Грань

Глава 1

После той аварии, когда меня, буквально, вырезали из расплющенной всмятку машины, я неделю провалялся в коме. А, дальше, два месяца, сначала, на вытяжке, а, потом, восстанавливал свой, как говорили в больнице, опорно-двигательный аппарат, в том числе, и в кабинете физиотерапии. В норму, конечно, привели, если не считать порванных сухожилий, нарушенной суставной сумки и чего-то ещё там с нервными окончаниями. Сказали, что лучше уже не будет. Наконец, меня выписали, и я, опираясь на трость и безбожно хромая, вышел из больницы, дождался автобуса и поехал в свою холостяцкую квартиру.

Долечить – не долечили а, скорее, избавились от меня. Переломы срослись? Срослись. Ходить можешь? С палочкой, но, могу. Тогда, чего лежишь, место занимаешь? Лучше, уже, не будет. Иди домой и оформляй инвалидность. Издержки бесплатной медицины. Была бы латная, лечили бы меня, пока без штанов не оставили. Зато, долго и с качественным сервисом. Толкаясь в переполненном салоне и задыхаясь от густого перегара, которым благоухал помятый мужичок рядом со мной, я с тоской вспоминал свою бедную «Мазду», которая, уже, восстановлению не подлежала. Еле дотерпел до своей остановки.

Дома всё оставалось так же, как и в тот день, когда я закрыл дверь и поехал к друзьям на дачу в предвкушении весёлой компании под гитару и шашлыки. Разве, только, пыли много. Ну, так, не мудрено за два месяца-то. Родных – никого. Некому за порядком смотреть в моё отсутствие. Значит, отдых откладывается. Не буду же я сидеть в этой грязи. Выздоравливающему чистота нужна. И, вообще, чистота – залог здоровья. Первым делом, выгреб из холодильника все испортившиеся продукты, вынес на помойку и, вернувшись, затеял генеральную уборку. С больной ногой, конечно, управляться было непросто, но гигиена требовала. Звонок в дверь так и застал меня в закатанных до колен спортивных штанах и со шваброй в руке.

Чертыхнувшись, я отставил швабру в сторону и, прихватив палочку, заковылял к выходу. Ещё и замок заел. Когда я, наконец, справился с дверью и открыл её, то увидел на пороге сухонькую женщину преклонных лет, почти старуху, с крючковатым носом, цепкими глазами и лёгкими тёмными усиками над верхней губой. Седая прядь выбилась из-под косынки и лезла на глаза. Женщина бесцеремонно отодвинула меня в сторону и прошла в квартиру.

– Простите, вы к кому? – только и сумел я выдавить из себя, растерявшись от такой наглости.

– К тебе, племянничек, – бросила она старую хозяйственную сумку из потрескавшегося кожзама на пол и уселась на стул. – К кому же ещё?

– Племянничек? – что-то, я ничего не понимаю. – Не помню, чтобы у меня была тётя.

– Ты Матвей Белогуров? Сын Степана?

– Да.

– А я – тётка Зойка, сестра твоего отца – покойника.

– Папа никогда не говорил, что у него есть родственники. Он же детдомовским был.

– Правильно. Детдомовским. Но, родня была у него. И он знал об этом.

– Почему, же, при живой родне его в детдом спровадили?

– Это отдельная история. Потом расскажу, при случае. А, сейчас, собирайся. Поедем.

– Куда?

– Лечиться, племянничек. Хворь из тебя будем выбивать.

– Какую хворь?

– А, вот эту, – кивнула тётка на палочку. – Или, всю жизнь хромать собираешься?

– Что вы мне голову морочите? – неожиданно разозлился я. – Врачи мне сказали, что хромота навсегда. Буду инвалидность оформлять.

– Тоже мне, инвалид нашёлся! – фыркнула тётка Зойка. – Много твои врачи знают?

– Ну, наверное, побольше, вашего.

– Хватит болтать! Собирай вещи, и поедем ко мне.

– Куда?

– В деревню.

– Бред какой-то.

Тем не менее, уступая тёткиному напору, я собрал вещи в спортивную сумку. Хотя, почему бы и нет? Ногу мне, конечно, никто не восстановит. Так и буду всю жизнь хромать. Но, отдохнуть на пленере, с парным молочком, домашним хлебом, походом по грибы и рыбалкой на бережку, не помешает. Пока копался в шкафу, прикидывая, что мне может понадобиться в сельской местности, тётка уже гремела чем-то на кухне. Вскоре оттуда потянуло запахом яичницы, и у меня заурчало в желудке. Вспомнилось, что время обеденное, а я в больнице отказался от надоевшей каши и съел на завтрак только хлеб с кусочком масла.

– Собрался? – выглянула из кухни тётка. – Идём, пообедаешь и в путь. До вечера нам домой нужно попасть.

– И, чего было торопиться, тогда? – проворчал я, усаживаясь за стол. – Переночевали бы, а завтра, с утречка бы, и махнули.

– А дом? А хозяйство? Нешто бросать всё это, аж, на сутки? Всё бы вам, городским, время тянуть! Разленились в городе на всём готовом! А, в деревне, племянничек, не поработаешь ручками, и не поешь.

– Рожь заколосилась и корова не доенная?

– Хоть бы и так!

Чувствуя нетерпение тётки, я подвинул к себе тарелку с яичницей, густо осыпанной измельчённым зелёным луком, и принялся за еду. На удивление, это немудрёное блюдо оказалась необычайно вкусным, и я умял яичницу за обе щёки, даже, не заметив. Тётка поставила передо мной чашку с чаем, выхватила опустевшую тарелку и, пока я пил, успела сноровисто вымыть всю посуду.

Уже на автовокзале, пока ждали отправления автобуса, я присмотрелся к тётке Зойке и, наконец, стал улавливать фамильное сходство со своим отцом. До этого, как-то, некогда было. То такси ловили, то в кассе в очереди толкались, то платформу искали, с которой должен был отправляться наш рейс. Линия губ, хоть и жёстче, но, как у отца. Так же пожимает их, когда задумывается. И глаза отцовские, только, колючие, цепкие. У отца взгляд был мягче. Наконец, объявили посадку, и мы полезли в салон.

В таких автобусах путешествовать мне ещё не доводилось. Ободранный дерматин сидений, крошащийся пластик, вырванное кусками резиновое покрытие пола, корзины и баулы в проходе и духота, густо сдобренная запахом навоза, человеческого пота и псины. Я, как-то, больше привык к комфорту междугородних лайнеров с кондиционером и вай-файем. Там, и ход плавнее, и сервис, и народ получше.

Скрипучий чахоточный автобус вёз нас по дороге, покрытой разбитым асфальтом. На остановках, кто-то выходил, кто-то заходил, суетливо рассаживаясь на свободные места. Пассажиры громко разговаривали друг с другом, пытаясь перекричать шум мотора, скулил щенок у кого-то в переноске, истошно орал кот у толстенной бабищи в объёмистой сумке, а из корзины одного мужичка доносился гусиный гогот. У меня, даже, голова разболелась от шума. Вышли на остановке возле деревушки со смешным названием Белокурьиха, домов на тридцать и с маленьким магазином у самой дороги.

Тётка Зойка забежала в магазин, купила пакет гречки и, взяв меня за руку, словно маленького, свернула в ближайший переулок. Я хотел, было, возмутиться и напомнить, что мне не тринадцать лет, но, посмотрев на суровое выражение её лица, решил промолчать. Да и, честно говоря, немного не по себе было. Ещё и деревенские дети, усевшись на штабеле брёвен у одного из заборов, уставились на меня, словно на какую-то диковинную зверюшку. Тётка подошла к покосившейся калитке с облупившейся бурой краской и, толкнув её, завела меня во двор. Под навесом лошадь меланхолично жевала сено, а возле поленницы на колоде для рубки дров сидел бородатый мужчина и смолил вонючую папиросу.

– Быстро ты, Зоя, туды-сюды обернулась.

– Так, что тянуть-то? Племяша забрала и назад. Чаи там распивать, что ли?

– Могла бы, и переночевать в городе.

– Чего это я в городе не видела? Шум да вонь одна. Да и хозяйство. Ты-то, как себя чувствуешь? Как спина?

– Ничего. Дай тебе Бог здоровья. Как начал растираться твоей мазью, так и забыл про свой радикулит.

– Вот и хорошо. Заканчиваться будет, я ещё дам.

– Может, зайдёте в дом? Я, сейчас, самовар поставлю.

– Некогда, Степан. Домой поедем.

– Ну, как знаешь.

Тётка вывела из-под навеса лошадь и запрягла её в телегу. Мужик сделал затяжку, окутавшись сизым облаком, цвиркнул в сторону жёлтой слюной и пошёл открывать ворота. Зоя подождала, когда я усядусь, сразу утонув в пахучем сене, села сама и, звонко причмокнув губами, тронула вожжи. Лошадь понуро опустила голову и потащила телегу со двора. Мимо, рыча мотором, промчался мотоциклист. Мальчишки стайкой сорвались с брёвен и помчались куда-то вдоль по улице, галдя, словно галчата. Где-то протяжно замычала корова, а на соседний забор, шумно трепеща крыльями, взлетел петух и принялся кукарекать, гордо выпятив радужно переливающуюся грудку. Я смотрел на всё это и остро чувствовал, что совершенно чужой здесь.

А, потом, мы ещё ехали минут сорок по лесной дороге. Пегая кобыла, тащившая телегу, постоянно обмахивалась хвостом, распугивая тучи мошкары, и ёкала селезёнкой. Я смотрел на кривые деревья с чахлой листвой, наполовину утонувшие в буйной зелёной траве, на чавкающую землю, на мошкару и чёрных ворон, с карканьем носившихся над головами, и думал о том, что вряд ли мне будет тут так же хорошо, как в своей квартирке. Кажется, я поторопился, согласившись на эту глупую затею.

Наконец, приехали. Не так я представлял себе отдых в деревне. Совсем не так. Бревенчатая изба, вросшая почти по самые окна в землю, небольшой огородик с чахлой растительностью, склизкая ото мха деревянная лодка у мостков в десяти метрах от крыльца и вездесущие вороны на покосившихся кольях ограды из жердей. В щелястом сарае блеяла коза, и несколько тощих кур в компании облезлого петуха бродили по двору, отыскивая что-то в чахлой траве. И всё это охвачено полукругом тёмного мрачного хвойного леса, словно теснящего усадьбу к реке. Тётка завела кобылу под навес, распрягла и, забрав из телеги мою спортивную сумку, повела меня в дом. Пройдя через небольшие сени с каким-то сельскохозяйственным инвентарём и вещами, развешенными по стенам, я вошёл в единственную комнату и огляделся.

Под потолком и на стенах сушились пучки каких-то трав, от чего в доме стоял стойкий и сильный запах разнотравья. В самом центре, занимая добрую часть помещения, возвышалась закопченная печь, у которой находился большой деревянный сундук, окованный жестью. У окна справа стоял стол, вдоль которого тянулись обычные лавки. На нём, на жестяном подносе, сверкал никелированным боком самовар, накрытая полотенчиком, стопка щербатых чашек, молочник и сахарница.

Прямо, напротив печи, притулился к бревенчатой стене старинный буфет с посудой, небольшой кухонный столик, на табуретке одиноко скучал эмалированный таз, и рядом – жестяной умывальник, а за печкой, наполовину скрытая ситцевой занавеской, стояла железная панцирная кровать с никелированными шарами на спинках, накрытая пёстрым лоскутным одеялом, со стопкой подушек поверху. Тётка Марья поставила мою сумку возле этой кровати и развела руками.

– Вот, тут ты и будешь спать, – объявила она мне.

– А вы? – удивился я.

– А я на печи. Мне, старой, там, даже, лучше. Кости греть буду.

– Не знаю, – я обвёл глазами помещение, и ещё раз сильно пожалел, что сюда приехал.

– Ну и ладно. Я, сейчас, приготовлю что-нибудь поесть. А ты, пока, пойди, во дворе погуляй. Только, к реке не ходи. Вечером неспокойно тут.

Было бы, ещё, где гулять! Вокруг лес, рядом река. И это называется деревня? Хутор какой-то, если я в хуторах, хоть, чего-то смыслю. А как понять, что тут неспокойно? Хулиганы в такой глуши, вряд ли, водятся. Зверьё, что ли? Я присел на бревно, лежащее вдоль забора, и достал из кармана сотку. Ну, да. Как я и думал, интернета тут нет и в помине. И, не только интернета. Сеть отсутствовала, вообще. И, чем заняться?

Перехватив свою палочку поудобнее, принялся, воображая, что это рыцарский меч, косить ею растущую у дома крапиву. Крапива сопротивления не оказала, и это занятие быстро надоело. Попытался попасть комком сухой земли по вороне, но не попал, и ворона, укоризненно каркнув, полетела в сторону леса. Вспомнилось, что у берега была лодка. Правда, тётка наказывала не соваться близко к реке, но, я, же не полезу в воду! Мало ли какие омуты в этой глухомани?

Я вышел за ограду и, опираясь на палочку, спустился по тропинке к реке. В лодке, на деревянной скамье, сгорбившись, сидел старик. Древний, весь какой-то замшелый, с косматой неряшливой бородой и драном треухе на лохматой голове, он, не отрываясь, смотрел на ленивое течение, плавно колыхающее широкие разлапистые листья кувшинок и, кажется, разговаривал сам с собой. Рядом стояла корзинка, доверху наполненная яркими, словно только с картинки, красными, в белых точках, мухоморами.

– Дедушка! – окликнул его я. – А, ты, чего тут?

– Я-то? – повернул голову старик. – Да, вот, сижу тут, отдыхаю.

– Меня Матвеем зовут.

– Матвей? Хорошее имя. Тёплое. А ты меня Дедом зови. Так, все меня кличут.

– Вы из деревни пришли?

– Нет, что ты! Я деревню не люблю. Там люди. Я, тут, неподалёку живу.

– А, зачем вам мухоморов столько? Их же кушать нельзя.

– Нельзя. Только, мне можно. Я люблю мухоморчики. А ты, откуда тут, такой красивый?

– Меня тётка привезла. Вот, покалечился в аварии. Говорит, что вылечит.

– Зоя, что ли?

– Она.

– Она вылечит. Не знал, что у неё родные есть, – дед повёл носом и хитро улыбнулся в бороду. – Иди, Матвей, в дом. Сейчас, тебя Зоя звать к столу будет.

– А вы, откуда, знаете?

– Уж, знаю. Иди.

Я повернулся к дому и, действительно, увидел тётку, только вышедшую на крыльцо.

– Пошли кушать! – крикнула она. – Как раз, картоха поспела.

Идти вверх было труднее, чем вниз. Тяжело опираясь на трость, я поднялся по тропинке и зашёл в дом. Кушать хотелось, а умопомрачительный запах из чугунка манил и заставлял что-то утробно урчать в животе.

– Ты, чего к речке ходил? – ворчала Марья, выкладывая на тарелку три янтарные, исходящие паром картофелины, присыпанные мелко нарезанным укропом. – Я, же, сказала тебе, что туда нельзя.

– Там дедушка в лодке сидел. Я с ним познакомился.

– Что за дедушка? – насторожилась тётка.

– Обычный, старый. У него, ещё, корзина, полная мухоморов была.

– Дед заходил, значит? И, чего он в людскую личину рядился? Что ему понадобилось?

– Не знаю, – развёл руками Вася.

– Это я не тебе. Ты, ешь, давай. Вон, масличко клади. Своё, домашнее. Огурчики, вот. Сальце. А на меня внимания не обращай. Это, я сама с собой. Постоянно одна, вот и появилась такая привычка.

Кушать хотелось, поэтому, было, как-то, не до разговоров. Я, по примеру тётки, осторожно взял в руку обжигающе горячую рассыпчатую картофелину, посыпал её солью, вилкой положил сверху, моментально потёкший, кусочек масла и откусил. Вкуснотища! Дома я, такого, даже, не пробовал.

– Ты с хлебом, давай, – проворчала тётка. – Что за еда без хлеба? Одной картошкой сыт не будешь. Знаешь, как про неё в народе говорят? Картошка из дома уведёт, а обратно не приведёт.

– Как это?

– А так. Ежели, только картоху одну поесть, то, вроде, сыт. А, вскоре, опять голодным будешь. Без хлеба она ненадолго накормит.

Я потянулся к берестяной хлебнице и взял крупно отрезанный ломоть. Хлеб был слегка подсохший и крошился.

– Ничего, – заметила тётка. – Завтра с утречка свежий спеку. Наверное, домашний и не ел никогда. А ты, молочком запивай. Молочко хорошее, козье, натуральное.

– А, чая нет?

– Некогда сегодня самовар разводить. Припозднились мы с дороги. Завтра будет тебе и чай, и шаньги, и калачи с маком.

Я сделал глоток из высокой глиняной кружки. Вкус у молока был необычным, но, в целом, понравился. Хотя, я слышал, что козье молоко отличается от коровьего. Но, это дело привычки. Люди, которые привыкают, чаще именно из-под козы молоко предпочитают.

– Тётка, а этот дедушка – кто?

– Никто! Ходит тут, иногда. Не бери в голову. Ну, поел?

– Поел.

– Посиди, тогда, тут, в сторонке. Я посуду помою и постелю тебе.

– Так, рано ещё, – я кивнул в сторону окна, где только начинались сумерки.

– В деревне засветло ложатся и встают с петухами. Это, тебе, не город.

Тётка сноровисто собрала использованную посуду в тазик, залила её горячей водой из чугунка, разбавила холодной из ведра и принялась греметь в нём вилками. Я уселся на сундук и задумался. Мысли были совсем невесёлыми. Дома, всё-таки, было лучше. Город, интернет, друзья в чате. Початиться бы, сейчас. Как там Единорог, Бизон, Фея? Новостей, наверное, куча набралось. Я, опять, достал из кармана сотку, но сеть так и не появилась.

– Зря ты телефон сюда взял, – Зоя подошла к кровати и принялась её расстилать. – Тут, никакой связи нет. Только с почты. А она – в деревне. Всё, ложись спать.

Я покорно разделся, сложил свои вещи на лавочке и улёгся. Перина оказалась мягкой и удобной. Сморило меня быстро. Сказался хлопотный день, дорога и резкая смена образа жизни. Да и впечатлений за день – выше крыши. Я привык к более размеренной жизни.

Сон был неспокойный, путанный. Сначала, я пробирался по болоту, оскальзываясь на кочках и отмахиваясь от мошкары, а, потом, убегал от какого-то косматого существа по берегу реки. Вдали маячила лодка, которую я с вечера видел у берега, а в ней сидел давешний дедушка и ловил рыбу удочкой. В момент, когда косматое существо настигло меня и протянуло ко мне свои костлявые руки с кривыми когтями, я, словно выныривая из глубины, проснулся и сел в постели. В комнате было темно, и, только, тоненький серпик луны слегка освещал помещение.

Пытаясь унять, всё ещё колотящееся в груди от страха, сердце, я слез с кровати и выглянул из-за занавески. На печи было пусто. Скорее, по наитию, чем, что-то соображая, я натянул на босу ногу кроссовки и, как был в одних трусах, так и вышел на крыльцо. Ночная сырость взбодрила. Я поёжился и, уже, хотел вернуться в дом, когда со стороны реки, вдруг, услышал голоса. Крадучись, словно делаю что-то плохое, подобрался к ограде и посмотрел вниз. На причале у лодки беседовали двое. Влажный воздух хорошо передавал звуки на расстоянии. Я узнал их по голосам, потому что в темноте разглядеть что-то было трудно.

– То, что с племяшом несчастье приключилось, я сразу почувствовала, – монотонно вещала тётка Зойка. – У нас это, сам знаешь, в крови.

– Да, – дед натужно кашлянул. – Это не люди, которые от природы оторвались и корней своих не помнят.

– Вот, только, сразу выехать не получилось. Мохнатый, снова, шалить начал. Пока успокоила, пока грань утрясла, времени много прошло.

– Зачем ты его сюда притащила? Не место человеку в приграничье. Не страж он. Трудно ему будет.

– Если ему, сейчас, ногу не залечить, на всю жизнь колченогим останется. Жалко. Кровинушка, как-никак.

– Он, прежде всего, человек. А человеку в приграничье тяжело. Даже, опасно.

– Ты-то, чего выперся? Хорошо, ещё, личину людскую надеть догадался.

– Видел, как парень на улицу вышел, а Мокрец в последнее время не в настроении. Вдруг бы утащил.

– Знаю я, что Мокрец не в духе. Только, я наказала племяннику к реке не спускаться.

– А он спустился.

– Не увидел бы тебя, не спустился бы.

– Ох, тяжело ему тут будет.

– Я постараюсь оградить его от нечисти.

– Как? Они людей не любят. Отвезла бы ты его назад в город.

– Нет. Сначала, на ноги поставлю.

Я, из разговора, так ничего и не понял. Зато, продрог от сырости, и мне опять захотелось в тёплую постель под пуховое одеяло. Я вернулся в дом, взобрался на кровать, накрылся с головой и, пригревшись, снова уснул. Не слышал, даже, как Зоя, зайдя, постояла надо мной, вздохнула и полезла к себе на печку.

Когда, утром, я проснулся, по дому витал аромат свежей сдобы, на столе исходил паром самовар, а тётка Зойка с раскрасневшимся от огня лицом суетилась у печи.

– Проснулся? – оглянулась она, когда я вышел из-за занавески. – Долго вы, городские, спать любите.

– Так, утром же, спится лучше всего!

– Утром самое время для дел. Граница между светом и тьмой. Много чего успеть можно.

– Какая ещё граница?

– Не бери в голову, это я, так, о своём. Ну? Давай, умывайся. Я блинчиков напекла.

В умывальнике, вопреки моим ожиданиям, вода была тёплой. Я морально, уже, приготовился к колодезной, студёной. Тётка позаботилась. То-то ворчит, возясь у печи, что-то про изнеженных городских. А сама холодную воду с горячей до нужной кондиции разбавила, чтобы племяннику было приятнее умываться.

– Садись быстрее, – подогнала меня тётка. – Блинчики стынут.

Я посмотрел на гору янтарных блинов, исходящую паром, стоящие рядом блюдца с мёдом, сметаной и черничным вареньем, и сглотнул слюну. Зоя налила чай и поставила передо мной.

– Завтракай, и тобой займёмся.

– В смысле?

– Ногу твою будем в порядок приводить.

– Не понимаю, – я покосился на свою конечность. – Что тут ещё сделать можно? По-моему, лучше уже не будет.

– Ты, племянничек, не зарекайся, – тётка перетирала какие-то коренья в ступке и одним глазом посматривала на чугунок, томящийся в печке. – Ну? Поел?

– Да, – я отодвинул от себя блюдо с уполовиненной стопкой блинов и сыто выдохнул. – Нельзя так много кушать с утра. Так, скоро, в дверь не буду пролазить.

– Хватит болтать. Садись на сундук.

Я вышел из-за стола и присел на плоской крышке. Было жестковато. Ещё и уголок жестяной полосы, которой, крест-накрест была оббита поверхность, больно впился в ягодицу.

– Что ёрзаешь? – тётка, притащила деревянную бадью и поставила её на пол передо мной.

– Подложить бы что-нибудь.

– Привык у себя в городе к креслам, да диванам, – она подала мне маленькое детское одеяльце, сложенное вчетверо. – На, вот, подстели.

А так гораздо лучше. Пока я мостился, тётка ухватом достала из печи чугунок и вылила из него в бадью кипящую бурую жидкость.

– Это, что, мне туда ногу совать надо? – с опаской покосился я на исходящую паром посудину.

– Не бойся, не сварю тебя, – она высыпала туда из ступки порошок, от чего жидкость снова забурлила, пошла крупными пузырями и успокоилась. – Чай, не Баба Яга. Припарки делать будем.

– Припарки? Что за глупость? Мне ногу по частям собирали. Как смогли, так и собрали. А тут – припарки! Думаете, помогут?

– Сам увидишь. Ну-ка, заголи ногу!

Пока я снимал штанину, тётка достала кусок холщовой тряпицы, сложила её в два раза, потом, окунула её в бадью, отжала и обернула ею моё бедро. Стало горячо, и я зашипел сквозь зубы.

– Терпи, – прикрикнула на меня тётя. – Нужно терпеть.

– А, подождать, пока остынет, нельзя?

– Нет. Должно быть горячее.

Вроде, жечь стало поменьше, зато, откуда-то изнутри, кажется, в самом тазобедренном суставе, начала зарождаться ноющая тянущая боль. Минут через пять тётка сняла с ноги тряпицу, опять смочила её в жидкости и снова наложила на бедро. Пытка продолжалась около часа. Когда жидкость в бадье начинала остывать, она доставала деревянной лопатой из печи раскалённый докрасна кирпич и бросала его туда. Жидкость снова начинала бурлить крупными пузырями.

– И нравится вам так издеваться? – промычал я сквозь стиснутые зубы.

– Лечиться никогда не бывает приятно. И, хватит мне выкать. Мы – люди простые. Не у вас в городе.

– Да, что вы, то есть, ты, всё: городские, да городские? Чем мы тебе насолили так?

– Порченные вы там все.

– Чем же?

– Город людей портит. Все эти ваши удобства развращают человека.

– Как может развратить человека, например, тёплый туалет? Или, пылесос со стиральной машинкой? И, чем автобус хуже телеги?

– Не понимаешь? Человек должен трудиться. И должен быть рядом с природой. А вы в своих городах отгородились за каменными стенами и переложили свой труд на механизмы. А, когда тело не работает, и мозги размягчаются. Да и душа мельчает. Правильные мысли уходят, а вместо них один блуд на уме появляется. Все эти ваши дискотеки, да рестораны. Тьфу! Поэтому, вас природа и напрягает. Вы душу свою бездушной каменюке продали и себя вдали от города чужими чувствуете. Думаешь, я не вижу, как тебе здесь неуютно?

Честно говоря, я не считал, что достижения цивилизации мне как-то вредят, а природой я вполне себе наслаждаюсь, когда с друзьями выезжаю на маёвку. Но, решил больше не спорить.

– Слушай, – перевёл я тему. – А, почему отец никогда не рассказывал о родственниках?

– Не хотел. Он, вообще, не желал с нами ничего общего иметь.

– Странно.

– Ничего странного. Он с рождения был, словно отрезанный ломоть. Тяготило его наше родство.

– Как-то непонятно ты говоришь, тётя Зоя. Так же не бывает.

– Бывает. Ты, потом поймёшь, может быть. Да и, надо это тебе?

Наконец, пытки закончились. Тётка туго запеленала моё бедро чистой сухой тряпицей и велела прилечь и не напрягать ногу в течение часа.

На обед была уха и жареная рыба. Я смотрел на карасей, покрытых поджаристой золотистой корочкой, и давился от набежавшей слюны.

– Ого! Откуда рыба?