Огонь, металл, женщины: три стихии одного века

Каждый раз после таких посещений, когда Софья с соратницами поднимались в гору из Нижней колонии, ей казалось, что она поднимается в другой мир. Словно идёт из черноты, постоянной стужи и голода. Чувствовала себя ужасно. И она ещё плакала, когда приехала сюда и они поселились в гостинице, которая, по сути, была таким же бараком, только более благоустроенным. Там были электричество и даже водопровод! О чём она плакала? О том, что в красивых платьях ходить будет некуда? Заняться нечем? Какой же нелепой и смешной сейчас чувствовала Софья себя прежнюю, глядя на жильё и проблемы этих людей…

— Девочки, — почти (да и не почти) рыдала она потом в их комнате женсовета в клубе, — вы же видите, как растут эти барачные дети! Полуголодные, полуодетые, безграмотные, летом шатаются по улицам без цели и без дела, зимой дома сидят, потому что выйти не в чем. Товарищи мои, мы — как граждане Советского государства — не можем смотреть на это спокойно, наша задача — позаботиться о них. Мы можем собрать одежду, хоть десяток одеть — уже хорошо! Безграмотные? Значит, надо учить. Бездельные? Значит, надо приставить к делу. Воспитание советского человека — это не только задача родителей…

* * *

— Мы можем шить, — аккуратно предложил кто-то, и тут же женщины стали перешёптываться, собираться в кружок, думать, где что достать и как посчитать детей, которым можно что-то пошить.

— Хорошо, вот вы этим и займётесь, — Софья назначила ответственных и попросила составить план работ.

— Нам нужен досуговый клуб для детей, — подала голос Катенька Балиевская, жена одного из инженеров, — я могла бы там заниматься с детьми, готовить их к училищу. Да мы тут многие можем преподавать что-то полезное…

Никто об этом вслух не говорил, но Катенька была той самой, «белой», крови. Очень спокойная, всегда державшаяся с достоинством, в её глазах светился совершенно другой мир и другое осознание себя. Софья иногда очень жалела её и даже в мыслях не могла сказать «контра»[3], хотя некоторые злые языки именно так шептались о Кате. Председатель женсовета видела в Балиевской ту самую жертвенную натуру, которая больше готова отдавать, нежели получать что-то для себя.

И её поддержали. Женщины сели писать план, каждая предлагала что-то, что именно ей сделать по силам.

Так, часть детей постарше была пристроена на обучение в ФЗУ, младшими же занялись Катя и несколько других женщин.

Помещение их клуба было слишком маленьким для всего, что они задумали, и женсовет для своих уроков и деятельности просился то в одно здание, то в другое.

— Костя, это решительно невозможно, — делилась Софья с мужем своими проблемами, — ты не представляешь, сколько безграмотных и полуграмотных, и не только детей, у нас, особенно в Нижней колонии. Там, где одни бараки и старые эти избы, которые лепятся то к лесу, то к реке. У нас просто места нет для всех.

— Сонь, а почему ты мне это только сейчас говоришь? Муж у тебя, между прочим, не последний человек в этом городе, — хмурился он. — Ладно бы вы там кружок шитья или пения делали от скуки, но вы же заботитесь о советских детях, будущем нашей страны!

— Ну а что ты можешь сделать?

— Один — ничего. Но мы же — коллектив, мы — товарищи!

— И?

— Нужно строить дом культуры для детей. Я знаю, что планы такие были, но в городе и так хватает забот и строек… Видимо, отложили до лучших времён.

— Я знаю, что делать! Мы напишем письмо…

* * *

Уже на следующий день Софья Александровна собрала женщин и объявила:

— Мы пишем письмо Надежде Константиновне!

— К-какой? — поперхнулся кто-то.

— Той самой! Крупской. Она заместитель просвещения народного комиссара СССР, она — женщина, в конце концов! Она нам поможет!

Какова же была радость женщин Кузнецкстроя, когда в Сталинске на уже заложенном фундаменте начал строиться Детский дом культуры! Это была не какая-то деревянная изба, пусть и большая, а настоящий дворец. Софья с Томочкой стояли на пригорке, там, где на бровке грунтовой дороги росла жёсткая щетина травы, и смотрели на стройку. Им казалось, что дворец вырастает прямо у них на глазах.

* * *

Лето мало-помалу вступало в свои права. Расцвели так любимые Софьей огоньки. Весь май и начало июня у них дома во всех вазах горел пожар из этих цветков. Потом короткое, но, наверное, именно поэтому очень жаркое лето перевалило за середину.

Сегодня они опять ходили в Нижнюю колонию «выявлять безграмотных детей». Как ни странно, но матери часто прятали их, особенно девочек лет семи-двенадцати. Почему? Потому что дочка — она помощница по хозяйству, на неё можно переложить маленьких детей, готовку, уборку, таскание воды, дров и угля. Какая учёба, зачем она девке? Замуж выйдет и детей рожать будет! Такие «домостроевские» настроения всё ещё бытовали в большей части бараков.

* * *

— Тёть, а тёть, а это ты тут главная? — догнал их делегацию уже на полпути к Верхней колонии белобрысый тощий мальчишка. На чумазой мордашке горели интересом большие голубые глаза.

— Ну я, — улыбнулась Соня, — меня Софьей Александровной зовут, а тебя?

— А меня Надькой, — ответил вдруг «мальчишка». — А правда, что вы одёжу даёте и читать учите? И кормите от пуза?

— Правда, Наденька, — ответила шокированная председатель женсовета. — А ты почему не приходишь, сколько тебе лет?

— Мамка говорит, что семь, я взрослая, — приосанилась та, — кады учиться-то? Да на кой оно девке надыть, замуж и так возьмут, и без грамоты этой вашей. Щи да кашу варить умею! — Девочка явно повторяла чьи-то взрослые слова.

Потом шмыгнула носом, плечики её худенькие под мальчишечьей рубашкой опустились, вся фигурка как-то по-старушечьи сгорбилась:

— Но я хочу, очень хочу! Токмо мне мамка запретила, узнает, что я к вам побежала, — поколотит. Косу, вот, отчекрыжила, чтоб вы не прознали, что я девка, и учиться не заставили. А кто ж меня без косы замуж возьмёт? Я малых с Петькой оставила, да он шалопутистый, убегёт до лесу, я просто спросить.

— Вот что, Надя, — даже остановилась Катенька Балиевская, прерывая взволнованный поток слов ребёнка, который старался вывалить на них, кажется, всё, что теснилось в его голове, — пойдём-ка сейчас с нами. Я покажу тебе, куда надо приходить и где меня искать. Вот как сможешь, будешь прибегать, а я тебя учить стану. Сможешь?

Та решительно кивнула и направилась с ними. Катя сразу повела её к Детскому дому культуры, а потом и к своему дому. Девочка смотрела на всё огромными глазами и приговаривала, что это настоящий дворец, вот это да… Он и был настоящим дворцом: широкие лестницы, просторные светлые залы. Уже позже залы застелили коврами, поставили экзотические растения в кадках и горшках, а у парадного входа появились скульптуры.

* * *

А что Надя? Она начала сбегать из дома. Катя опекала её, учила, принимала в ней участие. Своих детей она иметь не могла и была рада девочке, которая оказалась очень умной и старательной. Поначалу подруги ждали, что мама Нади явится со скандалами, но той, как оказалось, было уже всё равно. Пили в бараках все — и мужчины, и женщины. Вот и Надину маму не минула эта участь. Отлучки дочери, а потом и её полное отсутствие она и вовсе не заметила. А дети… кто-то отрывался от барачного существования и шёл учиться, кто-то же так и оставался в Нижней колонии.

Софья Александровна Бутенко. 1937 год. Город Сталинск

Город строился и день ото дня преображался. В этом участницы женсовета видели и свои заслуги. Открылась большая светлая школа, получившая название средней школы № 17, а позже и имя знаменитого лётчика Валерия Чкалова. Построен был Дворец культуры и техники металлургов, окончено строительство Сада металлургов. Украшением этих зданий стали фигуры сталеваров у входа. Открылся новый стадион «Металлург» с трибунами на пять тысяч человек…

* * *

Строились и дома для жителей — с водопроводом и электричеством, общежития ФЗУ… Соня смотрела, как на её глазах посреди сибирских холмов и лесов, быстрых широких рек растёт город, как меняются его улицы, появляются дороги, расцветают по весне клумбы там, где раньше чернела вытоптанная земля.

* * *

Практика ходить на место и разбираться с тем, что нужно и чего не хватает людям, прижилась. Женщины посещали, наверное, все места в городе. Не обошли вниманием и общежития ФЗУ. Новые кирпичные корпуса, выстроенные один за другим, радовали Софью хоть каким-то подобием современного уюта. Уборные здесь были устроены внутри, общие кухни оборудованы плитами и вполне крепкими столами, комнаты на четверых — большие, светлые и отапливаемые. Но!

«Всегда есть это "но"!» — думала Софья.

— Мда, — вслух подтвердила её мысли Валентина, — как человеку учиться и работать, если он даже отдохнуть нормально не может? Откуда вообще притащили эти паршивые кровати и убогое бельё?

— Ты на одеяла посмотри, — тихо ответила ей товарищ председатель женсовета. — Нужно обращаться к снабженцам.

Но первым делом Софья Александровна обратилась к мужу. Её Костя всегда был готов помочь жителям Сталинска в их нуждах, о которых рассказывала жена, приходя вечером со своей работы. Однако в этот раз он лишь пожал плечами, мол, на заводе ничего этого не достать, разве что за собственные средства можно найти.

Софья долго размышляла, что же им делать. Собрать средства не было проблемой, проблемой было именно «достать» материалы. Первым делом женщины решили заняться заменой кроватей. Ну неужели во всём городе не найдётся древесины и плотников, чтобы сколотить хорошие койки? Нашлись. Работники гурьевского завода. Уже через несколько недель по всем общежитиям пахло свежей ароматной древесиной, из которой для учащихся сделали кровати.

В это же время Софья с мужем как раз отправились в Новосибирск, на съезд Западно-Сибирского крайкома ВКП(б)[4].

Командировка случилась очень вовремя. Роберт Индрикович Эйхе тогда был первым секретарём крайкома, и Софья сразу же по прибытии в город позвонила ему. Они были уже знакомы с того самого памятного первого Всесоюзного совещания в Кремле. Женщина не очень надеялась на помощь, но привыкла не упускать ни единого шанса. В тот же день Эйхе пригласил её на встречу, где уже ждали снабженцы, которых он собрал, зная о проблеме «жены Бутенко». В обратный путь Софья отправлялась с целым вагоном шерстяных одеял, бельевого материала и, как ей казалось, тысячами необходимых мелочей.

Но ткань — это ещё не пододеяльники, простыни и наволочки. Тысячи метров ткани предстояло пошить. Её общественницы, большинство из которых привыкли самостоятельно обшивать свои семьи, взялись за работу.

— Девочки, какие же вы умницы! — её пальцы подрагивали от волнения, когда она видела результаты их труда…

Софья Александровна Бутенко. 1938 год. Город Москва

Дом на набережной. Фундаментальное серое здание, выходящее окнами на Москву-реку. Гранитная набережная для прогулок, большой зелёный двор и постоянное ощущение тревоги. Костю забрали…

Они уезжали из Сталинска в Москву по делам, ну и чуть-чуть отдохнуть, купить им с Тамарой новые платья. Ведь теперь в любимом городе, который они строили своими руками, который делали уютнее и красивее, можно было и сходить в театр, в кино, они с женсоветом даже организовали приличное кафе. Было, куда надеть красивые обновки.

Ночное купе, настойчивый стук в дверь. Соня проснулась первой, но открывать не стала, разбудила мужа. За дверью стоял проводник с какой-то бумагой в руках:

— Константин Иванович, Вам срочная телеграмма, — сказал он.

* * *

Муж вчитался и через минуту протянул её Софье. Текст врезался ей в память на долгие годы: «Бутенко К. И. Совершенно секретно. Вы назначены заместителем наркома тяжёлой промышленности. Срочно молнируйте кандидатуру директора комбината. Каганович».

Она сидела на своей полке, держала в руках бумагу и спросонья не могла осознать эти строки. Но первой её мыслью было: «Как же Костя без своего завода… Он же не кабинетник какой-то, а производственник». Подняла глаза на мужа и увидела на его лице те же сомнения. Вот только выбора у них никакого не было — до Москвы Константин Бутенко доехал уже в должности замнаркома.

Только в столице Софья поняла, что, насколько она сначала не хотела оставаться в Сталинске, настолько же сейчас хочет быть там. Там её жизнь, её женсовет, там она нужна и полезна людям. А что здесь? Сиди дома да выгуливай наряды?

Им дали большую квартиру в Доме Правительства, Костя день и ночь пропадал на работе, которая, она это видела, его не радовала. Тамара собиралась учиться. Впрочем, даже когда семья Бутенко узнала об аресте Эйхе и других видных деятелей и производственников в Западной Сибири, они не испугались. Им нечего было бояться, они за собой не видели ни малейшей провинности.

— Пусть боится тот, у кого рыльце в пушку, — говорил её Костя.

* * *

Но на рассвете 15 мая в их квартиру зашли люди в форме и увезли его. Соня не плакала, до её сознания этот факт просто не доходил. Даже когда их с Тамарой переселили в одну комнату квартиры, конфисковали все вещи, кроме одежды, белья и какой-то кухонной утвари, а остальное опечатали, она ещё не боялась. Свято верила, что «там» разберутся, что Костя скоро вернётся.

Не вернулся… Только спустя десять лет Софья Александровна Бутенко узнала, что расстрелян он был практически сразу. Долгие годы Софья добивалась реабилитации мужа, и в 1954 году Константин Бутенко был официально реабилитирован.

Тамару пришлось отправить к родной матери на Украину. В Москве Софья не могла дать девочке даже банальной крыши над головой. Их выселили из квартиры без предоставления иной жилплощади. Все друзья и знакомые отвернулись от Софьи. Какое-то время она даже думала уехать обратно в Сибирь, но побоялась. Там тоже шли повальные аресты.

«Может быть, никого из моих друзей уже там и нет…» — с горечью осознавала она.

Но остались всё-таки люди, которые не забыли и не бросили Софью. Ей помогли перебраться в Подмосковье, снять комнату в избе и устроиться почтальоном, а после реабилитации Константина Ивановича Бутенко — вернуться в Москву и даже получить квартиру. Она до конца жизни жила одна и умерла в 1999 году, передав свои воспоминания о муже и жизни в далёкой Сибири в музей «Дом на набережной».

Глава 2. Анна Шерина

Анечка Ковалёва. 1932 год. Город Сталинск

В Сибирь они ехали долго. Эту дорогу Аня, кажется, запомнила навсегда, ведь это было первое путешествие в её жизни. В свои восемь лет девочка уже считала себя взрослой, хоть и была самой младшей из восьми детей. Папу ещё пару лет назад пригласили строить Кузнецкий металлургический комбинат, и он уехал туда вместе со своими сыновьями, пятью старшими Аниными братьями. Они с мамой и старшими сёстрами остались в небольшой живописной деревеньке в Украине, рядом с Днепропетровском. Только спустя несколько долгих месяцев от отца пришла весточка с наказом жене продавать хату и ехать через всю страну к нему.

Старшие сёстры Ани остались дома. Одна уже была замужем, а вторая училась в техникуме в Днепропетровске. Так Аня с мамой начали своё длинное путешествие почти через весь Советский Союз. Иногда было скучно, и девочка просила маму рассказать о том, как они с папой жили, когда её ещё не было на свете.

— Ой, деточка, — начинала вспоминать мама, — хорошо мы жили. Если б ещё не гражданская война и Махно.…

— А он очень страшный был? — Ребёнок, конечно же, был наслышан и о годах войны, и о налётах махновцев, которые угоняли в своё войско всех мужчин, желали они того или нет. А отец Анечки не желал: он состоял в партии с 1901 года и установление советской власти встретил с радостью.

— Очень, моя хорошая. На нашей колокольне всё время кто-то дежурил, и, когда вдали на дороге появлялось облако пыли, это значило, что идут они, ироды. Тогда дежурный начинал бить в колокола, и все мужики и хлопцы в селе бежали прятались. Тятя твой бежал к речке, у него там под берегом яма была, где он скрывался. Однажды зашёл Махно в хату и начал бить меня плёткой, всё спрашивал: «Дэ твий чоловик?» А я только и твердила: «Не знаю, не знаю…» Так и ушёл он. Ничего я не сказала.

Аня представляла, каково было маме и уже родившимся тогда старшим братикам, и замирала от страха, прижимаясь к ней ещё теснее. Та гладила девочку по голове и начинала рассказывать старые добрые сказки, ругая себя за такие истории маленькому ребёнку.

— Мам, — долго горевать или переживать Аня не привыкла, тем более, сейчас-то никакого Махно уже давно не было, так чего его бояться? — А нас в Сибири тоже будут дразнить «Цегельниковы»?

— Нет, моя хорошая. Нас будут называть по нашей фамилии — Ковалёвы.

— Но ведь папа же мастер по цегельному делу!

— В русском языке есть слово «кирпич», и да, он и твои братья — настоящие мастера по обжигу кирпича, из него они строят большой-пребольшой завод. А «цегла» — это тот же кирпич на украинском, — улыбалась мама.

Долго ли, коротко, но длинная-предлинная дорога закончилась одним жарким летним днём на станции города Сталинск. Ане раньше рассказывали про Сибирь. Говорили, что там всегда зима, а сугробы наметает размером с самые высокие деревья в лесу. Но встречало их солнечное летнее утро, пронизанное запахами летних трав и улыбками родных. Отец и братья отпросились с работы на пару часов, чтобы встретить их и устроить в новом жилище. По дороге они делились новостями, а Анечка просто держала папу за руку и, счастливая, шла рядом.

— Мать, Семён-то наш с самим Бардиным общался! — громко, явно гордясь старшим сыном, рассказывал тот. — Так он поставил его директором кирпичного завода № 1!

— Так у него ж образования-то нет директорского? — так и ахнула мама, даже остановившись на секунду.

— А у кого оно сейчас есть? Зато он производство знает, с людьми говорить умеет. Так что теперь он не Сёмка, а Семён Степанович Ковалёв!

Раскрасневшийся Сёмка шёл рядом и нёс мамины узлы с одеждой, довольный похвалой и признанием.

Поселились они в большом деревянном доме. Но не отдельном, как было у них в деревне у Днепропетровска, а аж с двумя этажами и на несколько семей. В доме печка-буржуйка и две комнаты с кухонькой. Располагался этот дом, «барак», как называли его взрослые, в Куйбышевском районе города, рядом с кирпичным заводом, около шахты им. Димитрова. Детей здесь было много. Приехали они из самых разных концов Советского Союза, были из совершенно разных семей, но неизменно тянулись к общению друг с другом. Вместе ходили в школу, справлялись с домашним хозяйством, пока родители строили город и завод, и в свободное время, как ручейки стекаются в реку, стекались к единственному тогда Дому пионеров и школьников, который был через дорогу от автобазы КМК.

Здесь Анечка, которая и так очень любила учиться, и особенно — родной язык и литературу, начала ходить в театральный кружок, а потом и в танцевальный. О том, что такие вообще есть в Сталинске, они узнали от Совета жён работников комбината. Эти красивые женщины приходили к ним в класс и рассказывали о том, где дети могут заниматься вне школьных уроков. К некоторым даже приходили домой и разговаривали с родителями, уговаривая устроить девочек и мальчиков в Дом пионеров на внешкольные занятия, чтобы те не мотались по улицам беспризорниками. Кто-то с радостью отдавал ребёнка и поддерживал новые интересы, кто-то (такие тоже были) говорил что-то вроде: «Зачем девке ваш «тиятр», пусть готовить да хозяйство вести учится».

— Оно-то и понятно, — вздыхала Анечкина мама, когда девочка рассказывала, что её школьную подружку Машу не пускают с ней в кружок, — у них детей мал мала меньше, вот и смотрит твоя Маша за всеми, хозяйство тянет. Это ты у нас младшенькая и балованная, а вот Валя твоя старшая тоже мне в деревне всегда с вами помогала.

— Но это же несправедливо! — восклицала Анечка.

— Вот вырастешь — и будешь бороться за справедливость, — улыбалась ей мама.

Аня Ковалёва. 1941 год. Город Новосибирск

Бороться за справедливость Ане пришлось гораздо раньше, чем она рассчитывала, и совершенно по-другому. В шестнадцать лет она уехала поступать в театральное училище в Новосибирск, но пришлось идти в медицинское. В тот день они с подругами-соседками по общежитию собирались на практику в больницу, был уже второй курс, и девушек вовсю привлекали к полноценной работе. Вдруг по гулким коридорам прокатилось это страшное слово — война…

Они замерли, а потом бросились из комнаты.

— Что случилось? — переспрашивали люди друг у друга.

— Фашистская Германия без объявления войны напала на Советский Союз, — пересказал кто-то, слышавший сообщение по радио.

— Что же теперь будет? — ужаснулась Аня.

— Теперь нам идти в больницу на работу, — одёрнула её подруга.

И они всё-таки собрались и пошли на учёбу-работу. Мобилизация пока ещё объявлена не была, но Аня уже решила, что её дорога лежит туда — спасать людей. Поэтому, когда через несколько месяцев люди массово пошли на призывные пункты и стали уезжать в длинных-предлинных составах на запад, туда, где гремели взрывы снарядов и гибли люди, она тоже пошла. Аня вспоминала своё путешествие через всю страну с мамой и думала, что тем ребятам и девчатам, мужчинам и женщинам сейчас нужно ехать в обратную сторону, чтобы остановить то зло, которое идёт на них. Как она может оставаться в стороне? Она же медик, она может помочь.

Так она и явилась в призывной пункт и, прибавив себе год возраста, чтобы её сочли совершеннолетней, отправилась на фронт.

На фронте Аня работала фельдшером, лаборанткой санитарного взвода. Даже получила звание — лейтенант медицинской службы. Она не любила после войны вспоминать самые тяжёлые события, но некоторые — забавные и даже смешные — всё же неоднократно пересказывала родным. Аня вообще потом говорила, что военное время было для них для всех счастливым, хоть и крайне тяжёлым и страшным, ведь это были времена их молодости.

В январе 1944 года в ходе Кировоградской наступательной операции войска 2-го Украинского фронта, в которые входила и артиллерийская дивизия, где фельдшером служила Аня, освободили Кировоград. В их полевой госпиталь из одного полка стали поступать тифозные больные. В это же время дивизия, на позициях которой располагались медики, держала оборону, ведь фашисты не собирались просто так оставлять свои позиции, а раз за разом пытались отвоевать город. Тогда-то она и получила задание от командования: ликвидировать очаг сыпного тифа в одном из артиллерийских дивизионов второго полка.

— Анна, у тебя три дня. Что делать, знаешь? — спросил начальник медслужбы.

— Всех солдат вывезти, бельё, что на них, уничтожить огнём, в землянках или окопах, где они жили, провести дезинфекцию.

— Молодец, вперёд! Берёшь бойцов — и за главную там!

Они справились за два дня.

«У меня есть ещё целый день на задание, — думала она. — Справились раньше, значит, я могу быстро смотаться в Кировоград! Подождёт родной медсанбат, пока я сделаю завивку!»

Да-да, Аня прослышала, что в городе уже работают парикмахерские, и грезила о красивых кудрях. Если бы она только знала, что командир её санбата позвонит в дивизию и спросит, как продвигается санобработка, на что ему ответят, что всё сделано и Анна уже отправилась к ним, то никогда бы не убежала в поисках парикмахерской.

И она её нашла и сделала потрясающую химическую завивку. Ещё никогда Анины локоны не лежали такими красивыми тугими кольцами. Даже из-под некрасивой шапки они выглядывали очень кокетливо. Что за это время успел передумать её командир, девушка поняла, только когда на попутных автомобилях и даже танках добралась до своего санбата за сто километров от Кировограда.

— Ваше задание выполнено! — явилась пред его ясные очи и отрапортовала она.

— Где ты была? Мы уже думали, что ты заблудилась и попала в плен, да мало ли что могло случиться!!! — вскричал командир. — А это что ж за кудряшки?

Только в этот момент Аня поняла, как за неё волновались. Она стояла, понурив голову с красивыми кудрями, и плакала.

— Я была в парикмахерской, — глотая слёзы, ответила она.

Несмотря на абсолютную глупость такого детского поступка, её всё же сильно не ругали. Поживший уже мужчина прекрасно понимал, что девочка ещё очень и очень молода и даже наивна. Совсем юной попала на фронт, и только чудо ведёт её сквозь весь этот ад, грязь, кровь и страдания войны.

Через несколько недель их медсанбат отправился дальше на запад. Войска СССР гнали фашистов туда, откуда они пришли, а за ними двигался и медсанбат, не оставляя без помощи ни своих солдат, ни местных жителей, пострадавших в ходе боевых действий. К маю 1945 года Анна оказалась в Австрии, в сорока километрах от Вены, где после объявления капитуляции Германии находился штаб по расформированию медицинских работников.