- -
- 100%
- +
Практически все её сослуживцы один за другим получали бумаги о демобилизации, чтобы отправиться домой.
— Анна Степановна Ковалёва? — Начдив глянул на неё исподлобья, а потом снова опустил глаза в бумаги.
— Так точно, — ответила Аня, в душе замирая, уже чувствуя, что ничего хорошего ей ждать не приходится.
— Лейтенант медслужбы Ковалёва, вы остаётесь здесь, в распоряжении дивизии как фельдшер-лаборант, — для Ани эти слова прозвучали как приговор.
— Н-но как же? Я домой хочу, в Сибирь!
— Здесь много госпиталей, и лаборанты нужны — клинические анализы делать, продукты обследовать. Поедешь в Вену, в госпиталь. Он будет там располагаться ещё долго, вместе с центральной группой войск.
Слёзы полились водопадом. Аня стояла и ревела в голос:
— Пожалуйста, отпустите меня в родную дивизию! Хочу с ними домой! В Сибирь! В Сталинск!
— Да успокойся ты, дурная. Будешь жить в Вене, поработаешь тут десять лет, зато потом обеспечена будешь на всю оставшуюся жизнь! Есть у тебя жених?
— Не-е-е-ет, — не могла успокоиться Аня. Истерика, похоже, только набирала обороты.
— Так мы найдём!
— Не-е-ет, отпустите!
— Тьфу ты! — Начдив шлёпнул печать на документы, и Аню демобилизовали. — Поезжай в свой Сталинск!
Так и получилось, что Анна буквально выревела себе дорогу домой. Вместе со своей дивизией она добиралась в Сибирь несколько месяцев. Они ехали через Венгрию, Пятигорск, Горячеводск… Почти в каждом городе ей предлагали остаться. Персонала в больницах и госпиталях не хватало, а уж опытные фельдшеры и лаборанты были на вес золота. Пусть и такие молодые, с задорными кудряшками. И везде она упрямо твердила: «Я хочу в Сибирь, только в Сталинск, домой!»
Анна Ковалёва. 1945 год. Город СталинскВ городе, который Анна с восьми лет считала родным, она не была семь долгих лет. Уезжала поступать в театральное в Новосибирск, а оказалась с войсками в Европе. Здесь, дома, у неё не было ничего, кроме огромной любви родных и привязанности к этому удивительному городу.
Анна обнимала маму и папу, оставшихся в живых троих братьев и несколько дней просто плакала от счастья, не особо обращая внимания на то, что происходит вокруг. Но рано или поздно любые сильные эмоции, будь то радость или горе, сглаживаются, отступают перед непрерывным потоком, который называется жизнью.
Во время войны они с девочками мечтали о том, как вернутся домой и заживут мирной жизнью. Что устроятся работать, будут ходить в кино, летом — на танцевальные вечера в парках, обязательно — в театр. Даже придумывали, какие у них будут платья, туфельки на белоснежные носочки. Некоторые даже фантазировали, какие занавесочки повесят на окна и какие красивые скатёрки на стол свяжут крючком. В общем, о женских, таких обычных радостях, которых они были лишены все эти годы. Совсем молодые девчонки, да и взрослые женщины, мечтали там примерно о том же.
У Анны же в этой мирной жизни не оказалось ничего из того, о чём мечталось. Всю войну она прошла в кирзовых сапогах, и только по Европе она шагала уже в новых, специально сшитых кожаных. Это была её первая обувка за эти годы, которая пришлась по ноге и не выглядела так страшно, как здоровенная грубая кирза на стройных девичьих ножках.
Также остались у Анны и единственные туфельки, которые она хранила и берегла как зеницу ока, даже не давая пофорсить в них сёстрам, перебравшимся в войну сюда же, с Украины в Сталинск. Туфельки эти девчонкам медсанбата достались чудесной случайностью. Они тогда уже стояли в Австрии, война была официально завершена, и все ждали демобилизации, когда в их расположение приехала машина командира дивизии Федоровского. Всем известно, что он любил всё красивое, прекрасное. Так вот, он привёз в их медсанбат, как трофей, целую машину с туфлями, которые вывалили перед девушками, — мол, ищите себе пару. Счастью не было предела! Несмотря на простой фасон — лодочка на небольшом каблучке-рюмочке, туфельки выглядели очень красивыми и аккуратными. Размеров было много. Так девчонки с радостным визгом кинулись рыться в этой куче и подыскивать себе туфельки.
Вот в мирной жизни у Анны и были только эти туфельки, сапожки да военная форма с шинелью. Те вещи, которые оставались у Анны дома, мама выменяла на продукты. В те времена с ними было тяжело. Младшей дочери, фронтовичке, пришлось донашивать обноски старших сестёр. Они ей что-то отдавали, а Анна перекраивала на свой манер, перешивала, делала на кофтах и стареньких платьях красивые вышивки, отчего вещи оживали и становились нарядными.
— Ань, а вышей нам по кофточке, а мы тебе платье отдадим, — предлагали сёстры.
Ей очень хотелось красивое платьице. Сначала, когда только вернулась, Анины ровесницы бегали на танцы, а ей казалось — слишком взрослая. Много на войне повидала, куда уж по танцулькам бегать, время юности прошло. Вот так в двадцать один год Анна вдруг записала себя во взрослые женщины. Правда, потом попривыкла, вжилась и тоже стала ходить в Сад Металлургов в Центральном районе, к клубу Дзержинского в Куйбышевском. Музыку исполняли духовые оркестры. Играли вальсы, танго. Круглые такие площадки вечерами освещались, по аллеям ходили, встречались, знакомились. Одевались в простой ситец, а когда с 49-го года по талонам начали выдавать крепдешин, девушки были просто счастливы. Шили платья, бегали в библиотеку, чтобы посмотреть столичные журналы, обменивались выкройками… После войны Анна ещё три года ходила в своей фронтовой шинели, а из гимнастёрки сшила разлетаечку. Потом отцу дали талон на сукно, и Анне сшили пальто. Новое и только её, а не ношенное уже сёстрами.
* * *Жизнь шла, и Анна постепенно привыкала к ней. Вернувшись в родной город, она сразу же пошла в райком, где был военный отдел, который помогал фронтовикам устроиться на работу, получить жильё. Их барачная квартира была слишком тесной для всех. Несмотря на то, что у сестёр и братьев, которые практически все работали — кто на заводе, кто в шахте, — были свои квартирки по соседству, их дети почти постоянно находились с бабушкой, которая занималась хозяйством и присматривала за ребятишками. Анне хотелось хоть какой-то обособленности.
В райкоме ей дали направление на работу в пятую больницу — поближе к дому. Анна отдала документы и пошла вставать на партийный учёт.
* * *— Может, вы останетесь у нас — работать в партийных органах? — спросил девушку секретарь райкома.
— Я ничего не умею делать, кроме как перевязывать раненых. И я сама этот вопрос решить не могу, мне надо посоветоваться с папой, — несмотря на все тяготы жизни и кажущуюся «взрослость», Анна всё ещё оставалась в чём-то ребёнком. Поэтому и растерялась после такого вопроса.
Тем же вечером она пришла домой и за чашкой вечернего чая завела разговор, пересказав родителям предложение секретаря. Кроме того, Анна вспомнила представительниц женсовета, которые когда-то приходили к ним в школу, занимались с детьми и женщинами, работали в домах культуры. Ей хотелось делать что-то такое же, быть поддержкой всем тем, кто в ней нуждался.
* * *— Знаешь что, дочка, — сказал ей тогда отец, — даже если тебе уборщицей предложат в райкоме партии работать, ты должна согласиться. Туда не каждого приглашают.
Решение было принято, и уже на следующий день девушка появилась на пороге райкома, согласная на любую работу. Если бы Анна знала, что именно здесь встретит своего будущего мужа, то не сомневалась бы ни минуты. Впрочем, своим счастьем Анна не хотела делиться ни с кем, поэтому они просто тихо расписались, и она стала жить уже с новой фамилией — Шерина.
Анна Степановна Шерина. 1973 год. Город Новокузнецк— Наконец-то я добралась до своей любимой культуры! — со смехом воскликнула уже Анна Степановна, когда ей предложили стать председателем горкома профсоюза работников культуры.
За эти годы Новокузнецк вырос. Её папа, буквально построивший металлургический завод, уже покинул их, мама «ушла» следом. Годы летели, а Анне так хотелось притормозить их, чтобы насладиться мгновением. Она уже много лет работала в райкоме, но занималась по собственной инициативе не только пропагандой, завотделом которой была. В основном, сотрудничала с женсоветом ЗСМК[5], устраивая лекции для женщин, делала обходы домов и квартир, знакомясь с условиями жизни простых работниц заводов.
* * *Ещё в 1949 году Анну направили в Новосибирск, в Совпартшколу, откуда она постоянно ездила домой в Сталинск, а потом уже и в Новокузнецк. Анна интересовалась не просто жизнью родных, но и жизнью города, уже представляя будущую свою работу, придумывая, чем станет заниматься, когда вернётся. Вернулась уже насовсем Анна только в 52-м, тогда-то её и назначили в Кузнецкий райком на общественную работу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Стенка — предмет мебели, представляющий собой выполненные в одном стиле шкафы разного назначения (для одежды, посуды, книг и т. д.), устанавливаемые вдоль одной стены (здесь и далее прим. авт.).
2
Школа фабрично-заводского ученичества (ФЗУ) (часто ошибочно — фабрично-заводское училище) — низший (основной) тип профессионально-технической школы в СССР с 1918 по 1940 год. Действовала при крупных предприятиях для подготовки квалифицированных рабочих.
3
«Контра» — в советское время презрительное прозвище контрреволюционеров, а также всех, кто не боролся за установление советской власти: дворян, интеллигентов, кулаков.
4
ВКП(б) — Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков), название Коммунистической партии Советского Союза в 1925–1952 гг.
5
ЗСМК — Западно-Сибирский металлургический комбинат (г. Новокузнецк Кемеровской обл.).