосы и прошептал, как сильно хочет меня отыметь.

— Тихо, — сказал он мне в ухо, прижимая всем телом к перине. Будто подслушал мои мысли. — Ты хотела драться? Давай. Я не против. Мне надоела твоя роль покорной овечки.

Я попыталась вывернуться. Ударить локтем. Да что угодно!

Пусть получит сполна. Меня тоже получит, но вначале я покажу, что надо завоевать женщину. Пусть и таким примитивным первобытным способом. Животной похотью.

И он понял. Четыре года брака просто так не проходят.

Уже задрал мою сорочку выше пояса, и холодный воздух обжёг ягодицы.

— Фил, не смей

— Смотрю и смею, — он провёл ладонью по моей спине, грубо, почти небрежно. — Какая ты горячая, когда злишься. Знаешь, я уже забыл, каково это — хотеть собственную жену. Ты ли это, Хуана?

Не я. Но это неважно, верно?

Вначале, переступив порог, он не хотел меня. Он хотел власть. Игру. Сопротивление, которое можно сломать.

Но тело Хуаны — молодое, голодное, отчаянно жаждущее даже такой любви — отзывалось на каждое его прикосновение.

Я закусила губу, чтобы не застонать. Чтобы не выдать себя.

Рано. Пусть думает, что я в ужасе от его манер.

— Ненавижу твои измены, — прошептала я в подушку.

— Знаю, — он вошёл резко, без подготовки, и я выгнулась от боли и неожиданности. — Но меня любишь. И это делает тебя такой живой.

Он двигался тяжело, по-хозяйски, и каждая его ласка была как пощёчина, распалявшая ещё больше.

Грубо. Быстро. Без нежности.

Я уже не готова была сдерживаться. Выпустила стоны наружу, начала подмахивать ему бёдрами.

Он заполнил меня всю, и это было чертовски приятно. Я давно не трахалась вот так беззастенчиво, почти с незнакомым мужчиной с сильными, крепкими руками, сжимавшими мою талию.

Вишенка на торте — это мой законный супруг. Человек, которого я люблю, ненавижу и который делает мне чертовски приятно, как никто из тех, кто у меня был раньше.

И между ударами его бёдер, между моими стиснутыми зубами и влажными от злости глазами случилось то, чего я боялась больше всего.

Я больше не могла сдерживать крики страсти.

И кончила под ним на пару секунд раньше, чем почувствовала, как меня наполняет его семя.

Он замедлился. Усмехнулся.

— А вот и моя Хуана, — прошептал он мне на ухо, и в голосе звучало победное. — Та, что плачет, когда я ухожу. Та, что ждёт. Та, что любит. Покорная и всегда жаждущая угодить своему господину.

— Я не люблю тебя, — выдохнула я, сжимая простыни до белых костяшек.

— А это, — он прикусил мне мочку до лёгкой боли, и мир перед глазами, мой новый мир поплыл, — уже не важно.

Откинулся на спину, тяжело дыша, и я почувствовала, как по внутренней стороне бедра течёт что-то тёплое и липкое.

Меня бесстыдно поимел король, и я была бы не прочь однажды это повторить. Мне уже сделалось холодно без его объятий.\

Пылкий любовник — то, что нужно, чтобы залечить душевные раны.

«Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».

Голос Зины. Или моя совесть. Или проклятие.

Я лежала неподвижно рядом, перевернувшись на спину. Смотрела в потолок, на драконов, вырезанных в тёмном дереве.

Филипп повернулся ко мне спиной. Уже скучающий. Уже далёкий.

— Приведи себя в порядок и будь благоразумной, — бросил он через плечо. — Завтра приедет твой отец, король Фердинанд. Не позорь меня и себя. Прими снадобья.

Я ничего не ответила.

Я считала до десяти, как учила себя много лет назад, в другой жизни, когда пациентка умирала на столе, а руки тряслись, но нужно было продолжать.

Раз. Два. Три.

Глаза сухие. Я — Анна. Я — акушерка. Я видела и не такое.

Справлюсь. Или очнусь от этого странного сна.

Четыре. Пять. Шесть.

Я — Хуана. Я — королева. И он заплатит за каждую секунду этого унижения.

Семь. Восемь. Девять.

Он не заметил, как мои пальцы сжались в кулак.

Десять.

Я понесу ребёнка от этой бесстыдной связи.

Я улыбнулась в темноту.

И начала ждать.

Неужели это возможно? После стольких лет ожиданий и приговора врачей?

Тогда это и будет настоящим чудом!

Ужаснули ли они меня? Нисколько! Потому что я не верю, что всё это взаправду!

Закрыла глаза. Совсем как в детстве: не вижу зла. Не слышу зал, тебя здесь нет!

Повторяю шёпотом, пока участливые женские руки раздевают меня, готовят к брачной ночи, оставляя в одной тонкой батистовой сорочке.

Кто-то заботливо снимает нательный крест, чтобы не осквернить Господа грехом, пусть и супружеским.

И снова чужие мысли!

Тебя здесь нет!

Виски пронзает боль и я услышала её голос. Голос Зины: «Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».

Я хочу сказать: «Хватит!», но она безжалостно продолжает говорить в моей голове: «Мать, которую объявят сумасшедшей. Жена, которую муж запирал в башне, пока весело трахал её фрейлин. Женщина, чьих детей вырвут из её рук, чтобы она сгнила в монастыре от старости и бессильной ярости. Как тебе такая судьба, Анна?»

Ответить я не успела. Меня подвели к постели и уложили. Как жертвенного ягнёнка на алтарь. И накрыли простыней.

Я всё ещё не открывала глаз.

Тебя здесь нет!

Но память услужливо подсказывала: он сейчас ляжет на меня — грузно, тяжело, по-хозяйски — и сделает то, что здесь называется «супружеским долгом», а на моём родном языке — легализованным насилием.

Но бедняга Хуана будет счастлива даже такой малой любви.

И я, Анна, акушерка с двадцатипятилетним стажем, увидевшая тысячи родов и среди них даже жертв насилия, почувствовала, как в горле встаёт ком.

А потом — как в груди разливается что-то другое.

Не мой страх. Не моя злость.

Это тело Хуаны вспоминало, как ненавидеть. Ненавидеть, чтобы заглушить любовь. Безответную, чёрную, сжирающую душу.

Руки дрожали. В висках стучало. И я открыла рот, чтобы сказать что?«Я не Хуана»?

«Убирайся, придурок»?

Или просто заорать тем диким, средневековым криком, который здесь сочтут очередным приступом безумия?

Я не успела.

Открыла глаза и увидела, как фрейлины тихо вышли. Смотреть на мужа не хотелось. И одновременно тело трепетало от мысли, что сейчас оно получит крохи с барского стола.

Какие мы женщины всё-таки дурочки!

Он уже сдёрнул с меня простыню, и холодный воздух ударил в голые ноги, а в голове у меня щёлкнуло — профессиональное, намертво вбитое:

«Он не уйдёт. Ему нужен наследник. А мне нужны сутки, чтобы понять, где я и как это тело выносит беременность. Не сопротивляйся. Перетерпи. Потом разберёшься».

Это что-то из другой жизни. Жизни, которая переплелась с этим странным сном.

Санитарка Зина. Монетка в ведро. «Возьму чужую судьбу. Ту, кому я смогу помочь».

Помочь? Ей? Хуане?

Помочь в чём?

Или себе — той Анне, что так и не стала матерью?

Я снова закрыла глаза.

И позволила ему лечь рядом.

Но когда его губы коснулись моей шеи, я прошептала — тихо так тихо, чтобы он не расслышал сквозь своё пьяное мычание:

— Если обидишь — убью, гад. Не сегодня. Но убью.

Это было не обещание Хуаны.

Это была моё.

Он засмеялся.

Тихо, гортанно, и этот смех опалил мою шею горячим вином и презрением.

— Убьёшь? Открой глаза, Хуана, ты принимала лекарство?— Филипп приподнялся на локте, разглядывая меня так, будто я заговорила на языке, которого он не знает, но который его забавляет. — Дорогая, ты даже муху прихлопнуть не можешь. Только истерить умеешь да по углам плакать. Мне досталась в жёны монашка!

Он сказал это буднично, как о погоде.

Он намекал, что Хуана из строгой семьи. Дочь Фердинанда и Изабеллы — великой властительницы, она была воспитана в католической строгости.

И столкнувшись с роскошью бургундского двора, с его передовыми взглядами и вольным обращением, опешила. Замкнулась в себе, когда поняла, что муж — ходок налево.

И во мне что-то щёлкнуло.

Не моё. Её. Королевское.

То, что спало глубоко в костях этого молодого, сильного тела. То, что заставляло королеву Кастилии швырять подсвечники в любовниц мужа и кусать подушки до крови.

— Не трогай меня, раз я тебе противна! — сказала я. — Я не безумна, а ты дурак, раз не видишь этого!

Чётко. Холодно. Так, как говорят с провинившимся санитаром в родзале.

Филипп удивился. Приподнял бровь — выщипанную, модную, бургундскую.

— О, у нас сегодня новое представление? — он провёл пальцем по моей ключице, и я дёрнулась, как от ожога. — Не ломайся, Хуана. Я знаю, ты ждала. Ты всегда ждёшь. Считаешь шаги до моей спальни. И минуты, пока я приду к тебе. Тебе сегодня повезло, жена!

Я толкнула его в грудь.

Это было слабо. Тело Хуаны не знало, как бьют по-настоящему, потому что хотело иного. Но сам жест — резкий, отчаянный — заставил его замереть.

И тут же мои руки внезапно обвили его шею и притянули к себе. Хуана, её тело отчаянно желало этого мужчину.

— Я сказала: не трогай, — промурлыкала я.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое. Не скука. Не раздражение.

Интерес.

— Ах ты стерва, — протянул он без злобы, скорее с удивлением. — Решила поиграть? Я научу тебя покорности жены перед мужем.

Он перехватил мои запястья, снял мои руки со своей шеи. Легко, будто я не королева, а провинившаяся служанка. И прижал их над моей головой, прижатыми к подушке.

Я выгнулась. Попыталась вырваться. Но получилось так, будто заигрываю.

И что самое дрянное, мне хотелось, чтобы он именно так и думал. Или это мысли Хуаны.

Филипп был тяжелее, сильнее, и от этого осознания внизу живота разлилась гадкая, предательская теплота.

Нет. Нет, только не это.

Или то самое в самый раз?

Одинокие ночи, холодные утра, а тут, жаркое тело самца, желающего свою самку. Он и сам пока не понимает, как будет хотеть меня.

Вот и хорошо.

Но мой пыл сразу охладила мысль: «Как бы чего от него не подцепить. От блудливого кота!»

— Пусти, Фил. Я не в настроении играть в твои похотливые игры, — промурлыкала я ему на ухо. Покусывая мочку. — Иди к своим блудницам.

Фил. Он снова удивился, так его никто не называл.

«Ваше величество, Филипп», — шептали его высокородные шлюхи.

Решено, буду звать его так.

— Ах, не в настроении? — Он наклонился ниже, и его волосы упали мне на лицо — пахли дорогим маслом и конским потом.

Король принялся целовать меня в шею, и я застонала от сладкой него.

— А что же ты тогда делаешь в моей постели, жена?

— Это моя постель. И ты пришёл сюда.

— Потому что должен, — он усмехнулся и провёл носом по моей щеке. — Как и ты должна. Должна терпеть. Должна рожать. Должна любить меня, даже когда я трахаю твоих фрейлин на твоём же гардеробе.

Это было слишком, но он уже раздвинул мне ноги, и вырваться не было сил. Ни душевных, ни физических.

Желание заполонило меня.

Я накажу тебя, дорогой король. Ты будешь искать тела своей супруги.

Но я всё же накажу тебя.

Прямо сейчас тоже. Унижение — что может быть сильнее этого удара?

Твои слова, это было так подло, так намеренно жестоко, что я плюнула.

Прямо в его красивое, холёное лицо. ***

Филипп замер.

На секунду мне показалось — убьёт. Или ударит. Я видела, как в его глазах разгорается ярость — синяя, ледяная, опасная.

Ярость напополам с похотью. Первобытной, жестокой, когда думаешь только о себе. И немного о той, кому желаешь сделать больно.

Но вместо этого он облизал губы.

Медленно. Смакуя.

И улыбнулся.

— Вот это уже интересно, — сказал он, и в голосе не осталось и следа скуки. — Где ты была раньше, Хуана? Где прятала эту дерзость?

Он отпустил мои руки, но я не успела обрадоваться.

Потому что он схватил меня за талию и одним движением перевернул на живот.

Я вскрикнула — от неожиданности, от унижения, от того, как легко он со мной справляется, будто я тряпичная кукла. И от предвкушения, от той дрожи, что охватило чужое худое, гибкое тело.

Оно помнило его прикосновения, оно желало их. И я тоже.

Красивым, сильным самцам отдаваться приятно. А что мне до обид другой?

Разберусь потом.

У меня давно не было секса, слишком давно. И вот сейчас я отчаянно хотела, чтобы этот мужчина проник в меня грубо, чтобы схватил за волосы и прошептал, как сильно хочет меня отыметь.

— Тихо, — сказал он мне в ухо, прижимая всем телом к перине. Будто подслушал мои мысли. — Ты хотела драться? Давай. Я не против. Мне надоела твоя роль покорной овечки.

Я попыталась вывернуться. Ударить локтем. Да что угодно!

Пусть получит сполна. Меня тоже получит, но вначале я покажу, что надо завоевать женщину. Пусть и таким примитивным первобытным способом. Животной похотью.

И он понял. Четыре года брака просто так не проходят.

Уже задрал мою сорочку выше пояса, и холодный воздух обжёг ягодицы.

— Фил, не смей

— Смотрю и смею, — он провёл ладонью по моей спине, грубо, почти небрежно. — Какая ты горячая, когда злишься. Знаешь, я уже забыл, каково это — хотеть собственную жену. Ты ли это, Хуана?

Не я. Но это неважно, верно?

Вначале, переступив порог, он не хотел меня. Он хотел власть. Игру. Сопротивление, которое можно сломать.

Но тело Хуаны — молодое, голодное, отчаянно жаждущее даже такой любви — отзывалось на каждое его прикосновение.

Я закусила губу, чтобы не застонать. Чтобы не выдать себя.

Рано. Пусть думает, что я в ужасе от его манер.

— Ненавижу твои измены, — прошептала я в подушку.

— Знаю, — он вошёл резко, без подготовки, и я выгнулась от боли и неожиданности. — Но меня любишь. И это делает тебя такой живой.

Он двигался тяжело, по-хозяйски, и каждая его ласка была как пощёчина, распалявшая ещё больше.

Грубо. Быстро. Без нежности.

Я уже не готова была сдерживаться. Выпустила стоны наружу, начала подмахивать ему бёдрами.

Он заполнил меня всю, и это было чертовски приятно. Я давно не трахалась вот так беззастенчиво, почти с незнакомым мужчиной с сильными, крепкими руками, сжимавшими мою талию.

Вишенка на торте — это мой законный супруг. Человек, которого я люблю, ненавижу и который делает мне чертовски приятно, как никто из тех, кто у меня был раньше.

И между ударами его бёдер, между моими стиснутыми зубами и влажными от злости глазами случилось то, чего я боялась больше всего.

Я больше не могла сдерживать крики страсти.

И кончила под ним на пару секунд раньше, чем почувствовала, как меня наполняет его семя.

Он замедлился. Усмехнулся.

— А вот и моя Хуана, — прошептал он мне на ухо, и в голосе звучало победное. — Та, что плачет, когда я ухожу. Та, что ждёт. Та, что любит. Покорная и всегда жаждущая угодить своему господину.

— Я не люблю тебя, — выдохнула я, сжимая простыни до белых костяшек.

— А это, — он прикусил мне мочку до лёгкой боли, и мир перед глазами, мой новый мир поплыл, — уже не важно.

Откинулся на спину, тяжело дыша, и я почувствовала, как по внутренней стороне бедра течёт что-то тёплое и липкое.

Меня бесстыдно поимел король, и я была бы не прочь однажды это повторить. Мне уже сделалось холодно без его объятий.\

Пылкий любовник — то, что нужно, чтобы залечить душевные раны.

«Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».

Голос Зины. Или моя совесть. Или проклятие.

Я лежала неподвижно рядом, перевернувшись на спину. Смотрела в потолок, на драконов, вырезанных в тёмном дереве.

Филипп повернулся ко мне спиной. Уже скучающий. Уже далёкий.

— Приведи себя в порядок и будь благоразумной, — бросил он через плечо. — Завтра приедет твой отец, король Фердинанд. Не позорь меня и себя. Прими снадобья.

Я ничего не ответила.

Я считала до десяти, как учила себя много лет назад, в другой жизни, когда пациентка умирала на столе, а руки тряслись, но нужно было продолжать.

Раз. Два. Три.

Глаза сухие. Я — Анна. Я — акушерка. Я видела и не такое.

Справлюсь. Или очнусь от этого странного сна.

Четыре. Пять. Шесть.

Я — Хуана. Я — королева. И он заплатит за каждую секунду этого унижения.

Семь. Восемь. Девять.

Он не заметил, как мои пальцы сжались в кулак.

Десять.

Я понесу ребёнка от этой бесстыдной связи.

Я улыбнулась в темноту.

И начала ждать.

Неужели это возможно? После стольких лет ожиданий и приговора врачей?

Тогда это и будет настоящим чудом!