Шиш вам, а не моя корона!

Глава 7. Работа началась

— Вы и правда изменились, ваше величество. Раньше вы не думали о испытаниях. Или о том, чтобы противиться судьбе. Воле вашего Бога.

Ламберт, признаться, тут распоясался: так разговаривать с королевой!

Беднягу здесь никто не уважал и не боялся. Будем работать!

— Раньше я была благочестивой дура, — ответила я. — А теперь я мать. Тоже благочестивая.

Он достал из сумки пузырёк с мутной жидкостью.

— Вот. Успокоительное, как вы просили, ваше величество. То, что я всегда вам давал. Отвар валерианы, пустырника и ещё некоторых трав. Пейте перед сном, когда сердце колотится. А зелье для изгнания я приготовлю через три дня. Оно требует фаз луны.

Я взяла пузырёк. Понюхала. Вроде травы.

— Хорошо.

Травить Хуану здесь никому не выгодно. Слишком незначительная фигура.

— Ваше величество, — сказал карлик помедлив. — Разрешите задать вам вопрос? Просите мою дерзость.

И всё с поклонами, с улыбочками.

— Задавайте.

— Вы боитесь безумия? Тьмы, что накрывает нас по воле Бога?

— Я боюсь только одного, — я посмотрела на него. — Что моих детей отнимут. Всё остальное — ерунда.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.

— Тогда я счастлив успокоить вас, ваше величество. Вв на удивление разумны для слабой женщины. Безумцы о детях не думают. Они думают только о себе.

Я хмуро кивнула и постаралась переменить тему.

— Синьор Венскье, — сказала я как бы невзначай, — как здоровье моего мужа? Вы ведь осматриваете его? Он говорил, что чувствует слабость после охоты, а обычно — прилив сил.

Ламберт напрягся. Это было заметно — по плечам, по тому, как он невольно сжал пузырёк в руке.

— Король он здоров, ваше величество. У него хороший аппетит, он много двигается. В нём много жизни.

Ага, если считать жизнью охоту за юбками!

— Синьор, — я повысила голос. — Я спрашиваю не о его аппетите. Я чувствую неладное. У меня есть предчувствие. Что он может заболеть. Тяжело.

Лекарь помолчал. Потом сказал тихо:

— Его величество недавно пил воду из колодца в одном из поместий. Я велел проверить эту воду. Там нашли нечистоты. — Он кашлянул. — Но пока нет никаких симптомов. Я дал ему профилактическое средство. Чеснок, полынь, вино.

Ну всё, теперь я спокойна! Ах да, это же только чеснок и полынь, а не антибиотик!

— Вы верите, что это поможет?

— Надеюсь, — он уклонился от прямого ответа.

Я поняла: что-то скрывает. Или не уверен. Или уже видел признаки, но боится сказать.

Почему-то внутри меня вызрела уверенность, что если Филипп останется жив, то всё можно изменить.

— Синьор Венскье, — я встала, подошла к нему вплотную. — Я — мать наследниц Кастилии. И если король заболеет — я должна знать. Чтобы защитить себя и детей. Чтобы уберечь сына, возможно, растущего в моём чреве.

Я положила руку на живот и ощутила еле заметное тепло под платьем.

Конечно, пока было рано говорить, но моё тело изменилось. Нет, грудь не налилась, месячным прийти ещё рано, но в области солнечного сплетения поселился солнечный лучик. Его ощущала лишь я одна.

Карлик поднял на меня глаза. В них была странная смесь страха и отвращения.

— Ваше величество, я понимаю вашу заботу. Но давайте дождёмся возвращения его величества с охоты. Если будут признаки — я вас извещу.

— Известите, — кивнула я. — А пока приготовьте то зелье. И принесите его лично.

— Непременно, ваше величество.

Он поклонился и вышел. Я осталась одна.

Пузырёк с успокоительным остался на столике.

Я взяла его, понюхала ещё раз. Травы. Ничего опасного. И ничего целебного.

«Но пить я его не буду, — подумала я. — Ничего, что приходит от этого человека, пить не буду. Испытаю на ком-нибудь. На Петроне. Или на той фрейлине, которая слишком часто смотрит на Филиппа. Как там её зовут? Изабелла? Как мою мать».

Мать Хуаны.

Внутри шевельнулась злость прежней хозяйки этого тела. Я не стала её подавлять — пусть. Сейчас она была союзницей.

Я подошла к окну. Во дворе уже отъезжала карета лекаря. За ней падал снег — первый в этом году.

Здесь, в Бургундии зимы тёплые, но эта обещала быть холоднее прочих.

«Филипп умрёт через несколько месяцев, — прошептал внутренний голос. Но чей — мой или её? — Если ты ничего не сделаешь».

Я положила руку на живот.

— Я сделаю, — сказала я тихо. — Я не дам ему умереть. Хотя бы потому, что если он умрёт — меня убьют не сразу. Сначала запрут в башне и будут кормить похлёбкой, пока я не сойду с ума по-настоящему. Лишат детей.

Дети! Я так и не видела их!

Элеонора, Изабелла. Одной три, второй — годик с небольшим.

Мои девочки!

Я вздохнула и прислушалась к себе. Ничего не чувствую.

«А может, — подумала я, — это не мой ребёнок? И они — не мои дочери. Может, это её дети Хуаны? И я просто гостья? Наседка, которая высиживает чужое яйцо? И которая должна взрастить чужих птенцов?»

Я всегда была против усыновления. Мне хотелось сердцем, телом, утробой почувствовать связь между детьми и собой.

Нет. Не хотелось верить в то, что я просто воспитательница.

Мой сын. Мои дочери. Моя кровь. Моя плоть. Даже если тело чужое.

Я провела ладонью по животу — пока ещё плоскому, ничего не обещающему.

— Тихо, малыш, — прошептала я. — Мамочка всё решит. Я защищу тебя и твоих сестёр.

За окном всё падал снег. Белый. Чистый. Как саван.

Я вздрогнула и отошла от окна.

Надо было действовать. Ждать нельзя.

Я должна увидеть дочерей, поговорить с малышками, даже если они ничего не понимают. Но сначала — дела.

Я подошла к секретеру, достала перо, бумагу и написала три письма.

Первое — отцу. Королю Фердинанду. Вежливое, почтительное. С просьбой прислать лекарства из Арагона.

Аргумент: здоровье королевства.

Не подействует, но хоть что-то. Проверю, как ответит отец. Если верить памяти Хуаны, он не любил дочерей, а сын умер от чахотки. Или от усердия в постели жены.

Возможно, от одного и второго одновременно.

Второе — папе римскому. Тоже почтительное. С просьбой о благословении для будущего наследника.

Чтобы не забыл обо мне и о том, что я — оплот католицизма при местном бургундском дворе — рассаднике вольнодумства.

Третье — самому Филиппу.

Короткое:

«Возвращайся ко мне скорее. Я скучаю и жажду твоей супружеской любви. Помни, что пока я рядом, ты полон сил. Твоя Хуана».

Это было ложью. Но хорошей ложью, правильной. С намёком: не станешь слушаться — пожалеешь.

Он сейчас не поверит, убедится позднее.

Я вспомнила красивое лицо и тело мужа. Да, за такого самца можно побороться даже со смертью.

Я запечатала письма сургучом и позвонила в колокольчик.

— Петрона! Отправь это с нарочным. Немедленно.

Петрона вопросительно вздёрнула бровь.

— Слушаюсь, ваше величество. Но разрешите ли сначала почитать их?

А, да, мать, великая королева Изабелла, приставила Петрону моей наставницей, но я уже вышла из возраста, когда мне нужна нянька.

— Не дозволяю, — произнесла я так жёстко, что она опешила и заморгала глазами, будто собиралась заплакать. Пришлось смягчиться. — Я благодарна тебе за заботу и наставления, но эти письма я пишу как королева. Я не хочу их читали те, кому они не предназначены.

Прочитают, конечно, но моя свита должна запомнить, что я главная.

— Приведите ко мне дочерей. Я хочу увидеть малышек. Узнать, как их успехи.

Моё лицо дрогнуло в полуулыбке.

— Да, ваше величество.

Петрона ушла с письмами, глядя на меня с новым выражением. Уже не как на безумную. Как на непредсказуемую, как на ту, что себе на уме.

С одной стороны, неплохо. Пусть привыкают — я не покорная кукла.

С другой, это было хуже, чем если бы меня считали безмозглой.

Потому что непредсказуемую всегда можно объявить сумасшедшей.

Я подошла к зеркалу.

— Здравствуй, Хуана, — сказала я своему отражению. — Поговорим, когда ты проснёшься. А пока — спи. Мне нужно поработать над нашими делами.

В отражении мне почудилась усмешка. Или это просто игра света?

Я отвернулась.

Снег всё падал.

А в животе затаилась жизнь.

И ни один монастырь в мире не отнимет её у меня. Как и двух других девочек!

Глава 8. Две звёздочки мои

Я ждала их в малой гостиной.

Камин горел ярко, но в комнате всё равно было холодно — огромные окна пропускали сквозняки. Я сидела в кресле с прямой спиной, как учили в другой жизни, и сжимала подлокотники.

Надо будет что-то делать с окнами, пусть их подоткнут тряпками, чтобы сохранить тепло.

«Ты никогда не занималась детьми, — шепнул внутренний голос. Теперь я уже не различала — Хуанин или мой. — Ты только молилась за них. И плакала. А няньки делали всё».

— Сегодня я сделаю всё сама, — ответила я вслух.

Дверь открылась. Петрона вошла первой, за ней — две женщины в тёмных платьях, а между ними

Сердце пропустило удар.

Две девочки.

Старшей, Элеоноре, было три года.

Рыжая, как отец, с огромными серо-голубыми глазами и тонкими, бледными губами. Она держалась за руку няньки и смотрела на меня с опаской — так смотрят на чужую тётю, которую видят раз в месяц.

И которую приучились заочно бояться и кланяться.

Элеонора сделала очень элегантный реверанс.

Младшая, Изабелла, годик с небольшим, сидела на руках у кормилицы.

Темноволосая, как Хуана, пухлая, с кулачками, зажатыми у рта. Она таращилась на огонь в камине и икала. Подкашливала.

Во мне всколыхнулась ярость.

— Ваше величество, — гувернантка, худая француженка по имени мадемуазель Жиллобье, сделала книксен. — Девочки здоровы. Мы занимаемся с ними каждый день по женской программе.

То есть шитьё, реверансы. Умение вести беседу. Полезные навыки. Если ты желаешь, чтобы кто-то другой распоряжался твоей судьбой.

— Моя мать, королева Изабелла, сама правила. И считала, что девочек надо воспитывать как наследниц престола.

Я заметила, как переглянулась свита. Опять считают мои слова чудачеством. Или безумием.

Какой сейчас год на дворе?

«1505», — подсказал разум. Начало просвещённого, если можно так сказать, шестнадцатого века.

— Я хочу посмотреть на них поближе, — сказала я гувернантке и поманила девочек пальцем. — Элеонора, подойди ко мне.

Старшая сделала шаг, другой. Остановилась в трёх метрах. Губы дрожали.

— Не бойся, — я улыбнулась. — Я твоя мама.

— Да, миледи, вы редко с нами, — сказала девочка тонким голосом. Удивительно развита для трёхлетнего ребёнка. Может, система образования не так и плоха. — И всегда плачете. Не плачьте, миледи.

Внутри кольнуло — Хуанина боль, острая, как игла. Я знала: она действительно почти не видела детей.

Сначала беременность, потом роды, потом депрессия, слёзы, молитвы. Муж изменял, она замыкалась. Детей растили чужие.

Всё равно это «никчёмные девочки»!

При дворе считали — есть только дочери, значит, считай, нет детей.

— Сегодня я не буду плакать, — пообещала я. — Иди сюда.

Элеонора приблизилась. Я взяла её за руку — тоненькую, холодную. Потрогала лоб. Не горячий. Посмотрела в глаза — ясные, без гноя. Зрачки нормальные.

Я хоть и не врач, но опыт имею. Пусть и с младенцами.

— Ты хорошо ешь?

— Да, миледи — девочка удивилась. — Манную кашу. И бульон.

— А живот не болит?

Элеонора поморщилась и прижала руку к животу.

— Иногда, миледи. Мадемуазель говорит, это от ветров. И даёт мне мятный чай.

«Ветры», — подумала я. Или глисты. Или дисбактериоз. Или ещё что-то, что при средневековой гигиене — обычное дело.

— Раздень её, — сказала я гувернантке. — Я хочу посмотреть.

— Ваше величество?! — гувернантка побледнела и кинула взгляд на Петрону, чтобы та вразумила безумную. — Но здесь холодно

— Я сказала — раздень. И заткните оконные щели тряпками, немедленно!

Мой голос не терпел возражений. Женщина замешкалась, но Петрона кивнула, и девочку быстро освободили от платья, сорочки, панталон.

Элеонора стояла перед камином, дрожа, с синими губами.

Я опустилась перед ней на колени. Потрогала живот — мягкий, не вздутый. Надавила слегка — девочка не вскрикнула, только дёрнулась.

— Больно?

— Немножко, миледи мама, — прошептала она.

Я пощупала лимфоузлы на шее, под мышками — не увеличены. Посмотрела кожу — нет сыпи. Всё чисто.

— Одевайте скорее, — сказала я. — И давайте ей тёплого питья. Не мятного — ромашкового. И уменьшите порции каши на ночь. И пусть спит с грелкой на животе.

— Ромашкового? — переспросила гувернантка. — Но у нас нет

— Будет, — я посмотрела на Петрону. — Распорядись.

Не знала, росла ли здесь ромашка аптекарская, но должна же была!

Петрона кивнула, но в глазах застыл холод: «Что за блажь, ваше величество?! Так не подобает себя вести королеве!»

Ага. Видимо, подобающее поведение — сидеть куклой и улыбаться на приёмах, да рожать новых детей взамен умерших прежних.

Фиг вам!

Я взяла младшую. Изабелла была тяжёлой, тёплой — и когда я прижала её к груди, вдруг затихла. Перестала икать. Уткнулась носом мне в ключицу и засопела.

— Она кашляет, я заметила — сказала я кормилице.

Кашель был влажным, значит, давно уже начался.

— Немного, ваше величество. Зубки режутся, слюнки текут, вот и покашливает.

Я приложила ухо к её грудной клетке — навык, въевшийся в плоть за двадцать пять лет. Дышит чисто. Хрипов нет. Температуры нет.

Слава Богу!

— Если кашель усилится — сразу мне доложите, — сказала я. — Без всяких там «зубков». Поняли?

Так я смотрела и так гоняла молоденьких акушерок, которые становились со мной в смену и хотели всё время провести её, уткнувшись носом в телефон.

Кормилица испуганно закивала.

Я сидела с Изабеллой на руках, посадила рядом Элеонору, держала в своей руке её маленькую ручку, чувствуя, как в груди разливается незнакомое, тягучее тепло.

Не Хуанино. Моё. То самое, которое я ждала двадцать лет. Которое не могла получить.

«Чужие дети, — сказала я себе. — Тело чужое, дети чужие. Но я чувствую чудо».

Я поцеловала макушку Изабеллы — пахло молоком и чем-то сладким. Элеонора встала, подошла ближе и прижалась к моей ноге.

— Миледи, мама, вы пахнете по-другому, — сказала она.

— Это новые духи, — ответила я. — Тебе нравится?

Девочка ничего не ответила, смутилась и сделала реверанс.

На прощание я обняла их обеих. Одной рукой — младшую, второй — старшую. И почувствовала, как в груди закипают слёзы — но не отчаяния, а какой-то дикой, первобытной решимости.

«Никто. Никто не отнимет их у меня. Даже если они не мои по крови. Они мои теперь».

Глава 9. Гигиена - всем!

Час спустя я пошла в столовую. За обедом.

Признаться, порядком проголодалась за делами, позавтракать не успела.

Филипп ещё не вернулся, так что мне предстояло ужинать одной в присутствии свиты.

Был подан суп — жирный, пересоленный. Хлеб — чёрствый. Мясо — с кровью, как любил Филипп. Я взяла кусок, понюхала — пахло чем-то кислым.

— Принесите мне чистую воду, — сказала я слуге. — И мыло.

— Мыло, ваше величество? — он опешил.

— Мыло. Тёплую воду. Тазик. И полотенце. Я хочу вымыть руки перед едой.

Петрона, стоявшая у двери, побледнела. Фрейлины помладше, часть из них были местными дамами, переглянулись. Я услышала шёпот:

— Королева моет руки сама перед едой это же нечисто это грех вода смывает благодать

Я громко хмыкнула.

— Я не хочу заболеть, — сказала я. — И не хочу, чтобы болели мои дети. В грязи — болезни. Чистота — угодна Богу. Или вы считаете, что Господь любит, когда его творение ходит в нечистотах?

— Но, ваше величество — начал было дворецкий. — Как же ваш обет

— Делайте, что сказано. Не смейте указывать мне на мои отношения с Господом нашим.

Я перекрестилась, чтобы не прослыть еретичкой.

Хуана додумалась дать обет Богу, что не будет мыть рук до того, как не родит сына.

Подобно её матери, королеве Изабелле, которая не мылась все восемь месяцев, пока шла осада Гранады. За это время нижние сорочки матери Хуаны приобрели серо-желтоватый цвет, который художники и прозвали «изабелловый».

Но я была далека от подобных жертв. Не видела в них смысла: истязать себя можно по-другому. Например, дам обет, что откажусь от сладостей, пока не рожу.

И на пользу, и обет соблюдён.

Мне принесли таз, кувшин с тёплой водой, кусок серого мыла. Я тщательно вымыла руки — между пальцами, под ногтями, до локтей. Потом вытерла льняным полотенцем, которое велела сменить.

За столом воцарилась тишина. Придворные смотрели на меня так, будто я только что плюнула в распятие.

— Что? — спросила я. — Ешьте. Или вы не голодны?

Кто-то прошептал на другом конце дальнего стола:

— Она сошла с ума. Окончательно.

Я сделала вид, что не услышала.

Но внутри закипело. Не моя злость — Хуанина.

Та, что прежде выплёскивалась в криках и швырянии подсвечников. Я сжала вилку — серебряную, тяжёлую — и мысленно сказала себе:

«Спокойно. Они привыкнут. Я введу гигиену постепенно. Сначала руки. Потом чистая посуда. Потом кипячёная вода для детей. И никакой чумы, никакого тифа. А если кто посмеет назвать меня безумной — пусть попробует доказать».

Я съела суп — только жидкую часть. Хлеб отложила — слишком чёрствый. Мясо велела забрать и пережарить.

Дворецкий вздохнул, но выполнил.

После обеда я подозвала Петрону.

— Приготовь детскую. Я буду каждое утро осматривать девочек. Сама. Мыть их, чистить зубы — у них же есть зубы?

— Есть ваше величество, — Петрона растерянно моргала. — Но это работа нянек

Действительно, это я погорячилась.

— Теперь я буду следить за тем, как они её выполняют.. И ещё — я хочу, чтобы в детской всегда была чистая вода. Кипячёная. Для питья.

— Кипячёная? Но зачем? Это мёртвая вода.

— Затем, что в сырой воде — болезни. Ты не знала?

Петрона покачала головой. В её глазах читалось: «Безумие. Полное безумие. Написать королю Фердинанду».

Но я уже встала из-за стола и повернулась к окну.

Снег шёл. Там, за окнами, был мир, который считал меня сумасшедшей. И мир, который я собиралась переделать — хотя бы ради двух рыжих и одной тёмной головы.

— Принесите мне медицинские книги, — сказала я. — Всё, что есть в библиотеке. И найдите мне толмача, который умеет читать по-арабски. Или по-гречески.

На местных лекарей, способных растолочь крапиву с алое и выдать это за лекарство от всех болезней, надежды не было.

— Ваше величество, — прошептала Петрона, когда я позволила одеть себя в тёплое пальто и велела всем пойти на прогулку в сад. — Что с вами?

— Я проснулась к новой жизни, мне было откровение от Господа нашего, — ответила я. — Иди. И не задавай лишних вопросов. Лучше пусть оденут девочек покрепче. Им пойдёт на пользу свежий воздух.

Перечить мне никто не посмел.

После того как я была готова (вспотела, правда, все всё делали, как назло, очень медленно), мы вышли на свежий воздух.

Я положила руку на живот — там, внутри, горел огонь, который чувствовала только я: это затаилась

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.