Янтарный призрак

– Я тоже за это переживаю, – призналась Брускова.

– Но пока Бог миловал. Я звонила девчонкам, спрашивала, что там да как. Они меня вроде бы успокоили. Так что пока все о’кей.

– Ну и слава Богу.

– У тебя-то как? – в свою очередь спросила Антонина.

– А! – скривила губы Марина. – Никак. В подвешенном состоянии. Правильно люди говорят: беда не приходит одна. У меня, правда, все же не беды, а неприятности, и тем не менее…

– Лосева вздохнула и через несколько секунд продолжила: – Сначала отца вытурили из армии, „ушли“ на пенсию. А он рассчитывал до генерала дослужиться.

– Мне мой папа сказал, что его просто-напросто подсидели, – участливым тоном произнесла Антонина.

– Потом он с матерью развелся, – сетовала дальше Лосева, – это после стольких-то лет!

– Мужиков, что ли, не знаешь? Им как стукнет за сорок, так у них мозги набекрень. Седина в бороду, бес в ребро! Одно слово – кобели!

– Возможно, и так, – вяло проговорила Марина. – Теперь он переехал от нас с мамой на дачу и кукует там, как одинокий волк. Дальше – больше. В общем, напасти сыплются на мою голову, ну прямо как яблоки на голову Ньютона!

– Ну у тебя, Марин, и сравненьица! – засмеялась Брускова, но тут же прикрыла рот ладонью, вспомнив о спящем ребенке.

– Что у тебя-то стряслось?

– Контора моя, где я работаю, рассыпается на глазах. Шеф куда-то запропастился, налоговая полиция из офиса не вылезает, бедную бухгалтершу замучили, а нам зарплату не платят уже второй месяц. Короче, пахнет жареным. Видно, прикроют лавочку, и весь персонал фирмы пополнит ряды российских безработных. Вдобавок ко всему, я утром с моим парнем повздорила.

– С Максимом? – переспросила Антонина.

– С ним, – подтвердила гостья. – Ссорой, конечно, это назвать нельзя, так, бой местного значения. Но на душе от этого не легче.

– Ой, Маринка! – всплеснула руками Брускова. – Ну надо же!

– Не все кошке масленица, – намеренно исказив поговорку, проговорила Марина и невесело улыбнулась.

– А по-моему, тебя сглазили! – предположила Антонина.

– Да ну, глупости!

– Никакие не глупости! – возмутилась Брускова. – И мой тебе совет: сходи к какой- нибудь гадалке или бабке. Вот у моей двоюродной сестры, у Тани, ну ты ее знаешь, похлеще твоего было. В семье сплошной раздрай, каждый день скандалы. Ее и надоумили сходить к сведущей старушке, а та ей и говорит: „Ты, дочка, осмотри всю квартиру, там наверняка у тебя где-то иголка должна быть. Вот найдешь ее, обвяжешь черными нитками и закопаешь в землю. И тот человек, который на тебя порчу-то наслал, самое позднее через два дня должен к тебе заявиться и что-нибудь попросить или, наоборот, что-нибудь тебе дать. Так ты под любым предлогом ничего не давай и ничего не принимай. А то зло, что на тебя напустили, на того человека перейдет вдвойне“. И что ж ты думаешь? – Антонина чуть подалась вперед и округлила глаза. – Нашла она эту проклятую иглу! Вот оно как! Сначала весь дом обшарила, перевернула все вверх дном, а найти не может. Отчаялась даже. Подумала: обманула ее бабка. А потом совершенно случайно глянула на кухонную шторку да так и обомлела. Над батареей едва торчит в занавеске та самая иголочка. Она ее вынула и сделала все, как бабуся учила. И через сутки является к ней соседка за солью.

– Совпадение, – скептически заметила Марина.

– Никакое не совпадение, а самая что ни на есть настоящая правда! – убежденно произнесла Брускова. – Никогда прежде эта соседка ничего не просила, а тут вдруг ни с того ни с сего решила соли попросить! В магазин, что ли, было лень сходить? Предлог явно не убедительный. Разумеется, Танька культурно отбрехалась: нет, мол, у самой, и все тут. А потом ей, соседке-то, плохо стало, ее муж даже хотел „скорую“ вызывать. Ведьмой она была! А ты „глупости“.

– Ты, наверное, ужастиков насмотрелась.

– Да так оно все и было. Если бы это не с моей сестрой произошло, я бы сама не поверила. Но с той поры, между прочим, у нее в семье все нормализовалось. Результат налицо! Если хочешь, я ей позвоню и узнаю, как связаться с этой знахаркой.

– Нет, спасибо! – отказалась Лосева. – Справлюсь сама. Собственными силами.

– А то смотри. Мне это ничего не стоит.

– Спасибо, Тонь. В самом деле, не надо.

– Может, все-таки передумаешь? – упорствовала Антонина.

– Вот когда станет совсем невмоготу, тогда, может, подумаю.

– Ну смотри, дело хозяйское. Ты посиди здесь, а я обед подогрею. – И Брускова направилась на кухню.

Марина взяла с журнального столика ярко иллюстрированный номер журнала мод и принялась не спеша рассматривать предлагаемые к летнему сезону наряды. Но платья, блузы, джинсовые костюмы и маечки плыли цветными пятнами перед глазами, словно радужная пленка мазута по Москве-реке. Глянцевый еженедельник занимал только Маринины руки, ее мозг был занят совершенно иными, далекими от моды, мыслями.

– Не скучаешь? – спросила вернувшаяся в комнату Антонина.

– А? – не поняла Марина, но, догадавшись, ответила:

– Нет. Я у тебя, признаться честно, отдыхаю, как говорится, душой и телом. – Девушка отложила журнал в сторону.

– У тебя на кухне курить можно?

– Можно.

– Тогда я немного подымлю. Ладно?

– Пойдем.

– И, прихватив из серванта массивную пепельницу толстого стекла, хозяйка повела подругу в другую комнату, где иногда курили гости.

Разливая суп по тарелкам, Антонина обратилась к Марине, которая весьма светски дымила сигаретой:

– Бросала бы.

– А зачем?

– Себя травишь.

– Все мы травимся: большой город как- никак. А в переходный период вообще жить вредно.

– Полный мрак, – резюмировала Брускова. – Хватит коптить, гаси свою трубу, бери ложку, бери хлеб и приступай к супчику.

Марина так и сделала.

– Какая прелесть! Эм-м-м. – Она облизнула губы и зажмурилась. – Давненько я не ела такой вкуснятины.

– Ешь, ешь. Захочешь еще, скажи – добавлю.

– Я не стеснительная, – сказала Марина, зачерпывая ложкой очередную порцию жидкости с желтоватыми кружками жира на поверхности.

– Потребуется – попрошу. Что-то у тебя Сергунька долго спит.

– Он в последнее время моду взял много спать перед обедом. Я тут в одной книжке вычитала, что детей надо класть на живот и тогда их сон будет долгим и спокойным.

– Ну и как?

– Сама ж видишь, точнее, слышишь. Он теперь и ночью так же спит, я тоже высыпаться стала.

– Счастливая, Тонька, – обронила Марина. Она была искренне рада за свою одногодку, у которой к двадцати годам было все, что надо для нормальной русской женщины: непьющий, не бьющий, не гулящий, работящий муж; здоровый, полноценный ребенок; мир, покой и достаток в семье; хорошие отношения с родителями и родителями супруга. Лосевой было приятно находиться рядом с человеком, чья судьба сложилась совсем неплохо. В ней не было ни капли зависти, которая многим отравляет жизнь и способна толкнуть на некрасивые поступки.

Антонина тоже не знала, что такое зависть. Казалось, эта женщина создана для сотворения и поддержания домашнего уюта. Ее облик составлял прямую противоположность Марине: невысокий рост, заурядное телосложение, бесхитростная прическа с прямым пробором, обычное, ничем не примечательное лицо с голубыми глазами. Но ее магнетическая сила и чистота души были поистине выдающимися и замечательными качествами, распознать которые дано далеко не каждому, а лишь людям с тонкой и чувствительной натурой. Она совсем не подходила под расхожее представление о москвичках, а потому считалась белой вороной. Ее манеры и простота в общении выдавали в ней провинциалку. Даже имя у нее было старомодное, деревенское какое-то. Брускова, однако, нисколько на это не обижалась ни на людей, ни на волю провидения. Ей такое просто не приходило в голову. Эта особенность внутреннего мира Антонины и сближала ее с Мариной.

Управившись с первым, домохозяйка предложила Лосевой второе – жареную свинину с картофельным пюре. Марина отказалась. Антонина убрала со стола глубокие тарелки, сложила их в раковину и, как бы рассуждая сама с собой, тихо произнесла:

– Мне картошки тоже не хочется… Что ж, плавно переходим к десерту и кофеёчку. Тебе кофе, как обычно?

– Да, Тонь.

– Чего нос повесила? – заволновалась Антонина.

– Так. Ничего.

– Да не бери ты в голову! Не зацикливайся на своем бородаче!

Брускова включила электрокофемолку, и та зажужжала. Шум встревожил сон ребенка, который не замедлил известить женщин о своем пробуждении недовольным криком.

– Проснулся! – сказала молодая мать. – Сейчас! Сейчас! Иду! – нараспев громко произнесла Антонина и, вытерев руки о полотенце, поспешила к малышу. – Подожди чуть- чуть! – бросила она Марине. – Я мигом!

– Беги к своему Сергуньке! – Гостья понимающе улыбнулась. – Не обращай на меня внимания.

Оставшись одна, Лосева машинально потянулась к пачке сигарет, но вспомнила, что на кухне с минуты на минуту появится голодный малыш на Тониных руках, и передумала. Марина недовольно поджала губы, словно девочка, которой не купили мороженое. Затем она усмехнулась своим, только ей одной ведомым мыслям, убрала зажигалку с куревом и с удовольствием втянула в себя аромат наполовину размолотых кофейных зерен.

Глава третья. Разговор с пристрастием

В глазах Степаныча темнело. Но не потому, что солнце, выполняя свою назначенную свыше ежедневную процедуру, садилось на западе, а из-за того, что крепкие руки стоящего напротив верзилы тисками сжимали горло. Старика с выпученными глазами душил человек, годившийся ему в сыновья, но явно не состоявший в родстве со своей трепыхающейся жертвой. Да и та вряд ли желала бы иметь такого наследника. Пенсионер ловил воздух широко раскрытым ртом с двумя рядами редких гнилых зубов, напоминающими древнюю, вросшую в землю ограду с недостающими во многих местах кольями. Раздавались предсмертные хрипы, старик медленно испускал далеко не ароматный дух.

Его мучитель хладнокровно ждал остановки изношенного сердца, не выпуская изо рта дымящейся сигареты.

Степаныч был уже готов распрощаться со своей не очень-то праздной и веселой жизнью, как до его слуха, словно сквозь вату в ушах, донесся голос:

– Стоп! Отпусти его, Игорь!

Повинуясь приказу, душегуб разжал свои клешни, и обмякшее тело семидесятидвухлетнего человека рухнуло снопом на землю. Из- за спины громилы вышел невысокого роста мужчина средних лет с крючковатым носом, крутым лбом и лысеющей головой.

– Надеюсь, ты его не придушил? – спросил он невостребованного кандидата на роль Отелло.

– Не должен, – ответил несостоявшийся мавр и выплюнул окурок. – Я аккуратно давил.

– Ну-ка, приведи папашу в чувство.

Верзила нагнулся и, приподняв старика, основательно встряхнул его.

– Полегче, Игорь, – поморщился мужчина, словно трясли его. – Ты же ему позвоночник переломишь!

– Я легонько, Николай Михайлович, – пообещал Игорь и приподнял лежащее тело за грудки. Затем он проделал с ним то же самое, что обычно делают раздосадованные дети со своими неизвестно в чем провинившимися куклами, – встряхнул его несколько раз.

– Аккуратней! Аккуратней! – предостерег обладатель редеющей на черепе растительности. – Это тебе все-таки не чучело.

Неудачливый реаниматор понимающе кивнул и немного умерил свой пыл. Послышался стон. Старик открыл глаза и закашлялся.

– Оклемался, – осклабился верзила и прислонил возвращенного в мир суровой реальности рядового гигантской армии населения планеты Земля к стене.

– Предоставь его мне.

– Вы же с ним уже толковали, Николай Михайлович. И никакого толка! – Сторонник силовых методов был явно разочарован.

– Отдыхай! Ты свое дело сделал! – раздраженно бросил Николай Михайлович.

Ему не понравились слова подчиненного, который, по его мнению, должен был неукоснительно выполнять его распоряжения, а не выскакивать со своей точкой зрения.

– Отойди в сторону! – Николай Михайлович вперился зрачками в глаза Игоря. – Доставь себе удовольствие, перекури.

– Да я только что курил.

– Еще покури. Твоему бычьему здоровью это нисколько не повредит.

Подождав, пока бывший спортсмен выполнит его инструкции, Николай Михайлович опустился на корточки рядом с пенсионером и негромко спросил его:

– Ну так как, дедуля? Побеседуем дальше или мне опять уступить место моему помощнику? Что молчишь, Степаныч? Так вроде тебя кличут? Так или нет? – Он повысил тон.

– Так, – едва слышно ответил старик и, кашлянув, потрогал рукой свою шею, на которой остались пятна от пальцев садиста.

– Болит? – с участием спросил Николай Михайлович.

– Болит.

– Тебе надо меня благодарить, что я вовремя остановил Игоря, милый ты мой ветеран соцтруда. Благодарить, слышишь, а не смотреть на меня тамбовским волком! Еще чуть- чуть – и из тебя бы сок брызнул. Мой помощник это умеет.

– Не сомневаюсь, – прохрипел пенсионер. – Этот ваш ухарь, наверное, раньше на бойне работал.

– Ошибаешься, Степаныч. Раньше он был неплохим, подающим надежды дзюдоистом. Имел звание мастера спорта. Затем травма, душевный надлом, моральное опустошение, скольжение по наклонной вниз в обнимку с бутылкой водки… Но я его случайно заметил, вытащил на поверхность, и вот теперь он опять человек. Впрочем, тебе это, должно быть, неинтересно да и к делу не относится. В сторону лирику, перейдем к сути.

В прошлом мастер спорта по дзюдо, доставая на ходу сигареты, направился к стоявшему недалеко от места беседы со стариком автомобилю, за рулем которого сидел не менее устрашающего вида громила.

– Ну что там, Игорь? – поинтересовался водитель, от скуки вот-вот готовый зевнуть.

– Пес его знает, – отозвался бывший борец за спортивные регалии. – Раздавить этого клопа надо, а не вести с ним воспитательную работу. Не узнаю я шефа.

– Иногда на него находит, – донеслось из машины. – Я с Задонским уже давно в одной связке. Всякого насмотрелся, ко всему привык.

– А я, Костя, порой не врубаюсь в его планы, – признался гигант, кинув взгляд на мирно беседующих представителей двух разных

слоев постгорбачевской эпохи, один из которых представлял деклассированный элемент общества, а второй – иную, но дерзкую не по годам касту буржуазии, вырвавшуюся на свободу из сетей социалистической плановой экономики. – С этим слизнем мы только время даром теряем. Давить его надо, и все!

– Не горячись, – урезонил напарника Константин и вылез из старого, но все же считавшегося престижным на территории экс-СССР „мерседеса“. – Наше дело маленькое. Выполнять то, что прикажет Николай Михайлович. Запомни это раз и навсегда, Игорь. И не вздумай соваться к нему с собственными соображениями. Не искушай судьбу. Неужели Задонский не предупреждал тебя об этом, когда брал к себе на работу?

– Предупреждал. – Недошедший до вершин олимпийского пьедестала поднес к недовольному лицу пламя зажигалки.

– Ты – основной телохранитель у босса. А телохранитель и советник – это не одно и то же.

– Твоя правда, Кость. – Борец выдохнул струю дыма.

– Я тебя прекрасно понимаю, Игорь, – продолжал разговор Константин, – ведь раньше твою работу выполнял я. Это теперь я совмещаю должности охранника и шофера. Уступил тебе, так сказать, роль ведущего специалиста.

Телохранители, обмениваясь фразами, дымили дорогими сигаретами, готовые в любой момент выполнить приказ своего работодателя. Фигуры, рост, возраст, почти одинаковые двубортные костюмы делали ребят похожими на братьев-близнецов, с интересом наблюдающих, как их родитель беседует с неприятного вида старикашкой.

Особа, чью жизнь надлежало беречь как зеницу ока, почувствовала кожей своей согнутой спины взгляды двух пар глаз, обернулась и поманила пальцем телохранителя, значащегося в несуществующем списке под номером один. Тридцатилетний паж-переросток после короткой перебежки очутился рядом с источником, из которого он ежемесячно черпал средства к существованию в твердой конвертируемой валюте, как правило в долларах США.

– Да? – отвечающий за безопасность своего патрона нагнулся над ним, словно официант над посетителем ресторана.

– Шприц! – зашипел Задонский.

– Сейчас. – И мастер японского единоборства бросился к „мерседесу“. Через минуту он снова был подле своего шефа.

– Сделай этому хрычу укол и тащи в машину. – Задонский поднялся с корточек и посмотрел на старика со злостью. – Поговорим с ним позже, когда до него станут доходить мои вопросы. И пожалуйста, Игорь, будь милосерден, не коли его так, будто перед тобой твой кровный враг, а у тебя в руках не шприц, а примкнутый к винтовке штык. Хорошо?

– Как скажете, Николай Михайлович.

– Я тебе на подмогу Константина отправлю.

Задонский не спеша пошел к машине. Через пять минут двое здоровых мужчин под руки тащили к „мерседесу“ бесчувственное тело пенсионера. Доставив его к автомобилю, телохранители вопросительно уставились на патрона.

– На заднее сиденье, – распорядился тот.

– Может, в багажник? – осторожно спросил мастер спорта по дзюдо, предвкушая прелести соседства со старым люмпен-пролетарием.

– Вам что, неясно сказано? – вспылил Задонский. – Делайте то, что вам говорят!

Засунув старика в машину, Игорь устроился рядом с ним, брезгливо морщась и отворачивая лицо, а Константин сел за руль и повернул ключ зажигания.

– Насмотрятся боевиков, а потом суются с идиотскими советами! – ворчал в унисон двигателю шеф, приглаживая ладонью волосы. – Напоминаю! – Он поднял вверх указательный палец. – Никакой самодеятельности! Слушать только меня! Понятно излагаю?

Подчиненные молчали, мужественно принимая на себя речевое извержение крутолобого предводителя. Выговорившись и немного остыв, тот понизил тон и спросил:

– Посторонних не заметили?

– Нет, – коротко ответил шофер.

– Уверен? – Задонский с прищуром посмотрел на него.

– Можете не сомневаться. – Константин сейчас являл собой стопроцентную гарантию.

– А ты ничего подозрительного не заметил? – кинул через плечо хозяин.

– Кроме нас, здесь никого не было. – На этот раз Игорь благоразумно решил обойтись без комментариев.

– Да… – протянул Задонский, – похоже, здесь обитают только крысы, бродячие собаки да бомжи. Трогай, Костя. Пора нам выбираться отсюда.

„Мерседес“ осторожно, чтобы не поцарапать днище, покатил среди хлама, мусора, осколков кирпича и кусков бетонных плит к еле угадываемой, поросшей травой дороге, оставляя позади себя полуразвалившиеся халупы, любимые жилища окрестных бомжей.

Глава четвертая. Поедешь в экмпедицию?

Валентин Решетников и Максим Веригин сидели на кухне хрущевской квартиры, которую когда-то с великими трудами „выбивали“ и „доставали“ покойные родители Макса. Друзья давно опустошили бутылку „Дюбонне“, прозванную хозяином „кошкиными слезками“, и усердно работали челюстями над гастрономическими изысками старушки-Европы. Стол являл собой ту еще картину. Продукты валялись тут и там на дикого цвета изрезанной клеенке: чем не натура для живописного полотна „Кутеж двух князей“. Впрочем, одноклассники этого не замечали, вкус пищи был для них куда важнее. Посреди продовольственного хаоса возвышалась полупустая бутылка английского джина, схожесть которой с башней лондонского Биг Бэна портило узкое горлышко.

Взяв в руки неудачный макет славной достопримечательности столицы Великобритании, Решетников справился у друга:

– Ну как тебе можжевеловая водка?

– Тройной одеколон лучше! – патриотично ответил Веригин.

– Ты ее тоником разбавь! – посоветовал Валентин. – Делай, как я!

– Не люблю смешивать.

– Ну и зря! У тебя сложится об этом напитке ложное и предвзятое мнение.

– Мое мнение такое: лучше водки может быть только водка!

– Что ж, придется тебе за неимением гербовой писать на простой. Пей „Бифитер“, а водку нахваливай! За что пьем?

– За наше русское превосходство в области производства крепких спиртных напитков!

– Да, – согласился Валентин, – чего-чего, а этого у нас никто не отнимет.

Под звон бокалов бесцветная жидкость заморской выгонки полилась в российские желудки. Веригин выпил, поморщился, тряхнул волосатой головой и отправил в рот кусок хлеба, намазанный толстым слоем паштета. Решетников просмаковал свою порцию джина с тоником и закусил мясом крабов, аристократично манипулируя вилкой.

Проглотив бутерброд, Максим переключил свой интерес на обработанных обитателей морского дна и подцепил белую пластинку крабового рулета.

– Теперь я понимаю, почему англичане такие чопорные, напыщенные и вредные, – произнес он, внимательно рассматривая деликатес. – От этого пойла поневоле таким станешь. – Он открыл рот и бросил туда, словно полено в топку, кусочек холодной закуски. – Вот таким сделаешься! – Веригин ткнул в изображенного на этикетке мужчину в красном мундире, черной шляпе, белых перчатках и с жезлом в правой руке. – Вот таким расфуфыренным индюком!

– Какой ты нелестный эпитет прилепил к достопочтимому джентльмену! – нарочито укоризненным тоном сказал Решетников.

– Какой он к черту джентльмен! Чучело гороховое!

– Это, между прочим, форменная одежда бифитера.

– Постой, постой! – Максим огладил ладонью бороду. – Бифитер это что? Название джина или этого красного сэра?

– Бифитер – это гвардеец лондонского Тауэра, дословно переводится как пожиратель говядины, – просветил друга Решетников.

– Бедолаги… – Веригин сочувственно закачал головой. – Мало того что им приходится потреблять такую бурду, так теперь еще и говядину жрать нельзя! Она ж у них заражена!

– За них можешь не переживать, Макс. С голоду они не помрут.

– Да мне и нет до них никакого дела! Пусть живут и гонят свой джин. – Веригин пристально посмотрел в глаза своего школьного товарища. – А вот у тебя какое дело ко мне, Валентин, а?

Гость сглотнул остатки тщательно пережеванной пищи, расчистил перед собой место на столе, поставил на подготовленный плацдарм локти и сцепил пальцы под подбородком.

– Вот мы и подобрались к кульминационному моменту, – полуприкрыв глаза, тихо произнес он. – Послушай меня внимательно, Максим. Цель моего визита – сделать тебя моим компаньоном.

– У-у! Нет, Валентин. Бизнес, коммерция, предпринимательство не для меня! Здесь я тебе ничем помочь не могу!

– Да погоди ты упираться. Я еще не все сказал, только начал, а ты уже взвыл.

– Хочу тебя просто-напросто предупредить, чтобы ты зря не тратил время.

– Ты мне дашь высказаться?

– Слушай, давай замнем. Поговорим о чем-нибудь другом. Помнишь, как…

– Вспомнить былое мы еще с тобой успеем! – В голосе Валентина послышалось раздражение. – А сейчас, борода из ваты, наберись терпения и слушай сюда.

– Чего ты на меня орешь? – удивленно спросил Максим.

– Во-первых, не ору, а слегка повысил голос – иначе до тебя не доходит! А во-вторых, я имею на это право на том основании, что желаю тебе добра, остолоп мохнатый! Неужели тебе, молодому, полному сил, цветущему мужчине, доставляет удовольствие жить в этой жалкой лачуге? – Решетников жестом обвел комнату. – Неужели тебе нравится жить среди всей этой рухляди? – Валентин пренебрежительно потер пальцы о выцветшую занавеску с выгоревшими на солнце узорами. – Неужели твой внешний имидж соответствует в полной мере твоему второму „Я“ и полностью его удовлетворяет? – Однокашник чувствительно дернул несколько раз своего давнишнего приятеля за косматую гриву. – Я раньше так девчонок в нашем классе за косички дергал! А теперь вот тебя. Надо же, как все изменилось!

– Хватит дурью маяться! – Максим перехватил руку насмешника и отстранил ее от себя. – Мой облико морале меня вполне устраивает! Понятно?

– Нет, не понятно! – В рыбьих глазах Решетникова запрыгали бесенята. – Надо быть законченным идиотом, чтобы априори отказываться от предлагаемого проекта! Ты же даже не знаешь, какие выгоды сулит союз со мной!

– Если ты имеешь в виду деньги, то на себя я их всегда заработаю.

– Которых тебе только и хватит, чтобы проесть и пропить!

– Чего ты квохчешь? Чего раскудахтался? Яйца, что ли, из-под тебя вынули?

– Оставь свои приколы и давай серьезно потолкуем.

– Приступай! Но сперва налей-ка одеколончику аглицкого. Может, легче со мной разговаривать станет.

– Пожалуйста! – Валентин выполнил просьбу товарища. – За наш союз! – провозгласил он.

– За наш контракт? – произнес вторую часть рекламного лозунга Веригин, но не с оптимизмом, а с подозрительной настороженностью.

Валентин не ответил, а буднично выпил и прозаично закусил. Максиму оставалось сделать то же самое. Представитель новой социальной формации преуспевающих дельцов подождал, когда хозяин квартиры поставит свой стакан на стол, и, предпринимая определенные усилия для четкого выговаривания слов, пустился в пространный монолог:

– Макс, я прекрасно тебя понимаю. Мы знаем друг друга с детства, и потому твой нрав и характер мне известен досконально. Я бы сейчас на твоем месте тоже задался тем же вопросом, что и ты: „Чего это вдруг нежданно-негаданно, ни с того ни с сего явился давно испарившийся дружок? Вроде у него все есть: бабки, тачка… Значит, ему что-то от меня надо“. Не перебивай! – Решетников замахал руками, заметив, что Веригин хотел возразить ему. – Не перебивай! Да, я виноват, что так долго пропадал, не испытывал нужды общения с тобой, а тут вдруг – бац! Страстно захотел с тобой повидаться. Есть на мне грех, есть, не отрицаю. Забыл старого друга. Стал делать деньги. Это занятие захватило меня с потрохами. Увлекся я им так, что и товарищей позабыл и семью забросил… – Валентин вздохнул, закурил и продолжил: – Но я вовремя одумался, остановился и посмотрел, что же творится вокруг меня. Ты знаешь, Макс, я как бы отошел из центра сцены к кулисам и посмотрел на себя со стороны. Посмотрел на всю эту инсценировку даже не глазами зрителя, а взглядом режиссера-постановщика. Эффект был ошеломляющим. Я многое для себя открыл, я многое понял, у меня словно пелена с очей спала, если выражаться высокопарно. Я сказал себе: „Стоп, стоп, стоп, Валентин! Жми на тормоза! Поверти башкой, посмотри, кто рядом и кого рядом нет“. Я раскинул своим умишком и решил немного передохнуть от коммерции и наведаться к тебе. И вот я у тебя, Макс, в твоей убогой келье анахорета.