Диверсанты (сборник)

© Ивин Е.А., наследники, 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Сайт издательства www.veche.ru

I

Дело о загадочном убийстве

Вместо предисловия

Записки инспектора уголовного розыска

Моя работа совсем не романтична: копаешься в грязи, находишь, отмываешь и смотришь, что же еще осталось пригодного для нашего общества. Некоторые со стороны глядят на мою работу, и в них рождается чувство уважения, потому что они думают, что я очень умный, ловкий, умею логически вычислить преступника. Для многих преступник – это либо убийца, либо грабитель, а для уголовного розыска имеется широкий спектр этого контингента. Растратчик государственных средств – это дело ОБХСС, а похититель – это уже наш. Когда я разыскиваю совершившего преступление, я о нем думаю просто как о человеке: какой он – угрюмый, веселый, аккуратный, неряшливый, хитрый, умный, талантливый. Ломброзо нам в этом не помощник: убийцами бывают и узколобые, и лобастые, кретинообразные и умники. Но знаете, иногда преступления ставят меня в тупик, они бывают так оригинально подготовлены и совершены, что видится за этим такой тип: хитрый, образованный, может быть, даже юрист. Вот и начинаешь копать в этом направлении. А когда найдешь совершившего преступление, то не можешь поверить – узколобый, образование почти нулевое, и преступление он не планировал и не замышлял так хитро, как оно получилось. Не люблю алогичных преступлений – не знаешь, откуда заходить. Будто я люблю логичные преступления. Десять лет в уголовном розыске, а привыкнуть не могу, когда читаю информацию: муж жену топором, жена мужа ножом, зять тещу, и другой расклад. Человеческая грязь – испытываю непроходящее отвращение. Ведь есть же и другая жизнь: с театрами, музеями, выходными днями. Только, наверное, я уже не смогу жить другой жизнью. Почему не смогу? Десантником был, уволили. Думал – все, ничего не смогу делать, а вот же – нашел себе хомут. И шею трет, но снимать не хочу. Кто-то должен. Кто-то же должен! Так пусть буду я.

Пасмурное утро ничего хорошего не сулило, тяжелые серые тучи проносились над городом, скрыв наполовину телевизионную вышку, и каждую минуту могли разверзнуться небесные хляби и обрушить на землю дождь. Он прямо-таки висел в воздухе, и купола лавры в ожидании этой грандиозной мойки тускло поблескивали своим золотом. Старший инспектор уголовного розыска Григорий Романович Рыбалко легко спрыгнул с подножки троллейбуса и заспешил по улице, с опаской поглядывая на лохматые тучи. Ему хотелось до дождя заскочить в здание милиции и провести там, в своем кабинете, весь день. Срочных вопросов не было, так по крайней мере он прикидывал, и намеревался заняться бумажными делами, которые не любил и всегда оттягивал, сколько мог. Однако надежды его рухнули, едва он переступил порог кабинета. Телефонный звонок будто поджидал его появления. Капитан снял трубку. Звонил начальник уголовного розыска подполковник Коваль.

– Ты уже на месте? – спросил он озабоченно, даже не поздоровавшись.

– На месте! – ответил Рыбалко. «Уже что-то стряслось», – подумал он с тоской, сразу представив себе всю массу бумажной работы, которую придется делать ночью.

– Зайди! – коротко бросил Коваль.

Когда Рыбалко вошел в кабинет начальника, там уже сидел эксперт, лейтенант Сальников. Рядом с ним стоял служебный чемоданчик, в руке он держал фотокамеру. Эксперт выполнял временно и обязанности фотографа.

– Ночью ограбили продовольственную палатку, – начал хмуро Коваль. – Заведующая палаткой, разиня, оставила всю выручку – так она говорит. Поезжайте, займитесь этим делом. Там участковый охраняет место преступления.

Палатка стояла на бойком месте, здесь проходили сотни людей утром и вечером, когда шли на работу и с работы. Вся торговля шла главным образом в обеденный перерыв и после работы. Продавщица – рыхлая полная женщина с покрасневшими от слез глазами и натруженными большими руками с толстыми пальцами, которые она то и дело сжимала и разжимала в волнении, тихо и обреченно говорила:

– Пятница, все стараются продуктов накупить на два дня, и я старалась. Было поздно, но я не закрывала магазин, а потом побоялась выручку нести домой. А оно взяло да украло, почти шестьсот рублей. Замок вывернуло, – называя в среднем роде вора, показывала женщина на то место, где раньше был пробой с замком, вывернутый сильными, умелыми руками.

«Ну, эта вряд ли утаит выручку, – подумал Рыбалко, в душе проникаясь доверием к старой продавщице. – А там – кто его знает?» – отбросил он невольно возникшие эмоции.

– Леня, поищи отпечатки пальцев, – попросил Рыбалко эксперта, – может, на наше счастье, завалялись.

Эксперт молча расчехлил камеру и, блеснув вспышкой, сделал несколько снимков двери. Затем достал пульверизатор и стал опылять белым порошком металлическую накладку, большой висячий замок. Смахнув кисточкой порошок, наложил пленку и снял несколько проступивших отпечатков пальцев на замке и накладке.

– Давайте внутрь заглянем. На замке и накладке отпечатки, наверное, оставила женщина, – заметил Сальников лениво.

Участковый, молодой офицер, предупредительно распахнул дверь палатки перед экспертом.

– Надо бы доску положить на пол, – заметил эксперт, – следы ног нам не помешают. Пройду пленкой у порога.

Он постоял несколько секунд, вглядываясь в серый полумрак помещения, затем протянул руку к выключателю и щелкнул им. Яркий свет залил небольшое помещение магазинчика, открыв глазам царивший здесь беспорядок. Видно, вор торопился, когда искал, что ему взять: на полу лежала коробка с рассыпанными пачками сигарет «Прима», всюду валялись палочки макарон, и вермишель буквально усыпала пол.

– Со следами ног ничего не выйдет. То ли случайно, то ли… хитрый, бестия, но ходил он по вермишели и макаронам.

Сальников вошел в палатку и стал фотографировать внутреннюю часть помещения. Пока он опылял отдельные места, где были возможны отпечатки пальцев, Рыбалко тихо беседовал с продавщицей.

– Что, по вашему мнению, он мог бы взять в вашем магазине, если бы там не было выручки?

– Коньяк, водку, конфеты. Можно унести рублей на двести. Но я не стала ничего смотреть, как только увидела, что выручка исчезла.

– Товарищ капитан, – позвал Сальников, – здесь мешок с бутылками коньяка. Возможно, преступник намеревался это взять?

Рыбалко вошел в палатку и увидел посреди помещения до половины наполненный мешок, выпиравшие углы которого по форме напоминали бутылки.

– Доставай и ищи отпечатки на бутылках.

Часа через три следователь и эксперт закончили всю работу, протокол был написан, палатка закрыта и опечатана, участковый остался у палатки, а они под моросящим дождем добежали до крытого «газика» и поехали в управление. Рыбалко сразу же занялся своей бумажной работой, которая не давала ему покоя. Он надеялся, что в лаборатории провозятся с вещественными доказательствами до вечера, сам же он не хотел их торопить, чтобы успеть сделать хоть часть работы. Но не прошло и получаса, как в кабинет инспектора вошел Сальников.

– С вас причитается, – сказал он весело. – Преступник известен. Даже удивительно, что с таким опытом он ходил без перчаток. Наследил, словно нарочно, на замке, на накладке, на каждой бутылке, на ящике. В общем, не вор, а находка, лишь паспорт забыл оставить в палатке.

– Кто?

– Старый знакомый, Александр Лузгин.

– Да он же месяцев шесть как паспорт получил!

– Значит, не терпелось сдать его обратно. Одним словом, езжайте и берите, если он еще в городе. Но думается мне, вам его не видать без розыска.

Рыбалко позвонил по телефону, вызвал машину, взял с собой двух сотрудников и поехал по давно знакомому адресу. Пять лет назад он арестовывал Лузгина за ограбление. Тогда все разыгралось как в детективном фильме: Лузгин закрылся изнутри комнаты, забаррикадировал дверь, сам вылез на карниз, добрался до слухового окна, заполз внутрь, но чердак оказался закрытым. Преступник перебрался на крышу, здесь его и догнал старший лейтенант Рыбалко. Лузгин трижды прицеливался, хотел перепрыгнуть на крышу соседнего дома, но страх сорваться вниз с высоты шести этажей удержал его от безрассудного поступка. Рыбалко наблюдал, как в отчаянии метался загнанный преступник, потом спокойно сказал:

– Александр, неужели то, что ты совершил, стоит твоей жизни? Не делай глупости. Никуда тебе от нас не уйти. Иди сюда!

И Лузгин покорно пошел к Рыбалко, тяжело ступая по скату железной крыши. Так же покорно протянул руки, ожидая, пока инспектор защелкнет на его запястьях наручники.

Что же сейчас выкинет этот уже матерый преступник, прошедший пятигодичную «школу» тюремного общения и воровского братства? Будет, как раньше, карабкаться по карнизу, бегать по крышам или покорно, как проигравший, отдаст себя в руки уголовного розыска? Рыбалко на всякий случай незаметно для сотрудников вытащил пистолет, снял его с предохранителя и сунул в боковой карман плаща.

Но, на удивление, все было значительно проще. Когда капитан поднялся на площадку этажа, где жил Лузгин, то обнаружил, что дверь в его квартиру не заперта. Осторожно ступая, вошел в коридор, движением руки оставил на лестничной площадке сотрудников и, подавляя волнение, подошел к двери, где его мог ожидать любой сюрприз. Сжимая ставшую влажной рубчатую рукоятку пистолета в кармане плаща, он резко толкнул ногой дверь и мгновенно запрыгнул в комнату. Сразу же все волнения и опасения рассеялись как дым. Лузгина он увидел на кровати в одних трусах. Тот крепко спал. На полу рядом стояла недопитая бутылка коньяка и лежали высыпавшиеся из пачки сигареты «Столичные», окурки валялись возле кровати. Здесь был беспорядок холостяка, да еще такого, как Лузгин, бывшего уголовника, с ограниченными заботами и потребностями. Все это Рыбалко охватил одним взглядом и, помедлив секунду, подошел к кровати. Следователь бесцеремонно, не заботясь о том, что Лузгин проснется, приподнял за угол грязную подушку, заглянул под нее и только после этого толкнул его в плечо.

– Вставай, Александр! Хватит валяться. Ну же! – Рыбалко резко дернул его за руку.

Лузгин замычал, открыл глаза и, еще ничего не соображая, уставился на капитана.

– Тебе чего? – прохрипел он, не понимая, кто перед ним.

– Ты арестован! – тихо сказал инспектор. – Встать!

Лузгин вдруг узнал капитана, глаза его расширились, сон как рукой сняло. Поморщившись, он спустил ноги на пол и сдавил ладонями голову.

– Фу, черт! До чего же башка трещит! Перебрал я, гражданин начальник. Что-то вы рано заявились! – Лузгин протянул руку, чтобы взять брюки, но Рыбалко опередил его, ощупал карманы и бросил их ему.

– Давай поживей! Деньги где?

– Какие деньги? – сделал удивленное лицо Лузгин. – У нас никогда не водились башли[1]. Мы всегда спешили от них избавиться.

Вошли двое сотрудников и двое понятых: женщина и мужчина, оба пожилые, оба с непомерным любопытством глядевшие на всю эту сцену и до крайности важные оттого, что являются непосредственными участниками задержания уголовного преступника.

– Гражданин Лузгин, давайте без обыска. Выдайте сами то, что похитили в продуктовой палатке. – Рыбалко стал оглядывать комнату, прикидывая, где могли быть спрятаны деньги. Но Лузгин вдруг удивил капитана, он полез в подушку и вытащил оттуда измятый денежный рулончик.

– Вот они! – бросил он небрежно деньги на стул, где лежали полбатона хлеба и стоял круглый будильник. – Только занесите в протокол: я сам отдал, – не забыл Лузгин напомнить о детали, которая могла бы сыграть свою роль на суде. Уж этому он был хорошо обучен в колонии.

– Не забудем, не забудем! – капитан взял денежный рулончик и, взвесив его на ладони, спросил:

– Сколько здесь?

– А кто же может сказать? Захмелился, сюда прихватил, все остальные – здесь, – весело и, как показалось Рыбалко, даже радостно, словно ждал этого случая и, наконец, дождался, воскликнул Лузгин. Он нагло ухмыльнулся и почесал лохматую голову.

Казалось бы, кража простая, быстро раскрылась, преступник не пытался уклоняться, крутить, выпутываться, напускать на себя независимый вид, чего, конечно, следовало ожидать от такого, как Лузгин, но что-то мешало Рыбалко принять все так, как есть. Он глядел на преступника и не узнавал его – вроде и тот человек, и не тот. Наглая ухмылка, широкий оскал здоровых, белых на зависть зубов. Коренастый, широкоплечий, с лохматой головой – таким был тогда Лузгин. Таким он был и теперь, спустя почти шесть лет, но только не было сейчас в его глазах гордого блеска, он не любовался собой как тогда, совершая свой «геройский» побег по чердакам, по крышам, пытаясь уйти от преследования Рыбалко. Его глаза потускнели, в них затаилась тоска, и лишь едва заметно проглядывал страх, которого Лузгин никак не мог скрыть.

«Чего он боится? – недоумевал капитан. – Колонии?.. Она ему теперь мать родная. Снова пойдет на лесоповал, будет работать, как черт, срок себе сокращать. А он в страхе…»

Уже в отделе, когда Рыбалко готовился к допросу, он снова вспомнил тоскливые, со страхом глаза Лузгина. «Надо пощупать, что там за душой, – подумал капитан. – Что-нибудь личное. Зачем ему понадобилась эта палатка? – переключился на главное старший инспектор. – Вино, конфеты – ерунда это. Риск большой, а прибыль на копейку. А может быть, где-нибудь крупное дело, мокрое[2], и он решил спрятаться в колонии? Поэтому и работал в открытую, наследил, отпечатки пальцев от замка до окна. Как Сальников сказал: «Только что паспорта не оставил».

Лузгин вошел в кабинет тихий, покорный, не отвыкший от тюремной дисциплины – заложив руки за спину, и остановился у порога. Капитан отпустил конвоира, включил магнитофон и вышел из-за стола.

– Садись! В ногах правды нет. Правда в твоей голове. Так в чем дело, Александр? Что за нужда погнала ломать замок в палатке?

Лузгин сел, развязно забросил ногу на ногу и молча указал на пачку сигарет.

– Кури, кури! – разрешил Рыбалко и сел напротив.

– Знаешь, начальник… Если сказать, то ведь не поверишь. Сгорел я? Сгорел. Пиши протокол и – даешь сибирский край, тайга сибирская! – с несколько напускной веселостью выпалил Лузгин, пряча тоскливые глаза от капитана.

– Чего торопишься? Успеется. Дни заключения начинаются с сегодняшнего дня. Парень мы смекалистый, но и мы не лыком шиты, а поэтому давай-ка начистоту. По какой такой причине решил в колонии спрятаться и отсидеться? Ты думал, я тебя не раскусил? «Крыса» не пойдет на какую-то убогую палатку. Ему бы ювелирный взять, это бы он с удовольствием, – будто рассуждал вслух капитан, а сам глядел насмешливыми глазами на Лузгина, который и удивлялся, и хмурился, насильно пытаясь скрыть улыбку, просившуюся на его лицо. – Хватит, Лузгин! – вдруг резко сказал Рыбалко. – Выкладывай, с какой целью лез в палатку и топтал там вермишель и макароны?

– Там выручка… – начал было Лузгин, но Рыбалко не дал ему договорить:

– На выручку ты наткнулся случайно. Или, может, кто навел?

– Нет, один я работал. Выручку, верно, я случайно схватил.

– Так зачем же брал палатку?

Лузгин вдруг решился и махнул рукой – была не была, чего скрывать, капитан уже понял, что кража в палатке – это только возможность скрыться.

– Я же говорю, не поверишь, гражданин начальник. Уж очень хитрое дело.

– Давай, выкладывай. Там разберемся.

– Только уговор баш на баш: я – вам, а вы за меня в суде. Мне ведь тоже неохота на большой срок идти. Но нырнуть со свету во как надо! – Лузгин чиркнул большим пальцем руки по горлу. – Пересидеть надо, пока не потеряюсь.

– Стоит ли того твоя информация, чтобы нам торговаться?

– Стоит, стоит, гражданин капитан. Значит, дело слепилось так. Выскочил я на свободу полгода назад, домой приехал, маму повидать. Все-таки как-никак пять лет не видались.

– Ты не отвлекайся, давай суть.

– Сами понимаете, все что заработал спустил быстро: мамаше кое-что купил, а потом оказалось, что пусто у меня в кармане. Но тут мне подфартило[3]. Прошвырнулся я по проспекту, гляжу – и глазам своим не верю: навстречу мне рулит Митька Шкет. Знаете вы его, Митька Гаврилин. Пять леть не виделись, мы в разных местах с ним трудовую вахту несли. Он везучий: за мокрое дело пятерик имел. Только Шкета не узнать: бобочка, шикарные шкары, блестящие корочки[4]. Не Шкет, а с модной картинки фраер. Он как меня увидел, так весь засиял, прямо-таки заплясал от радости, заскрипел корочками, закрутился.

«Я тебя по всему городу ищу, Саня! – заорал он на весь Крещатик. – Дело есть, ты мне нужен!» – и потащил меня в кафе. Ну, захмелились мы слегка, там у буфетчика всегда есть водяра. Я не дал ему выкладываться, пока мы не заели, а потом говорю: «Что за дело? Ты мое правило знаешь – ни мокрого, ни пустого дела я не беру».

«Не! Дело чистое, иконы будем покупать», – прямо цвел от удовольствия Шкет. – Я поначалу думал, чокнулся он, когда про иконы трекнул. Потом, гляжу, Шкет всерьез наматывает. Одним словом, поволок он меня в один подвал. Двухэтажный особняк, бросовый, сносить его будут. Могу показать где, – он вопросительно поглядел в глаза капитану и сделал паузу.

– Давай, давай дальше. Когда надо – покажешь.

– Влез он в одну дверь, я в коридоре остался. Потом слышу: Шкет зовет, ну я и вошел, а в глаза луч света, как в Гестапо. Я в кино видел, там следователь светил, а сам в темноте сидел.

«Дверь прикрой!» – прошипел кто-то из темноты.

– Ну, я прикрыл, хотел подойти, на него посмотреть. Только шагнул, а он из темноты: «Стоять!»

– Жутко стало, по спине мурашки поползли, думаю, когти рвать[5] надо. Но тут Шкет высунулся, заюлил: «Надежный он, я за него ручаюсь. Я в деле с ним был…» – Это он лапшу навесил на уши, ни в каком деле мы с ним не были.

«Заткнись! – рыкнул тот из темноты, и Шкет к стенке прилип, будто приговоренный к вышке, выстрела ждал. – Проходи, садись у стены на стул».

Я как лунатик иду по каким-то тряпкам, стекло под ногами скрипит, и трещит, а сам думаю: «Рвануть надо, нечисто тут». – Сел на полуживой стул, а этот, сука, в глаза светит, как в Гестапо. Шкет вспотел весь, толстые губы облизывает, видно, дрейфил[6] он перед тем, из темноты.

«Ты ему все объяснил? – спросил он Шкета.

«Все, все! Иконы будем покупать в деревнях, – засуетился Шкет. – Он согласен».

«Вот мои условия. За каждую икону будете получать комиссионные. Девятнадцатый век – сотню. Восемнадцатый век – две. Найдешь семнадцатый – станешь богатым. Особенно смотри те, что на деревянных досках писаны. Понял?»

«Чего же не понять, – отвечаю ему. – Прямо азбука. А иконы в деревнях я должен тырить?[7] Тогда это не по мне. Если лезть в хавиру[8], так надо брать не иконы. Можно на всю косую[9] прихватить».

«Заруби себе на носу, – разозлился тот, – никакого воровства! Иконы будешь покупать. Под любым предлогом входи в дом, смотри, спрашивай, придумай, для чего нужна икона, и покупай».

– Для меня тут было все в темноте – эти иконы, века. Ну, я и спросил его: «Как я узнаю, какой это век?»

«Твое дело покупать все, что попадается, я сам определю».

– Понял я, что нужен ему, а для чего – не ясно. Спрашиваю: «Позвольте один деликатный вопрос. За иконы платить векселями или мне завести чековую книжку?» Тут он швырнул к моим ногам пачку и сказал: «Вот тысяча. За деньги будешь отчитываться. Не вздумай мошенничать. Я этого не терплю. Ездить будешь туда, куда я укажу».

– Высунулась из-за луча рука, и в ней шпалер[10]. Век свободы не видать – видел шпалер, «парабеллум»! Я разбираюсь.

Наступила тишина. Лузгин, видимо, погрузился в воспоминания тех неприятных минут, когда он сидел в заброшенном подвале под дулом пистолета.

Рыбалко тоже молчал, ожидая, когда он продолжит свой рассказ и приведет его к краже в палатке. Но Лузгин не мог сразу оторваться от прошлого, и капитан спросил:

– А как ты должен с ним встретиться?

– Я задал ему этот вопрос. Он ответил, что сам найдет меня, когда я ему понадоблюсь. Я пока должен ездить и покупать иконы.

– Ну а как же с палаткой? Зачем она тебе, ты же на золотую жилу напал? – попытался повернуть Лузгина капитан в нужное следствию русло.

– Когда у меня в кармане зашелестели бумажки – плевал я на всякие иконы. Мы в тот вечер со Шкетом банкет закатили. Пара чувих[11] к нам пристала. В общем, недолго музыка играла. Спустил я всю косую до рубля за неделю. Похмелились мы со Шкетом по утрянке, и он укатил искать иконы.

– Он что же, деньги имел? Пили на твои? – прервал Рыбалко Лузгина.

– Да, я ему сказал, что плевал на этого демона[12] и на его дуру[13] тоже. Шкет перед ним трясся, вот и подался искать иконы. А я сел на мель. В карманах – зола[14].

Рыбалко внимательно следил за лицом Лузгина, и было трудно понять, как он воспринимает его рассказ: верит или сомневается. Но один вопрос интересовал капитана. Что же заставило Лузгина совершить преступление и спокойно ждать ареста? В принципе Рыбалко догадывался, куда он клонит. «Сейчас он мне выдаст вариант, что хотел сесть в тюрьму ненадолго, так как боялся типа с пистолетом», – подумал капитан и тут же подтолкнул Лузгина.

– Про палатку давай, долго рассказываешь.

– Два дня назад демон взял меня на мушку. Он все обо мне знал – как я кутил на его косую, что делал. Знал, что никуда я не ездил, ни за какими иконами. Честно, хотел я скоробчить[15] в церквушке пару святых. Решку на окне попилил, но попы нынче хитрые, сволочи, сигнализацию насобачили на окнах. Оперативники чуть не забарабанили, едва завился[16].

«Вот, оказывается, кто нарушил сигнализацию в церкви, – подумал капитан. – А я грешил на Скрипника. Хотя тот тоже свободно мог это сделать».

– Ты мне вот что, Александр, опиши того демона. Рост, цвет волос, глаза, особые приметы. – Рыбалко взял лист чистой бумаги и положил перед собой. Но Лузгин ударил себя в грудь кулаком и горячо воскликнул:

– Гражданин начальник, не могу сделать! Не видел я его! В подъезде он меня сцапал и шпалер в бок воткнул. Темно там было. «Сейчас щелкну и будешь корчиться, пока не сдохнешь!» – вот что он мне прошипел. – Такой щелкнет и глазом не моргнет. Тоскливо мне стало. Что я видел на свете? А мне уже двадцать шесть. Прямо-таки чуть не заплакал, так не хотелось подыхать. А он вдруг отпустил меня, подтолкнул к лестнице и сказал: «На днях встретимся, я с тобой посчитаюсь как положено». Выскочил он за дверь, зарычал стартер, и машина уехала.

– Номер машины, марка, цвет? – быстро спросил капитан.

– Не видел я машины, – как-то неуверенно ответил Лузгин и сам почувствовал, как нелепо выглядит его рассказ.

– Что-то ты ничего не знаешь, ничего не помнишь, – с недоверием произнес Рыбалко. – Липу даешь, Лузгин! Как же я могу поверить в то, что с тобой произошло, если ты ничего сказать об этом человеке не можешь? Так не пойдет. Если уж хочешь со мной без дураков – давай конкретно. Я и так потратил на твои байки массу времени. Ты парень умный и пытаешься меня заинтересовать в своей истории упоминанием пистолета. Мол, инспектор клюнет и не будет ночи спать, думать, как изловить того мифического владельца подпольного парабеллума. Слабо, Лузгин, слабо!

Рыбалко встал, подошел к своему месту и хотел выключить магнитофон, который все это время наматывал на пленку рассказ Лузгина. Но тот вдруг сложил молитвенно на груди руки и плаксивым тоном, который не вязался с его крепкой фигурой, заскулил:

– Верь мне, начальник. Было это. Так оно было. Я и в палатку полез, чтобы спрятаться от него. Шлепнет он меня, такой у него расчет со мной за ту косую. А я жить еще хочу! Жить хочу!

Рыбалко внимательно поглядел на Лузгина и снова увидел в его глазах страх. «Может, правду говорит», – подумал он с долей сомнения и сразу же отбросил эту мысль. Слишком неправдоподобно выглядела вся эта история. – «Шкета бы послушать» – эта мысль не задержалась и так же, как появилась, погасла. Лузгин словно угадал, о чем подумал капитан, он с надеждой впился глазами в Рыбалко и заспешил:

– Шкет подтвердит, он его знает, он его видел! У него шпалер, брать его надо. Я не люблю мокрого дела.

– Послушай, Александр. Ты вот, как любишь говорить, вор в законе[17], хотя таких у нас уже негусто, нет такой профессии, и вдруг стал выдавать другого преступника. Вроде, вашу воровскую этику нарушаешь, а?

– Не кучер[18] он, гражданин начальник. Он – демон, хоть шпалер имеет. Только я сразу учуял: не наш он. Оттого и боюсь, что пришьет. Чего мне его беречь? Шкет говорил, в Москве он живет, вроде на пяти языках может разговаривать. Среди нас таких нет. Не кучер он, – категорично заявил Лузгин.