Сказания о недосказанном. Том III
- -
- 100%
- +
Кара.
Нет.
Наказание.
Неет.
Ещё хуже…
Всё это страшное судилище было утром, при сиянии света солнечного, но для зайца – хуже дня, солнечного затмения, которого так боятся зверюшки и люди… боялись конца Света.
А было всё просто, и дед, усмотрел свою ошибку. Одел очки. Сгрёб зайца, совсем неласково и…
И, потом вспомнил, что у него сохранились, его же дневники и там была, точно помнил, инструкция для кастрации кроликов. Долго читал свои далеко не литературные произведения, но вдруг нашёл документ, написанный ясными, крупными буквами, а первое слово, так ещё и заглавная, как в библии.
А в ту, прошедшую, страшную войну, ему на фронте во временные затишья между боями приказывали писать отчёты и другие документы, у него почерк был очень даже приличный, что и знали его командиры.
И вот, они, теперь дневники, хотя и не военного времени, которые вёл старательно, где и прочёл им же сделанную запись.
Заголовок документа, – кастрация кроликов. Затем дальше, – сделать такой ящик, в который помещают кролика, укладывают его на спину, и привязывают тесёмочкой, за ноги. Находят семенник вместе с мошонкой, оттягивают…
Ага. Так тебе кролик, точнее заяц будет лежать, как Жужутка, валялась на коврах и мягкому дивану, и смотреть на этот цирк, и как девочка в детском садике играться тесёмочкой.
А, он ветеринар, будет, сначала искать, а потом тянуть семенничёк, да ещё вместе с мошонкой, как будто они сами по себе существуют и живут отдельно в разных местах, как люди в разных комнатах.
Умора, а не инструкция для работы, такой серьёзной и ответственной, у деда и тянуть, подтягивать как малыши штаны шаровары с плохой резинкой, такое тогда было…
А дальше, а дальше, ничего, обрыв бумаги, вдруг листок такого ценного документа, вдруг. Да кто посмел, кто – то оторвал. И кто же это мог такое сделать, или сам рванул листочек, такой ценный теперь.
Сел у крольчатника, задумался и долго смеялся. Хотя зайчику сейчас и потом было не до смеха. А он смаковал, как в комнате смеха и разбирал по буковкам методику.
… Ну как это кролика, уложить, привязать тесёмочками, ага, фронтовой тебе лазарет устроить. Да ещё на спину, род дом что ли? Так там сами роженицы ложатся, и сейчас, и в роддоме и дома, когда фундамент закладывают, а это кролик. Нет, заяц дикий, а не киса, мурлычит, поёт кошачьи песенки, романсы про хозяйские шансы, когда её приглашают на тряпочку мягкую, и гладят ей животик, так она ещё устроит, музыкальное сопровождение, от хорошей жизни. Ой, умора. Заяц так ножками задними, рванёт и вены драгоценные деду вскроет…
Было такое у соседа, тоже много кроликов выращивал с любовью. Теперь всё, поставил точку. Разлюбил он такое опасное хозяйство.
Позвал дед бабулю, но она его юмор не оценила. Резко закрыла дверь, и остался дед один на один с этим мучеником, бывшим свободолюбивым зайцем.
… *Прощай мама, прощай папа, прощай родная семья, завтра утром, на рассвете… расстреляют здесь меня.* Эти сердешные песни мы пели в детстве, когда попали в детдом,…хотя там, конечно, такого и не было. А зайца ожидало хуже,– экзекуция…
И что было дальше, Боже мой, ой мааа! Ой, мама, мама, маменька, верни меня домой, в степи крымские, в огороды людские с капустой и морковкой сладкой…
… Так пели, недозволенные, блатные, переделанные на свой лад, песенки в нашем ремесленном училище, за что и наказывали раньше, в пятидесятые годы, а тут посерьёзнее. Ему теперь не до смеха.
Хоть и зверюшки, и братья наши меньшие. Бывает, бывает, пострашнее…
Средневековье… Дикое.
Дед только начал подготовку, к проведению операции, а он, стервец, спрятал своё добро от страху, от греха подальше, когда его только начали, начали полосовать своим скальпелем. Спрятал своё оставшееся добро – семенничёк, это по научному, а дед не смог, не обнаружил такую пропажу.
И, теперь уже, одним яичком – осиротевшим,… оставался героем и как вышел с больничного санаторного режима питания, и режима реабилитации… почувствовал себя почти Гераклом, когда тот совершал свой знаменитый тринадцатый подвиг…
А кролики снова десятками стали появляться в нашем крольчатнике…
Не по плану…
Зайчик вдруг вспомнил как ему шептала та, последняя, пушистая красавица и теперь уже совсем последняя, песню эту запомнил,– …уж, и мнеж, и, тебеж… замуж, невтерпёж. Такая красавица была, эта, почти зайчиха. Песню такую ласковую спела, прелюдию любви. А потом ещё…усомнилась, что ли. Частушкой запела, это было, по-видимому, по -прежнему и по пустому – думать о тех сладких минутах прошедшей молодости.
До.
И.
После…ттт, того, страшного суда со скальпелем, который хуже гильотины.
Опять проходили дни, и, нет тебе, ни больничного пособия, ни усиленного питания для выздоравливающих, ох, неет,– оскоплённых.
А заяц переносил и переживал так же, как быки, жеребцы и другие помощники людей, которых готовили к труду и обороне. Они все очищенные, как говорил зоотехник, после того, просто вкалывали, как ишаки-ослики, работали, не покладая рук и ног, не тратили свои богатырские силы зря. Иные просто нагуливали сало, для колбасы, увы, не себе. Человекам. А быки – волы, трудились, таская тяжёлые телеги…и, на шеях ярмо…до конца дней своих.
У него, страдальца, теперь программа другая, набрать вес и, скоро, совсем скоро, быть за праздничным столом…точнее… на праздничном столе…хорошей закуской для пьющих и трезвенников…Чёрная радуга после такого бития.
Говорят, и кур доят, но только, они равнодушны, не понимают своего финиша. А все другие зверюшки, знают, что они, и сейчас и потом финиш, – кормильцы для людей. А слоны вообще уходят в специальные угодья для спокойного отхода в дальние края. Там у них своё общежитие, кладбище. Вот только северные, у них глазки маленькие. Не видят люди, совсем примороженные… застывшие мозги. Пишут, что их сын увозит, неет, увозили, раньше это было…в назначенное шаманом время, и место, на санках своего отца-старика оставляет там, где ему потом будет совсем не холодно и не жарко… и отец семейства, почил там своим тихим не злым сном, в стране вечной мерзлоты и, снега.
Нет, зайчик этого не знал и не ведал, но помнил, что написано пером, скальпелем, этого не избежать. Он это уже чувствовал своей шкурой, что этой ночью его ждёт ещё одно испытание на… на, выживаемость и сохранение вида, его, собственного, прожившего свою жизнь в клетке крольчатника, хуже, чем евнухам приходится в гареме. Их, хоть не жарят на сковородке, и в духовке. И, уж, конечно, не сдирают шкурку с ещё живого…
Дед с бабулей спали, но пока ещё не вечным сном и благодарили Господа за добро, которое Он, Господь Бог, им посылал всю жизнь. Дед пару стаканчиков «изабеллы» пропустил, на сон грядущий. Уже летал в облаках Райских мест, куда так хотел потом устроиться. Бабуле своей рассказывал, что летает туда, но она пропела ему на мотив яблочко его – же любимое творение неизвестных народных сказителей…ох ты старая звезда, туда не ходят ни поезда ни самолёты… сказала-пропела, туда с запахом перегара не пускают. И он тогда не принимал на душу, но говорил, что от такого ниже облаков полёт, а для Райских мест нужно больше, а потом, я нажму на тормоза и приземлюсь. Но эта концепция понимания мира, бабку не устраивала, у неё другое не такое концептуальное понимание действительности.
… Рай, с изабеллой, вышел боком. Приземлился дома.
Проснулись от дикого шума в вольере, где кролики совсем не коротали ночь на свежем воздухе, при свете луны и сияния звёзд.
Включили свет. Зайцы и кролики прыгали как бешенные и шматовали, драли свежеиспечённого евнуха. Кто – то визжал и пищал, как – будто с него шкуру живьём сдирали, потом говорил дед. Такое не бывает, даже когда их кастрируют…
Побрызгали водой. Успокоили. Прятались, кто в клетку, разбегались по углам, мокрые, притихли.
А… а, а тот, который был ещё недавно, вечером, сегодня…
… Заяц сидел, нет, лежал, согнувшись «в три погибели», как говорил потом зоотехник-ветеринар… Он, остатки зайца, не сидел и не лежал- валялся на боку голова лежала на травке, а туловище…
Спина, как мама родила, ни пуха ни пера. Голенькая, только зубчики позвоночника торчали, почти по всей спине. И, обдирашка, так его прозвали потом, когда он всё-таки выжил, вынесла душа, хоть и не поэта. А, тогда, в тот роковой час… часть его шубки лежала-валялась где-то в углу крольчатника загона вольера…
Отправили его в лазарет для реанимации, в отдельную клетку- палату, надеясь на реабилитацию.
Бабушка слёзно просила не мучить его и усыпить, но дед решил спасать. Всё-таки мужицкое отродье, хоть и не человек, понимать надо. Он, дед, как бабуля его гладила – величала… ты, чёртов … херрург. Ты не ветеринар. Ты клятву Гиппократа, слышал по репродуктору, брехунец передавал? Слышал, а не понимаешь как ему, бедолаге, сейчас плохо. Завтра узнаешь. Не дам и стаканчика даже изабеллы. А о перцовке даже не мечтай.
Осиротевший гарем кроликовых зайчих, затих. Ах, какой демографический всплеск угробили – каждая маточка – мамочка приносила бы по десятку и более маленьких, потом пушистых и крупных, заячьей крови и масти. Ах, хорош был хозяин этого роду-племени. Глава семейства, – Заяц.
Вот теперь он на санаторном питании, отдельная квартира со всеми удобствами, парк культуры и отдыха ему, пожалуйста – зелёную лужайку. А мы, бедные, осиротевшие, думали крольчихи, в клетках мучаемся от естества так потребного для блага всего народа и заячье – кроликового жития, но не бития… и … таакоого…
– Вот мужики кобели, бегают по чужим бабам, а домой приползают…устал, отойди, работал как вол, как ишак, пела бабушка свою мелодию. Вот бы вас так жёны гладили, кочерёжкой.
Не повезло этому зайцу, не смог, дело сделать, самочкам – крольчихам, наа, тебе, получай. А они теперь бедненькие бегают. Природа требует своё, даже друг на друга прыгают. Эх, вы, люди, думают они, не понимаете, что мы вам хотим помочь…увеличить поголовье на радость вашим желудкам…
Так с горькой думой на лице сидели и скучали несостоявшиеся кроликоматки, так и не ставшие теперь многодетными мамашами…героинями.
А бабуля вывела своё резюме-приговор… и спела деду такую песенку.
–Не суй свой нос туда, … даже собака не догадается, куда.
Но дед, решил отпарировать.
– А помнишь, как тебе внучка нос утёрла, за твой язык. Иш тыы, набросилась на меня, – с цепи сорвалась. Вспоминай, вспоминай. …Внучка поставила чернильницу тебе поближе и говорит, – бабушка, бабушка, сунь нос в чернильницу, ты глаза выкатила на лоб.
– Не помнишь, забыла?!
– Ты это, что такоё говоришь, внученька?
– А что. Ты всегда свой нос суёшь во все дырки, хотя тебя и никто об этом не просит…
Знали, понимали, кто они теперь, и дед, и бывший заяц…
Осиротевшие в эту почти Варфоломеевскую ночь, теперь уже бывшие, героини, решили, он их разлюбил. И дали ему урок за измену-шкуру содрали живьём.
… Также, говорят, царь батюшка, однажды, в России, давно это было, наказал одного судью, тот отправил в тюрьму незаконно, невинного сына бедняка, за воровство.
Вот бы сейчас наказывали виновных, как фальшивого евнуха.
… А, верховный суд, – в лице деда и бабы, пересмотрели и решили оправдать, всех…за, такое…
Но было уже поздно.
Жлоб
Хороши осенние тёплые крымские вечера старикам. Вот и сидят на пригорке сын и зять толкуют.
– Вот ты говоришь в войну лошадей ели. Это чё, лошадь это чаво, мясо ды мясо. Вот мы, коль война ушла уже совсем, ды и в войну, в дяревне, усё ели…Сосед мой, по огороду был, Лягушкой его звали…
– Что, фамилия такая, или лягушек ел?
– Ды лягушки то чаво, мясо ды мясо. Вон французы, говорять ихнее мясо – деликатеса…
– Неет, его по свойски так звали.
– А я думал фамилия.
– Дурашёк, ты и есть дурашёк.
– А что украинские фамилии? – Галушка, Не туды хата, Вырви хвост. Во, красота. Что ты скажешь?!
– Галушка, лягушка, какая разница?
– Да что твои хохлы, они усе придурки. Вырви хвост… Гыы!
– Нет, батя, украинский язык, танцы, песни, говорят, похож по певучести на итальянский.
– Ды ппошёл тыы, бусурманский…Итальянский?!
– Наливай и не мешай… А то ничего не расскажу.
– Вот в дяревни питаться нечем было, а ентот лягушек ловил, везде, где не попадя, в луже, в речке. Нанижет её на палочку, и на костре мучаить, мучаить. Она ишшо шавелица, а он её туды, туды. А мужуки што? Орут, ты чаво мучишь. Стукни её о земь, тоды и суй в огонь…
– Дуурак.
– И всё тут. Живодёр.
– А что мужики, жрать хочешь и гадюку схряпаешь, и такие были…
– Ну чаво уши развесил, налил?
– Ну вот, тахто оно и виднее…вернее.
– Ну, вот ты, скажи вино лучше самогона?
– Ага, хош не воротить…
– Вот ты говоришь.
– Лягушки.
– А это был жлоб. Самый натуральный. Он, ето, ел даже шерепашек, ну, ето, в речке водились.
– Батя, ё моё…
–Черепашки?
– Да, шерепашки.
– Вот тебе итальянский акцент.
– Скажи. Че ре паш ки.
– Ага, Шерепашки!
– Нет, черепашки…
– Ды пошшол тты…
– Басурманский акцент у вас, а не у хохлов.
– Пошёл ты со своим басурманским, а то не расскажу…
Мы, с его сыном знали, что дед выпил, – будут истории, цветочки…Я всегда ждал, интересно…
– Налил? Ага, Вятюшка. Ага. Ну, это вот, этот жлоб, ловил шерепашку, мякотку травой, с травой, и едять, едеять, усе ели, но больно охоч был этот жлоб до еды. Хуш бы што, ест, жрёть. А другие едять, кто с травой, ну кряпива, жирная такая, после горячей воды, не жгёть,, а иные и так. Панцырки полукруглыи, в сторону, а мякотку отдельно. И ишшо ели, так это, она лебеда звалась, жирная такая, её и поросяткам малым давали, давали у кого они водились. Да. Так ето, и борщ варили с лебедой и кряпивой. Потом говорила врачиха, что витамины там хорошие. Жрать потом не тянить… Воо.
– Да, а ну его…Её сначала разогреють, апосля едять.
– Хорошо, речка была рядом, не выжили бы. И то, многие, того, на погости уже лежать, даа, лежать. Ничаво не надо им теперича.
– С детства красота была. Нии. Ни ниии, чтоб лягушку или чаво сожрать. Нет, не было. Культура была,– кнут длинный…
– В три ремешка сплетённый, как у цыган конокрадов.
– Вот и были ребятишки людьми.
– Но, правда, курить курили, самосад был. Накурисси, дык глазишша пупом пруть. Глаза, вылазиють, краснишшыи, страх. Глидеть тошно… Дааа. Бывалоча.
– Было тогда мне шесть, семь лет не боле.
– Ну, ничаво, дед отстягал уздечкой, кожаной, ну покрасивше простого ремня, прилепляется к заднице, да по голяшкам, аж уссыссиии. Усё. Бросил. Отрезал, а те хто курить – жёлтишшыи, как жалтушныи. Такие были малярейныи, ну болезня была такая, температура большая и жалтушные потом на лицо были. Апосля…
– А ты на мене посмотри, в карьери работал. Врачиха утром, в семь утра, шлангу суёть, суёть, дыши, а мужики какие с похмелки, воротить, а она, молодая правда, суёть, суёть, какого ты хрена суёшь, я бы табе всунул да, у другом месте…
– А ты Извеков, проходи, у тебя морда хочь прикуривай. Проходи, дядя Саша.
– А с них как из бочки, прёть.
– А я укропу пучёк, в огороди сорву, полью подсолнечным маслом, намажу солью, и усё… Как у аптеке.
– А мужуки то шумять, – ты вечером приходи, посмотри сколько я до вечера сделаю, сколько руды накарячил? Горы, а то суёть, суёть. Сунул бы я, твою мать, вреднюшшая. А счас какие, мужики, всякие, чезлые, пошли…
– Была раньше у нас – куукла дявчёнка. Красивишшая. Косыыы. Вскочить на завалинку, а снег, зима, она босиком, ноги красныии, а морда горить. И хуш бы што, нихрена не болели. Но красивая была, хош и малолетка.
– Выросла, выдурилась, а за дурака вышла, чаво? Парней да мужиков не было опосля войны. Потом в город уехала, красивишшая.
– А щас таких красивых нетути.
– Ну ето, Вятюш, наливай по капочке, а ты, Голова, не спяши, чего молотишь?
Так он величал своего зятя, берёг его и не давал закусывать после вливаний горячительного или кислого, домашнего.
– Не нада столько жрать, всплывёть! Ты знаешь, потом мутить, когда нажрёсси, давить на жалудок. Мутиить… Ооой.
– Даа.
– Так ето, бегаить эта кукла по снегу, я выскочу, за руку её заташшу в дом, ручки холоднишшые… Отдам её матери, на, свою Устиночку. Береги её. Пропадёть. А их таам…Много было, одним больше, одним меньше, не заглядывали им под хвост. Не сюсюкали. Ах, ты моя малинькия, ах, ах.
– И были вон какие. А Устиночка звали всех девок. Дед был Устин. Так все у дяревни. Дед Устин, дед Устин.
– Детей много. А никто не помёр с голоду.
– Даа, пухлые ходили, но не помёр ни хто, у деда Устина. В ход шло всё, что можно было жавать. И, проехало. Выжили, не помёрли.
– А дед Устин помёр. Ну помёр, да помёр, и хер с им. Старый. Да ишшо не совсем старый был. С чаво бы ето?
– Потом бабы пошли мыть его. Худ был и не просто худ. Тошшый был как палка. Дык, ето, жирнишшых тогда и не было.
– Ну, ето, бабы его раздевать. А штаны не сымуть. Никак. Галифе было, ну, чаво, чаво, не мешай. Резать жалко, штаны хоть и галифе, вроде военные, а всё равно ребятишкам старшим перешили бы. Ну, уж бабы знают толк, тихонько ножнями, ножнями, по шву распороли. И…иии, мать ттвою, ноги опухшии.
С голоду значит, а на ногах сумочки, как кисеты для махорки, а тааам… тааам – золотооо…
– Ттвою мать, сдохнуть с голодухи, а золото в штанах.
– Дак можно было и зярно, купить и макуху, ай – ай…Ттвою мать.
– Жлоб он и есть жлоб.
– Издох, не сжалился, сука, ни детей ни внуков. Никого не жалел.
– Сдох, падала. Не берёг, сука, семью, так и сам, да хер с им!!!
– А мы, когда ходили к реке, он всегда саблю носил, такая махонькяя, кавалерийская, так он, ей лягушек, и шерепашек, поддевал, и на костёр, боялся, падла, что золото заберуть… Ограбють, а и никто не знал. Он и конопи жрал, посеяны были конопя, он их ел как корова. Так корова хоть молоко давала, а этот! Жлоб. Жадюга!
– Чаво жадюга. А спроси яво. Чаво, чаво. Дурак. В гробе то не оставють, не положуть ему. А в ями, только доски и четыре гвоздика. Без шляпок. Гвозди то дорогие были. Рубили проволоку. Вот яму и без шляпок заколотили. Остался без галифе и без золота…
– Дык, ето. Забивали гроб. Два гвоздя. Пожалели, неет ему, гаду, жадному. Жалко такому и таких, рубленых гвоздей.
– На такого, гвозди тратить. Даже без шляпок.
Не убягить и так.
Некуда ему бегти.
Оттель никто не убегаить.
Никому он не нужон.
И здесь.
И там.
… Т а к о й…
Дурак. Каменотёс
Переселенцы появились тихо, молча. Они ходили по деревне, спрашивали кто продаёт дома. Долго торговались, ходили пешком, гоняли с шумом и рёвом по трудным горным дорогам. Потом появились машины с контейнерами. Вот они уже рубят сорные кусты, деревья фруктовые, редких древних сортов, готовят участки для теплиц. Так прошёл почти год.
Его соседка, носатая бабка Катя, ходила на рыночек каждый день и на детской двухколёсной тачке возила раннюю алычу, груши, яблоки. С горки её груз толкал, и она пятилась, придерживая свой базар. Упиралась ногами в булыжники и камни, омытые горными ручьями за долгие десятилетия. Дорога хоть и не ах какая, но грязи она не знала. Ездили и машины с углём, газом, дровами и песок подвозили для ремонта покосившихся двух домов в их проулке.
Баба Катя часто останавливалась, говорила со всеми встречными, а заодно и отдыхала. После смерти деда совсем сдала, как то сразу пожухла, словно прошлогодняя листва и всё тут.
Она продала дом. И загудел жигулёнок, зашумел проулок. То привозили камень, то доски, были и контейнеры. Разгружали дружно. Малыши таскали маленькое, им доступное, а взрослые всё подряд выносили в домик, во двор или складывали прямо в огород.
Хозяин был ещё молодой, лет сорока, чёрный с чёрными усами, шустрый, говорил с восточным акцентом. Звали его Якуб. Он днями носился на своём жигулёнке, ругал дорогу. А если вдруг шёл дождь, он не мог вот так разу выскочить к самой своей хате.
И вот рычит уже трактор – огромный бульдозер, его мужики называют сотка. Он рыл, утюжил, грыз эту гору несколько часов. Летели и трещали консервные банки, валявшиеся в кустах. Хрустели стёкла, летели в стороны корни шиповника и весь культурный слой – огромным ковшом его гребли вниз. Якуб бегал весёлый, взвинченный, радость сияла в его глазах.
– Смаатри каакой будит прааспэкт! Вот теперь и машина грузовая, и что хочешь пройдёт. Хаарашшо.
И он махал руками, откатывая камни, он бегал. Он радовался. Повалились сетки, столбы. Завалило землёй и щебёнкой огород. Завалились огромные тёсаные древней кладки стены. Якуб обещал собрать своих и всё поправить, да много работы с домом, в огороде и соседу, который внизу, досталось больше всех. Огромные каменюги валялись в огороде, а в дыры бегали кошки, собаки и даже козы.
Сейчас ранняя весна, а посадит огород,– затопчут и, вот камни, камешки он откатил, отнёс на опорную стену вниз. Те, что поменьше ушли тоже в дело, а с большими горе да и только. Брат ему рассказывал как их колоть, но их он лупцевал кувалдой, аж спина стала мокрой. Кусочки – брызги летели во все стороны и гарью пахнет каменной, а толку нет – камень не колется.
Дорожники работали на тех знаменитых серпантинах, которые были чуть подальше от их огородов, строили ещё при Екатерине. Мастера аккуратно разбирали старые, поплывшие вниз опорные стены и так же медленно, аккуратно укладывали их на раствор, не забыв расшивкой сделать швы. Стена – красавица. И как они только могут так ровно делать, из таких бесформенных булыжников!
Они, теперь соседи, поговорили о погоде, о ценах, о водке и, наконец о том, что нужно колоть камни, выложить стену. И, как всегда мастер долго отнекивался, но когда узнал, что есть вино и стаканы, бутылка закарпатской настойки Верховина, обрадовался и обещал прийти.
И вот стоит и смотрит на горбатую покосившуюся стену, крутит свой чёрный ус, трёт когда то разрубленный, плохо сшитый, почти как ботинок неумелой рукой нос, с двумя разными половинками. Лицо его тоже в каких то холмах, начало подёргиваться.
Он, видимо нервничал. Пошёл деловой разговор. Цену назначил. Загнул. Ну и цена! Ладно я сам. Покажи хоть как камни колоть. Я их сам уберу.
Неси карандаш и кормилицу. Он принёс карандаш и бутылку вина, листочек бумаги.
Каменотёс смеялся долго. Раскатисто, охал, гладил живот и дёргал ус. Потом сел на камень, налил стакан – протянул.
– На, ты первый.
– Да вы что, да нет, вы.
– Пей.
Выпили по стакану. Занюхали замусоленным кусочком печенья. Отломил кусочек дал, дал хозяину, мааленький кусочек.
– На, загрызи ветчиной. Не бойся копчёностей.
– Копчёности. Ко пчё но стиии..Это только у нас осталось, мясного, да маслы продают в магазине, а пишут суповой набор.
Каменотёс почесал затылок. Налил ещё по половиночке, протянул хозяину, и выпил сам.
– Дурак! Карандаш это лом! А кормилица – кувалда. Тащи. Твою мать.
– Да ну тебя и карандаш! Этим карандашом, из арматурины, руки сразу сотрёшь до костей. А кормилица великовата. Ты её хоть поднимаешь? С твоей комплекцией нужно поменьше. Нука, попробуй вдарь здесь, Вот здесь,– он показал красным, в хитиновом покрове негнущимся пальцем точку.
Хозяин размахнулся, бахнул кувалдой раз, другой. Нет. Нет толку. Нет. Камень дрожал, летели брызги – осколки, пахло каменной гарью.
– Ээ. Молодец. Я думал ты её и не поднимешь! Жилистый. Давай я.
Он взял свою кормилицу, поплевал на ладошки, потёр руки. Потом погладил рукоятку, взял и, ухнул. Удар пришёлся не потому месту, а чуть выше и камень глухо раскололся. Хозяин ахнул.
– Наливай!
Выпили. Допили. Загрызли, ветчиной.
– Вот смотри, две ошибки. Одна ошибка твоя – ударил немного не туда, а вторая природы. Сделала она тебя не так, тут нужен удар всем телом. А ты хоть и поднимаешь и бьёшь, но удар не тот. И сколько ты их наколешь.
– Да мне два камня в день и хватит.
– Э брат, ну ты даёшь.
– Да мне много и не надо. Два три камня в день. Я Как тот поэт – стихи пописал, дрова поколол.
– А ты что стихи пишешь?
– Не стихов не могу, а вот пишу, хотите покажу?
– Наливай! Он расколол ещё пару каменюк. Сел, вытер пот со лба.
– А чё у тебя дом такой хреновый, и не живёшь ты в нём?!
– Да это не жильё. А мастерская. Вот первую половину купил, вторую долбанное Б. Т. И. уже год не даёт бумагу и всё тут.
– Даа, я знаю, тут художники жили. Разошлись, поделли. Он уехал на север, а она на Юг. А дом пустовал, почти завалился.
– Правильно. Я половину его купил. А её говорят неправильно оформлены документы. Юристы уверяют, она дура, в поселковом тоже, она ходит нос к небу и всё тут. Вот в феврале, как год, а бумагу не даёт. Домик валится, а я пока не оформлю, ремонт начинать не буду.