Любомир и Айи

«Кто всерьез думает, что однажды сказка может стать былью? – мысленно задавался он вопросом, словно пытаясь оправдаться в собственных глазах. – Пусть первый бросит в меня камень».

Он вспоминал общеизвестные сюжеты в мировой литературе – «Ромео и Джульетта», «Фархад и Ширин», «Лейли и Меджнун». Но как только пытался добавить в этот список «Любомир и Айи», то все рушилось, как карточный домик при порыве ветра. Попытка поставить на одну доску людей и духов природы казалась кощунством, насмешкой над родом человеческим.

«Но почему русалка не может любить, как Джульетта, а леший – страдать подобно Ромео? – спрашивал он сам себя. – При условии, что они не сказочные персонажи, а реально существуют».

Но в этом-то и была загвоздка. В своей жизни он встречал людей, которые признавались, что в определенных жизненных ситуациях они теряли способность чему-либо удивляться. Но одно дело, когда ты ничему не удивляешься, потому что уже не можешь, и совсем другое – когда ты веришь во все происходящее, каким бы необыкновенным оно не казалось. Он же находился между этих двух берегов – был уже не способен удивляться, однако все еще не мог поверить в существование духов природы.

Чтобы перестать сомневаться, одной Айи мало, ему надо встретиться еще и с Любомиром.

Придя к такому выводу, Игорь прибавил шаг. Нетерпение его было так велико, что он решил не дожидаться, когда откроется станция метро, а пойти пешком. От станции метро Площадь Ленина до парка Сосновка было всего десять километров. Даже не спеша он мог покрыть это расстояние за пару часов. А прогулка успокоила бы его мятущуюся, раздираемую противоречиями, душу.

Пепельно-белые облака бесконечной чередой плыли по блекло-синему небу, часто меняя свои очертания под порывами ветра. Бессмысленно горели фонари, освещая пустые улицы. На востоке начало разгораться зарево, предвещая рассвет. Игорь шел и что-то бормотал себе под нос. Но это был не приступ безумия, как могло показаться со стороны, а стихотворение, которое, думал он, предельно точно отражало обуревавшие его сейчас мысли и чувства.

Я полу-безумец

и полу-мудрец,

А также герой и подлец -

вполовину.

Ночной

одичалой

беззвездной

порой

я жизни боюсь

и – боюсь,

что я сгину…

Я так и живу -

только

на

половину.

Говоря откровенно, а иначе говорить с самим собой и нельзя, Игорь Артемович Глебов и раньше в глубине души считал, что существование, которое он вел до этого дня, можно было назвать жизнью с большой натяжкой. Он не любил свою работу в банке, тяготился ею. Не заводил семьи, потому что не хотел обременять себя заботами о жене и детях. Не имел друзей, не веря в искренность и честность других людей по отношению к себе. Если это и была жизнь, то лишь наполовину, и то худшую. В действительности, подозревал Игорь, он просто боялся жить по-настоящему, без оглядки и страха. Возможно, это было мудро, с одной стороны. Но с другой стороны – просто безумие, признавал он по здравому размышлению.

«Жизнь слишком коротка, – рассуждал он, словно в бреду, – чтобы беречь ее на черный день, будто положив на депозит. Можно просто не успеть начать жить, как придет время умирать. Не говоря уже о том, что булгаковский Воланд был абсолютно прав – жизнь человеческая может окончиться внезапно, в любой момент, и тогда уже точно будет поздно жалеть о том, что многого не успел…»

Эти мысли и раскаяние зрели в нем давно, но до этой ночи он гнал их прочь, не находя в себе силы изменить свою жизнь, идущую по накатанной колее, обеспеченную и, в общем-то очень комфортную. Но встреча с женщиной, считающей себя русалкой и страдающей от разлуки с любимым, потрясла его, заставила по-иному взглянуть на собственное существование. Он уверял себя, что идет на рассвете в парк Сосновка, чтобы найти там не лешего, а самого себя.

Любомира, скорее всего, просто не существует, думал он, да и женщина на Пироговской набережной, вероятно, была обыкновенной сумасшедшей, для которой реальный мир превратился в сказку. Но это ничего не меняло.

«Пусть вся эта история выдумана, и нет ни русалки, ни лешего, но я-то есть! И сейчас, может быть, впервые в своей жизни, я поступаю неразумно, но зато по собственной воле, а не потому, что мне кто-то это навязывает». Игорь был чрезвычайно горд собой, думая так. Он был уверен, что при любом исходе этой истории с завтрашнего дня начнет новую жизнь. Игорь еще не знал, чем она будет отличаться от прежней, об этом еще надо было подумать, но решение было принято.

«Как не преминул бы заметить Илья Артурович, dixi, – вспомнил он вдруг привычку старого букиниста употреблять по любому поводу латинские выражения, и невольно рассмеялся. – Я сказал. И сказанное обжалованию не подлежит».

Так, смеясь, Игорь и вошел в парк Сосновка.

Скрестив ноги наподобие рыбьего хвоста, Айи, гибко извиваясь всем телом, стремительно плыла по течению. В таком темпе она могла двигаться часами. Иногда она заплывала из Большой Невки в Финский залив, а из него – в Балтийское море и возвращалась обратно, не ощущая усталости. Однако сегодня она направлялась в противоположную сторону. И вскоре оказалась там, где они впервые встретились с Любомиром.

Это люди полигамны, и за свою жизнь один человек может любить многих. Русалки и лешие однолюбы. Они могут полюбить только раз и навсегда. И никакая другая любовь уже не оживит их сердце, не взволнует кровь, не осветит счастьем глаза. Лишившись возлюбленного, они обречены на одиночество или смерть от тоски. Из всех живых существ еще только лебеди способны на такую жертвенность. Если погибает один лебедь, то второй поднимается в небо и камнем падает вниз, убивая себя. Когда Айи узнала об этом, то не удивилась. Она и сама поступила бы точно так же, узнай о смерти Любомира. Но пока он был жив, будет жить и она. И день за днем, век за веком возвращаться на место их первой встречи.

Она хорошо помнила тот день. Здесь река делала изгиб и тогда почти вплотную приближалась к лесу. Было солнечно, она купалась на мелководье и слушала пение лесных птиц. Постепенно все они замолкли, осталась только одна. Ее пение было чудесным. Оно волновало Айи, пробуждая в ней спящие доселе чувства. Она была очень юной и еще не познала любовь. А птица пела о радостях любви, о счастье, которое она дает, о ее сладостных мучениях и безумных восторгах. Айи заслушалась и даже перестала плескаться в воде, боясь спугнуть крылатого певца. Но вскоре она заметила, что мелодичные звуки приближаются, становятся громче. А потом между деревьями мелькнула тень, и из леса вышел тот, кто все это время играл на дудке, имитируя пение птицы. Солнце слепило ей в глаза, и она видела только тень его фигуры в ослепительном ореоле. Это был Любомир. Таким он ей и запомнился навсегда. В ее сновидениях и грезах наяву от него всегда шел свет, словно он сам был солнцем и излучал сияние. Это было прекрасно. И сам Любомир был прекрасен. Он осветил жизнь Айи, превратив ее в вечный праздник. Правда, он утверждал, что это она сделала его счастливым и озарила его жизнь светом, которого ему так не хватало в мрачных дебрях леса, где кроны деревьев смыкаются над головой, не пропуская солнечных лучей. Иногда они даже спорили, кто из них подарил другому больше счастья. Но Айи-то знала, что права она, и уступала только из любви к нему. И, уступая, чувствовала себя еще более счастливой оттого, что этим доставляла радость Любомиру…

Это было очень давно. С тех пор многое изменилось. Теперь вольную прежде реку сковали гранитные берега, вдоль которых выросли каменные дома, похожие на надгробные плиты. Леса не было и в помине. Пустыня, пыльная, воющая, смердящая, сменила цветущий благоухающий оазис. Айи страдала при одной мысли об этом. А когда видела воочию, то слезы невольно наворачивались на ее глаза. Но, тем не менее, она каждый раз возвращалась сюда. Ее влекла неодолимая сила, которой она не могла противостоять. Айи надеялась, что однажды она снова увидит на берегу Любомира, который стоит и ждет ее, как это бывало встарь. Иногда ей даже казалось, что она видит его. Но затем она понимала, что зрение обмануло ее. Это был только солнечный блик, отраженный стеклами домов…

Айи высоко поднялась из воды, чтобы окинуть взором всю набережную. Но та была пуста. Одиноко и тускло горели фонари. Краешек неба приобрел зловещий пурпурный оттенок. Где-то в той стороне томился в своем плену ее любимый, тоскуя о ней.

Айи не выдержала и громко, протяжно закричала:

– Любомир!

Но никто не откликнулся. Только вспугнутая чайка начала носиться над водой, издавая жалобные звуки. Айи заплакала. Плеснули волны над ее головой и разошлись в разные стороны, разбились о гранит. Поверхность реки опустела, отражая нависшие над ней темные дома и мрачные мосты…

Любомир вздрогнул. Ему показалось, что кто-то зовет его. Он прислушался. Но призыв не повторился. Только сосны высоко над головой постанывали и скрипели под порывами ветра. Показалось, подумал леший. И почувствовал, как притихшая ненадолго тоска по Айи начала снова глодать его сердце подобно дикому голодному зверю.

Любомир закручинился. Он отдал бы все свое былое могущество, лишь бы ему позволили свидеться с его любимой. Но теперь у него нет ничего. Откуда лешему взять мощь, как не от леса? А в крошечном захудалом парке, исхоженном вдоль и поперек людьми, леший слаб, как младенец. Но рискни он выйти из-под защиты деревьев, и вовсе лишится последних сил. Любомир навсегда запомнил ту ночь, когда однажды он попытался добраться до реки, где прежде встречался с Айи. Это был настоящий кошмар! Выйдя из парка, он не сделал и нескольких шагов, как его ноги и руки сковали неодолимые цепи. Беззащитный и жалкий, он едва смог вернуться обратно, нырнуть под спасительную сень деревьев, перевести дух. Такого унижения и бессилия он не испытывал прежде никогда.

Любомир горестно вздохнул. Он чувствовал себя узником, и где – в лесу! Только мысли об Айи не позволяли ему зачахнуть, помогали превозмогать постоянно терзающую его боль.

Леший подошел к самой высокой сосне и начал взбираться по ней. С вершины этого дерева в лунную ночь он мог увидеть тускло поблескивающий кусочек реки, но, возможно, ему это только казалось. Тем не менее, он часто подолгу просиживал на сосне, с тоской смотря вдаль. Иногда он поднимал голову и рассматривал звезды на небе. Любомир знал, что если выбрать в качестве путеводной одну из них, самую яркую, то он мог бы дойти до реки, даже если бы не было деревьев, по которым он в прежние времена ориентировался безошибочно. Эта мысль приносила ему несколько радостных мгновений. В своих мечтах он не раз совершал этот путь. И в конце его сжимал в объятиях нежно любимую Айи…

Любомир оперся руками о ветви, чтобы не сорваться и не упасть, и громко закричал:

– Айи!

Но никто не откликнулся, только где-то в отдалении залаяла встревоженная бродячая собака. Любомир медленно спустился и ушел, понурив голову, по узкой, едва заметной тропинке, ведущей в глубокий, закиданный валежником, овраг…

А ветер, устав играть с соснами, подхватил крики русалки и лешего, и еще долго кружил в небе над спящим, ничего не ведающим, городом зов любви, нежности и одиночества:

– Любомир!

– Айи!

Но мало ли что носит ветер… Да и кто к нему прислушивается…

Вспоминая, что ему говорила Айи, он прошел по широкой проторенной дороге до приземистого массивного дуба, а затем свернул на едва заметную виляющую тропинку, которая привела его в колючие кусты. Когда Игорь выбрался из зарослей, то его пиджак и брюки из тонкого шелка были порваны в нескольких местах, а руки кровоточили от глубоких царапин. Далее тропинка долго петляла и сворачивала то в овраг, то в бурелом, пока не привела его на крошечную полянку, заросшую сорными травами и заваленную валежником. Посредине ее находился массивный пенек, как будто нарочно выросший здесь из земли. Игорь устал и присел на пень, положив раковину на землю. Здесь он должен был дожидаться, пока не появится некто и не спросит, какого лешего его сюда занесло. Или что-то в этом роде. Как Игорь понял, специального пароля не было. А ему надо было просто ответить, что его прислала Айи.

«А если никто не появится?» – спрашивал Игорь себя, забыв, что еще недавно он был уверен, что Любомира не существует, потому что Айи его просто выдумала. – «Мне что, искать его по всему парку?»

Он мысленно выругал себя за то, что не расспросил Айи, как ее возлюбленный выглядит. Спрашивать каждого, кто ему встретится, не леший ли он, казалось, мягко говоря, глупо. Проще было, а, главное, разумнее, какое-то время посидеть на пеньке, а потом уйти и, не кривя душой, сказать женщине, называющей себя русалкой, что он никого не дождался.

Внезапно Игорь едва не рассмеялся. Все-таки сумасшествие заразительно, думал он. Какой нормальный человек, находясь в здравом уме и трезвом рассудке, будет сидеть в парке на пеньке и ждать, когда из-за деревьев к нему выйдет леший…

Вдруг его начало знобить. Даже зубы постукивали друг о друга, выбивая дробь. Игорь не понимал, что с ним происходит. Это походило на панику, но видимых причин для нее не было. Когда за его спиной затрещал валежник, он едва не вскрикнул и быстро обернулся. Однако не увидел ничего, что могло бы поразить или напугать его. На полянку вышел обыкновенный неказистый мужичок в мятой и во многих местах рваной одежонке. Личико у него было маленькое и округлое, без бровей и ресниц, и очень грязное. Зато волосы на голове росли густо и торчали во все стороны, явно давно не встречаясь с расческой. Больше всего он походил на огородное пугало, какие Игорь встречал на деревенских огородах. Их ставят, чтобы отпугивать ворон.

– Что, мил-человек, заплутал? – спросил мужичок, почему-то отводя глаза в сторону. Голос у него был слабый и сиплый, напоминающий уханье филина, которое Игорь однажды слышал в зоопарке.

Это не мог быть Любомир, возлюбленный прекрасной Айи. Игорь решил, что его напугал спившийся бродяга. «Сейчас он начнет вымогать деньги на поправку здоровья», – подумал Игорь и приготовился распрощаться с сотней-другой, лишь бы поскорее отвязаться от него.

– Иди своей дорогой, – сказал он немного грубовато, стыдясь своего испуга, который мужичок мог заметить и принять на свой счет.

– Так ведь полянка-то моя, мил-человек, и пенек мой, – прохрипел тот. – Шел бы ты сам отсюда подобру-поздорову.

По его тону Игорь понял, что дипломатические переговоры завершились, едва начавшись.

– Сколько? – спросил он, доставая портмоне. – Двести рублей хватит?

– Сказал же, иди отсюда, – уже с явной угрозой произнес мужичок. Он даже как будто вырос внезапно, словно распрямил сгорбленную до этого спину. – Не доводи до греха!

– Я бы ушел, да не могу, – сказал Игорь. – Бери пятьсот рублей и оставь меня в покое. Неплохая плата за аренду пенька, поверь мне.

Мужичок наконец поднял глаза и взглянул ему в лицо. И Игорь почувствовал, что у него внезапно закружилась голова, а земля как будто поплыла под ногами. Чувство было чрезвычайно неприятным.

– А Айи говорила, что все будет легко и просто, – пробормотал он, уже почти теряя сознание.

Неожиданно земля перестала ходить ходуном, а голова снова стала ясной.

– Как ты сказал, Айи? – спросил мужичок изменившимся голосом. Он был уже не сиплый, а мягкий и ласковый, словно принадлежал не этому бродяге, а другому человеку.

«Или лешему», – подумал вдруг Игорь с облегчением. Он будто прозрел. И с радостным удивлением воскликнул:

– Так это ты Любомир?!

– Я-то Любомир, а вот ты кто, незнакомец? – спросил тот. – И откуда знаешь мою Айи? Только не ври, а то вырву твой лживый язык и скормлю ежам.

– Врать не привык, – с обидой сказал Игорь. – Айи просила меня кое-что тебе передать.

– Так ты новый почтарь, что ли? – спросил мужичок. – Так бы сразу и сказал. А где прежний?

– Вот этого я не знаю, – ответил Игорь. И с достоинством заметил: – Вообще-то я банкир, а не почтарь.

Но его собеседник отнесся к поправке равнодушно.

– Помер, наверное, – предположил он. – Старенький уже был, едва ходил, на палочку опирался и головой тряс. И почему вы, люди, так недолго живете? Не успеваешь к вам привыкнуть. А пока нового почтаря найдешь, так намаешься!

– Хотелось бы, конечно жить дольше, – хмыкнул Игорь. – Но, как говорится, не дал бог бодливой корове рогов.

– А старичка жаль, – сказал леший без малейшей грусти в голосе. – Безобидный был. Только очень назойливый. Все просил меня раскрыть секрет моего долголетия. Как узнал, что мне без малого полтыщи годков, так аж весь затрясся!

– А вам на самом деле пятьсот лет? – поразился Игорь.

И было чему удивляться. Он даже не заметил, когда изменился облик лешего. Перед ним стоял уже не замызганный, испитой мужичонка, а молодой крепкий мужчина привлекательной наружности. И даже одет он был по-иному. Теперь на нем была длинная посконная светлая рубаха-косоворотка, опущенная поверх штанов и перехваченная на уровне живота плетеным поясом. На ногах было что-то вроде лаптей. Так когда-то одевались на Руси, Игорь знал это по фильмам и из книг, деревенские мужики. Такого щеголя и красавца Айи действительно могла полюбить.

«Если, конечно, это истинный облик Любомира, – подумал Игорь, вспомнив признание Айи, – а не очередная фантасмагория, порожденная гипнотическим внушением и моей собственной фантазией». И действительно, как еще мог одеваться леший в его представлении? Не в джинсы же и модную рубашку от Armani или Guess…

– Да я не считал, – пожал плечами Любомир, отвечая на его вопрос. – Может, и больше. Я помню времена, когда этого города еще не было. Стояли несколько поселений, а в них общим числом менее полутораста дворов. Потом уже появились корабельная пристань, храм и прочие домишки. Вот сам и суди, когда это было.

– Давненько, – в замешательстве пробормотал Игорь.

А Любомир, плохо скрывая нетерпение, спросил:

– Послание-то где, мил-человек?

Игорь поднял и подал ему морскую раковину.

– Только как ею пользоваться, я не…, – начал он, но не договорил.

Любомир уже приложил раковину к уху и замер, прислушиваясь. Лицо лешего осветила счастливая улыбка, которая сделала его еще моложе и красивее.

– Я мог бы и сам догадаться, – хмыкнул Игорь. И, чтобы не мешать Любомиру, отошел в сторону и снова присел на пенек.

Заметив это, Любомир нахмурился. Видимо, он хотел остаться один. Леший опустил раковину и подошел к дереву, росшему на краю полянки. Засунул руку в дупло и вынул из него кусок бересты, покрытый какими-то рисунками.

– Отдай это Айи, – сказал он.

– А на словах ничего? – поинтересовался Игорь. Ему как-то не верилось, что рисунки, напоминающие детские каракули, могут заменить письмо. Китайские иероглифы и те выглядели более внушительно и убедительно.

– А на словах…, – задумался Любомир. Потом решительно тряхнул головой. – Да где я найду слова, которые могли бы передать, как сильно я люблю Айи? Нет таких! Да и не стыдно тебе будет выслушивать их, а потом пересказывать?

– Тогда я пойду? – спросил Игорь, чувствуя себя пристыженным и в то же время озадаченным. Любомир был ожившей реликвией. В современном мире так уже никто не говорил. А, возможно, даже и не мыслил.

– Иди, – позволил леший. – Дорогу-то обратно найдешь? Али проводить?

– Найду, – сказал Игорь. – Если только не покажешь такую, чтобы не надо было продираться через кусты.

– А такая ко мне не ведет, мил-человек, – усмехнулся леший. – Иначе гостей много было бы. Где всех рассажу? Пенек-то один.

Игорь сообразил, что Любомир шутит, и грустно улыбнулся в ответ. Ссадины на его руках все еще кровоточили, и он с содроганием представлял свой обратный путь.

Когда Игорь вышел из парка, его костюм был окончательно и безнадежно испорчен. Домой он возвращался уже на такси, устав после бессонной ночи от пешей прогулки и не рискуя добираться общественным транспортом. Даже таксист посмотрел на него с нескрываемым подозрением и согласился ехать только после того, как он заранее оплатил проезд.

Войдя в свою квартиру, Игорь облегченно вздохнул. У него было такое чувство, что он совершил опасное путешествие и, пережив множество приключений, наконец благополучно добрался до дома, в тихую и уютную гавань.

– В крепость, – внес он уточнение, запирая массивную стальную дверь на замок.

Сравнение с неприступной крепостью понравилось ему больше, чем с гаванью, где ему все-таки могли угрожать ветра и штормы. Квартира была его гордостью. Это были трехкомнатные апартаменты в современном доме, построенном почти в самом центре Петербурга, и Игорь долго отказывал себе буквально во всем, прежде чем смог купить ее, не влезая в ипотечную кабалу. Он обставил квартиру сообразно своему вкусу, который отличался спартанской простотой. И редко приглашал гостей, особенно женщин, которые непременно захотели бы внести поправки в созданный им интерьер сообразно собственным представлениям о домашнем уюте. По сути, он жил как бирюк. Но его это устраивало. На вопрос, когда же он начнет устраивать личную жизнь, Игорь обычно отвечал стихотворением, которое когда-то где-то прочитал и запомнил как раз для такого случая.

Море.

На губах соль.

И где-то,

У самого горизонта,

Бригантина с алыми парусами,

Которую так долго

Ждала Ассоль,

И которую не дождались

Мы с вами.

Если спрашивала одинокая женщина, она обижалась. Замужние презрительно усмехались. В свою очередь, любопытствующий мужчина завидовал, будучи женатым, и поддакивал, если был холост. Но как бы то ни было, а на этом все и заканчивалось. Игорь продолжал вести жизнь одинокого бирюка, которая, говоря по правде, к сорока годам уже начала утомлять его. Он и сам понимал, что пора подыскивать себе пару, иначе незаметно и даже очень скоро наступит такой день, когда уже будет поздно. Жизнь стремительна, как курьерский поезд, и следует до конечной станции без остановок. Однако ему до сих пор не удавалось встретить ту единственную, с которой он захотел бы прожить долгую и счастливую жизнь и умереть в один день. А размениваться по мелочам, как большинство его знакомых мужчин, он не хотел. Он видел, чем, как правило, заканчиваются подобные скороспелые и бездумные браки. Либо разводом и редкими прогулками с детьми по выходным, либо нудным утомительным сосуществованием двух чужих людей в одной клетке, которой для них становился собственный дом, причем отягощенным теми же детьми, страдающими от такой жизни не меньше, чем их родители. Уж лучше жить бирюком и изредка выть от тоски на луну, думал он…

Игорь быстро разулся в прихожей, скинул в ванной лохмотья, в которые превратился костюм, и принял душ, с наслаждением смывая с себя грязь и кровь. Потом побрился. После этого он почувствовал себя так, будто сменил, как змея, старую кожу на новую. И вдруг ощутил сильный голод. Это было неудивительно, ведь накануне он не поужинал. Накинув халат, Игорь проследовал на кухню, где с давно уже забытым аппетитом позавтракал. Обычно по утрам он выпивал чашку чая и съедал одно вареное яйцо, изредка добавляя кусочек сыра. На этот раз он сделал себе омлет из пяти яиц, обильно приправив его грибами, но и этого оказалось недостаточно, чтобы насытиться. Трапезу завершил огромный бутерброд с сыром и докторской колбасой. Все это он запил двумя большими чашками чая. Настроение сразу заметно улучшилось.

Насытившись, Игорь снова оделся и направился в банк. Приключения приключениями, но работу никто не отменял. При одной мысли об этом настроение у него снова испортилось. Ему хотелось как можно скорее встретиться с Айи, чтобы передать ей послание Любомира. Но от его желания ничего не зависело, надо было дожидаться полуночи. День обещал быть долгим.

Игорь вышел из дома и поразился перемене, произошедшей с городом. Петербург снова ожил. Его улицы заполонили люди, дороги – автомобили, каналы – прогулочные катера. Казалось, город и не засыпал. Временной провал в несколько часов никто не заметил. Минувшую ночь будто вычеркнули из жизни.

Подумав об этом, Игорь спросил себя, не приснилось ли ему все это – Айи, Любомир, Пироговская набережная и его ночной поход в парк Сосновка. Но свежие царапины на руках и лице противоречили этому. Они сильно саднили, не давая забыть о себе.

– Если только я сам не разодрал себя во сне, как истеричная барышня, – произнес с усмешкой Игорь. И с внезапным ужасом, который налетел, как ледяной порыв ветра, подумал: а вдруг? Но тут же рассмеялся над собственной мнительностью. И остаток пути до банка проделал, стараясь ни о чем не думать, кроме предстоящей ему работы.

Бесшумно открылись и закрылись двери, пропуская Игоря в здание банка. Внутри все сияло поддельным серебром и имитацией золота. Игорь работал в российском филиале одного из крупнейших мировых банков, и в нем все было на мировом уровне. Или претендовало на это. Считалось, что работать здесь престижно. Настолько, что высшее руководство филиала, состоящее сплошь из иностранцев, платило персоналу, набранному из аборигенов, сущие гроши даже по российским меркам, видимо, полагая, что престиж компенсирует недостачу. Но это бы еще полбеды. Намного больше Игорю не нравилось то, что иностранцы откровенно презирали всех, кто имел несчастье, по их мнению, родиться в России. И это отношение, как зараза, поражало остальных. Заместители директора и управляющего филиала, терпя унижения от боссов-иностранцев, в свою очередь унижали своих подчиненных, те – своих и далее по нисходящей. Больше всех доставалось рядовым менеджерам. Но и те находили, на ком сорвать злость – они вымещали обиду на техническом персонале. Все это было похоже на банку с пауками, где сильные особи пожирали более слабых.