Годовщина развода. Растопить лёд

Глава 4

Шикарный именинный тортик с одной свечкой. На тортике фигурки малышей-супергероев. Съедобные. Игорёшка сразу хватает одну, после того как задувает свечу.

Праздник проходит почти так, как мы задумывали, учитывая, что сразу после мы должны рвать в аэропорт.

Я успела побросать в чемодан какие-то вещи. Попросила маму помочь.

Мама заехала, головой покачала.

— И зачем всё это?

— Что, мам? Ты считаешь, мне не надо ехать к дочери, которая в клинике в тяжелом состоянии?

— Разводиться было не надо. Вот.

Да, моя мама была против моего развода с Артёмом.

Хоть и поддержала меня.

Она сама в свое время ушла от первого мужа, который ей изменил. Но у них не было детей.

Я вообще об этом муже узнала только во время своего развода!

Это был шок.

— Вот так, дочка, да, взяла и выставила нахала. Но у нас детей не было, понимаешь? А у вас… Да и жили же хорошо!

— Как хорошо, мам? Так хорошо, что муж бросился на малолетнюю… — Я не стала договаривать. Всё было ясно и так.

— Ну и бросился! Все они, кобели, одинаковы! А ты бы повыдирала бы ей космы, да написала бы жалобу! Пусть бы ее лишили этого… ну… возможности тренировать. Уверена, если бы мамашки узнали, что она вместо тренировки папашек окучивает — никто бы с ней детей бы не оставил и тренировать не доверил. Вот.

— Мам…

Я устала. Мне тогда было не до объяснений.

Не до того, чтобы вступать в полемику про “выдранные космы”.

Я не могла простить.

Перед глазами постоянно была эта его рука, накрывающая ее грудь. И глаза затуманенные, мутные.

Он ее хотел.

Он был не в себе от страсти!

Он!

Мужчина, который просил меня родить сына!

Которому я верила так безоговорочно!

Как себе.

Верила.

Любила.

Ценила.

Восхищалась им.

Он ведь сам, с нуля построил бизнес. Было всякое. Было непросто.

И с бандитами приходилось “решать”, и с “решалами”, и с рейдерами. И партнеры его кидали, и компаньоны.

Один только был неизменным и верным.

Ваня Ветров.

Ветер, ветерок…

Когда узнал о нашем разводе, пришел ко мне. Взгляд был, как у собаки побитой.

— Снеж, ты чего? Он же любит тебя, реально! Ну… подумаешь, седина в бороду…

— Молодой он еще для седины в бороду. Это после сорока обычно.

— Так ему почти… Что тут осталось?

— Вань, ты прости меня, но давай не будем? Я подала на развод и…

— Зачем ты всё ломаешь?

— Я? — Я была в шоке от слов Ветра, мне всегда казалось, что он ко мне неровно дышит, и сдерживается только потому, что он друг Артёма, а тут… — Ты меня обвиняешь?

— Не обвиняю. Но всё всегда в руках женщины.

— Вот тут ты не прав. Всё было в руках Артёма. Грудь этой… прекрасной девушки была в его руках.

— Снежка, ну ты же умная, чуткая… Ну… пожалей ты его, оступился. Отправь… к венерологу, попугай и… возвращай обратно. Вы же любите друг друга, черти!

— Вань, когда любят, не лезут в трусы к другим. Вот ты… ты кого-нибудь любишь?

— Тебя я люблю, Снежка, тебя…

Признался. И ушел. Потом, правда, еще приходил.

И помогал.

И из роддома меня с Игорьком забирал.

Артём сказал, что не сможет приехать. У Василисы были соревнования в Сочи. Ответственные.

Конечно, соревнования дороже, чем сын.

Сын, которого он так просил.

Но в итоге Артём приехал. Правда, я не захотела с ним пересекаться, выскочила через черный ход, где меня поджидал Ваня.

Он и сегодня с нами.

Притащил Игорьку огромную машину. Такую, на которой ребенок сам катается.

— Пока рано, но через год — самоё то!

Он так и сказал “самоЁ”...

Ваня был хорошим. Умный, обеспеченный, красивый мужчина. Девки на него пачками западали. А он…

— У меня не было надежды, Снежан. И я реально не хотел, чтобы вы разводились. Но… сейчас вы не вместе, Артём не твой муж больше, и…

— Нет, Ваня, прости, но я не могу. И не смогу. Просто… Нет, и всё. С тобой — никогда.

— Почему? Потому, что я — его друг?

— Нет. Потому что мне никто не нужен.

Мне на самом деле не был никто нужен.

И сейчас никто не нужен.

Умерло всё.

Атрофировалось.

Смотрю на мужиков, и вижу предательство.

Гниль…

Улыбки лживые.

Фальшь…

Они обращаются ко мне, а в голове этот шепот — предатель, предатель, обманет, соврет…

Ненавижу.

Реально ненавижу.

У меня есть мои дети. Дочь, сын.

И еще одна дочь.

Которая тоже разбила мне сердце, но которую я всё равно сильно люблю.

Тогда Василиса встала на сторону отца.

Я даже ходила к детскому психологу. Не с ней. Сама. Спросила — почему, за что? Психолог попыталась объяснить.

Да, для Василисы тренер — авторитет, героиня, пример.

А мама… Мама — это просто мама. Мама требует. Мама поучает. Мама читает нотации. Мама ругает.

— А где же мама любит?

Меня волновал этот вопрос, я не была той матерью, которая вечно пилит, наоборот. Я поддерживала, любила, я помогала.

Я хотела, чтобы Василиса мне объяснила. А она закрылась. Замкнулась.

А потом высказала:

— Из-за ваших разборок меня могут не взять в Москву, в группу! Вы обо мне подумали? Я вообще хочу жить с Аделиной и она меня забирает.

— То есть, как забирает? — возмутилась я. — Какое она имеет право? Кто ей тебя отдаст?

Я посмотрела на мужа, он сам, кажется, был в шоке.

— Василиса, такого уговора не было.

— У вас не было, а у меня есть! Вы получите письмо из федерации. И вы обязаны меня отдать! Я буду чемпионкой, понимаете?

Я понимала.

Понимала, что для нее катание. Она реально каталась очень хорошо, у нее было прекрасное скольжение, и высокие прыжки, и даже попытки четверного лутца и тройного акселя. Она уже прыгала четверной тулуп, вращения исполняла третьего и четвертого уровня. Правда, пока ещё не на больших соревнованиях. Но в ее тринадцать лет это было очень круто. На уровне юниорского чемпионата страны.

Но чтобы отдать ребенка тренеру?

Я тогда об этом не думала.

Вообще не представляла, что в итоге всё получится вот так.

Я собиралась разводиться с изменником мужем.

Я не планировала никому отдавать дочь.

Но дочь решила иначе.

А я…

Я тогда всё время была словно в каком-то коматозе.

Я не жила — существовала.

Провалила заказ, поставив под угрозу работу. Чувствовала себя отвратительно.

Есть не могла — тошнило периодически. Ходила бледная, как собственная тень.

Пока как-то на работе коллега и подруга Оксана не всучила мне тест.

— Ты с ума сошла? — спросила я, а потом…

Потом похолодела.

“Роди мне сына”...

Вспомнила его слова.

Всё вспомнила.

Господи.

Смотрела в туалете нашего офиса на две полоски, и мне казалось — с ума схожу.

Приняла решение молчать.

Ничего не говорить Артёму, по крайней мере пока… Когда закончится это “пока” — об этом я не думала.

И снова всё тогда пошло не по плану.

Артём ужинал, я поставила чайник — мы всё еще жили вместе, только спали отдельно. Василиса зашла на кухню и положила что-то на стол. Я сразу не поняла, что это.

— Мам, ты что, совсем уже, да? Зачем ты это выдумала? Ну, какая беременность сейчас? Просто отпусти нас с папой, и всё.

Это был шок.

Глава 5

Мы стоим в аэропорту, мама провожает. Поехала с нами.

Сама не своя от беспокойства.

— Вот зачем детей тащишь? Я бы справилась. Попросила бы соседку, бабу Нюру, как-то бы управились.

— Мама, ну как я их оставлю? Я же еще грудью кормлю Игорька, да и Леру я не могу сейчас одну бросить, — урезониваю ее, морщась от шума и гама толпы.

Непривычно. Некомфортно. И вообще очень нервно.

Еще и мама добавляет тревоги:

— Мне это всё не нравится, дочь. Не лети, не надо. Она уже отрезанный ломоть. Папина дочка.

Мне хочется защитить Василису, спорить с мамой, но на это просто нет сил, да и времени тоже нет, как и нет смысла спорить, когда мы уже тут — билеты куплены, посадка идет, а дочка звала меня.

Сердце колет. Каждый раз колет от мысли о ней.

И только забота о младших удерживает меня на плаву.

Мамины слова отдаются болью, возвращают в темное прошлое.

***

Это был шок.

Я потрясенно смотрела на тест с двумя красными полосками.

Который так хотела скрыть.

Мне и самой было непонятно, что делать.

Что же мне делать с этой уже не нужной моему мужу беременностью?!

С ребенком, которого он так просил, и он проявлял старание, чтобы я забеременела.

Рожать. Это однозначно. Я ни за что бы не стала избавляться от ребенка. Ребенок — это чудо. Тем более я всегда так хотела мальчика.

Но я не планировала рожать одна, оставаясь с двумя детьми без мужа.

Хотела, чтобы у нас было трое детей, ведь он так просил, господи…

Меня на этом как заклинило — как можно одновременно просить ребенка и крутить роман с другой?

Может, мой муж сошел с ума? Это кризис среднего возраста?

Да какая разница?

Всё так запуталось.

И муж, который уставился на меня вопросительно, побелел весь.

И дочь, в глазах которой я увидела обвинение.

А ее слова — они ужаснули. Они до меня просто не дошли сначала.

— Что? — Я оторопело открыла рот.

— Что-что, — противно передразнила дочь. — Ты же всё подстроила, мама, ты специально, да? — заявила обвиняя.

— Ты как с матерью разговариваешь? — Артём за меня вступился, хоть я и не просила, хоть меня и коробил тон Василисы, но разве до того сейчас?

Но Василиса у нас оказалась слишком взрослая, голову вскинула, глазами в нас обоих стрельнула и выдала, прищурившись:

— Зачем эти две полоски? Зачем ты пытаешься удержать отца?

Меня охолонуло, а внутри как кипятком ошпарило.

Сама не заметила, как стала защищаться.

— Да ты сама виновата, Василиса, это же ты его принесла. Я вообще ничего не хотела говорить. Я хотела это скрыть!

Голос надорвался. Что-то внутри ломалось и ломалось.

Наверное, какая-то моя глупая вера в справедливость.

В том, что нельзя так поступать с мамой.

А дочка, упрямая в спорте, в этом своем фигурном катании, оказалась упрямой и в характере.

В том, чтобы унизить мать и обидеть по-черному.

Дочь глаза опустила, закусила губу и метнула взгляд в сторону отца, а меня как будто подбросило — что же я делаю? С кем я ругаюсь?

С ребенком? С тринадцатилеткой?

Разве так можно? Надо как-то помягче — у нее сложный период, она столько сил вложила в свою спортивную карьеру, ей нужно об этом думать, а не о разводе родителей.

Ей тоже тяжело, она тоже запуталась и ничего не понимает.

А эта Аделина наверняка ей голову запудрила — ведь откуда-то наша девочка взяла, что я не отпускаю ее с отцом, не даю ей строить карьеру, препятствую.

Но это же не так?

Во мне проснулась нежность, я же так любила мою славную, добрую девочку, которая из милой доченьки, любящей обнимашки и секретики, превратилась в колючего подростка: со своим мировоззрением, целями, с попытками отделиться от взрослых и строить свой путь.

И “превратилась” тут самое верное слово, потому что не знаю, как у других, а у нас произошло именно так. И здесь дело не в том, что мама что-то не так сделала — просто это период взросления.

Был.

Период, в который нужно уделять ребенку особенное внимание, несмотря на то, какой он едкий и холодный. Надо! И я старалась! И всё было хорошо. Я ее поддерживала, помогала, я всегда была рядом.

А что это сейчас?

Это какая-то война?

Со мной? С родной матерью?

— Вась, ну зачем ты так? — произнесла мягко. — Тебя что-то тревожит? Зачем ты так со мной говоришь? Давай обсудим, давай ты сядешь, и мы…

— Мама, хватит! — Она отшатнулась, хотя я ее даже не трогала, и мне так больно стало, будто она меня ударила.

— Вася, — Артём сказал одно лишь слово, но в нем была сталь, и обычно одного этого предупреждающего тона хватало, чтобы ее урезонить, но на этот раз Василису несло.

— Папа! Ты что, не видишь? Она специально! — Она с упреком ткнула в мою сторону пальцем. — Вон всего наготовила, тебя не прогоняет, а еще тест. Скрыть она хотела. А кто его положил на видном месте? А ты знаешь, папа, что такие можно в интернете заказать? С двумя полосками?

— Прекрати, — приказал Артём и встал, повышая голос: — Иди в комнату! И подумай над своим поведением! Как ты с матерью вообще разговариваешь?

Василиса кулаки сжала и, психанув, потопала в комнату, а я…

Я сидела оглушенная, ничего не понимающая, убитая.

Что?

Она думает, что я специально, что я… я…

Что я удержать его хочу?

Что я унизилась до того, чтобы купить фальшивый тест на беременность и положить на видном месте? Чтобы ребенком мужа удержать?

Она так обо мне думает?

Они оба так думают?

— Снеж…

Голос мужа прорвался сквозь тьму и туман.

Он опустился передо мной на колени и положил руки мне на талию, пытаясь обнять, дотянуться, пытаясь поймать мой взгляд, а еще… а еще он на живот смотрел… И в глазах такое благоговение было.

— Ты… ты беременна?

— Я…

Меня снова замкнуло. Не могла я говорить вообще после того, что устроила дочь. Я ее не понимала! От слова совсем…

И муж, который вел себя так, словно счастлив был до небес ребенку.

Господи, если бы я не узнала про Аделину, если бы я не пошла в тот день в ледовый дворец, если бы я не увидела их, его глаза, наполненные желанием к другой женщине, то какой бы это был счастливый момент!

Момент чуда!

Момент, который кладут в копилку семейных воспоминаний!

Он должен был быть таким, а стал черным днем календаря.

Когда муж узнал, что я беременна, но это теперь ничего не значило.

— Снежа… это же всё меняет… это знак! — Глаза Артёма горели, он словно обрел второе дыхание, надежду, он сиял. — Ребенок… у нас будет ребенок…

— Ребенок будет у меня. А у нас будет развод, — сказала как отрезала. Жестко.

Он насупился, задышал тяжело, посмотрел исподлобья.

— Никакого развода не будет!

Но он был. Развод.

И ребенок, которого я родила одна.

Глава 6

Наконец посадка. Мама уже ушла, перекрестила нас на прощание, сказала “с Богом”, наказала позвонить, как только долетим.

Артём купил нам места в бизнес-классе, хотя это никак не облегчает заботу об Игорьке, который раскапризничался и куксится, недовольный отсутствием привычного комфорта и рутины.

Понимаю, перелет — это стресс для такого малыша, не то что для дочери, которая всё это воспринимает как одно большое приключение.

— Мама, как тут красиво! — Лера в восторге, оглядывается, она, как и я, никогда не летала бизнесом, ей всё тут интересно.

Кресла тут и правда больше по размеру, выглядит всё, по сравнению с обычным салоном, круче и комфортнее. Вроде бы и кормят тут лучше.

Гашу в себе всплеск благодарности к Артёму, который взялся из ниоткуда.

Какая благодарность? Это его дети, он обязан позаботиться о безопасном и комфортном перелете для них, а учитывая, как он мало им давал в последнее время, так и вовсе не стоит думать о том, чтобы поставить ему памятник!

Рассаживаемся на своих местах, ребенка я держу на коленях — таковы правила.

Стюардесса объяснила, что есть специальная люлька на креплении, туда можно положить малыша, но это у мест рядом с кабиной, там сидят другие пассажиры, если мне нужно, она может попросить их поменяться. Я благодарю ее за помощь, но отказываюсь от пересадки — пока предпочитаю держать его рядом.

Лера суетливо крутится возле иллюминатора, счастливая оттого, что ее ждет.

Самолет плавно скользит шасси по взлетной полосе и спустя какое-то время отрывается от земли, мягко звучит голос командира судна, вещающего из динамика с приветственной речью, а по салону принимается фланировать стюардесса.

— Напитки? Сок, вода, может, шампанское? — предлагает девушка с милой улыбкой, в ответ я качаю головой, кивая на ребенка, которого кормлю грудью.

— Мне нельзя шампанское. Воды, пожалуйста, если можно.

— Конечно. А что для вас? — обращается она на “вы” к Лере, отчего та сначала недоумевает, а потом расплывается в улыбке и откидывается на кресло, как особа королевской крови, голос приобретает потешную манерность:

— А мне, пожалуй, сока.

За ней так забавно наблюдать, за ее игрой, видеть ее улыбчивую мордашку маленькой актрисы — всё это поднимает настроение.

Мы со стюардессой переглядываемся с улыбками.

— У нас есть детское шампанское, если хотите, принесу.

— А у вас Новый год? — удивляется Лера, выпрямляясь на кресле.

— Нет, но шампанское есть.

— Тогда я буду. Мамочка, можно?

— Конечно можно.

Приносят шампанское в настоящем бокале, Лера с восторгом рассматривает пузырьки, а я, изловчившись и делая это незаметно, кормлю Игорька, даю ему грудь, прикрывая пеленкой.

Мне комфортно, ему тоже, всё прикрыто, и никто не обращает на меня внимания, не смотрит в нашу сторону, так что ребенок спокойно засыпает, и я надеюсь, что надолго, потому что наслышана об этих историях о том, как пассажиры обычно недовольны криками грудных детей в салоне.

Конечно, можно уже заканчивать кормление моего малыша, и я задумывалась об этом.

Леру я кормила до года, Василиску тоже, и отлучение от груди прошло как-то само собой.

Мальчики, правда, другие, от груди их отучить сложнее, да и мне, если честно, так нравится это единение с ребенком.

Пока он зависит от тебя, всё так сложно, но одновременно и просто!

Главное — вовремя выполнить его потребности: накормить, успокоить, переодеть, усыпить… И малыш доволен!

Ему же что важнее всего? Чтобы мама была рядом.

Ему мама не надоедает. Она всегда нужна, он ее обожает, не может без нее.

А вот когда ребенок вырастает, мама становится нужна всё меньше и меньше.

В случае со старшей дочерью — я стала будто и не нужна вовсе.

Настроение портится, как происходит каждый раз, когда я думаю об этом.

— Спит? — Лера заглядывает в личико малыша, который беззаботно уснул.

Я киваю, а она смотрит грустно, прикладывает к уху ладошку.

— Мам, у меня в ушках давит.

— Это из-за высоты, пусён, давай я тебе дам конфетку, пососешь, станет лучше. Нужно глотать слюнку, тогда не будет больно.

— Правда? — восторженно спрашивает она, разворачивая конфетку, и сует ее в рот.

Такая счастливая, будто я открыла ей самый главный секрет вселенной, и эта детская, непосредственная радость сейчас, как и каждый раз, подпитывает меня и залечивает рану, нанесенную Василисой.

Рану, которая никак не заживает.

Проходят месяцы, но я никак не могу забыть, как меня ранили муж и старшая дочь.

Снова вспоминаю, как дочка ушла в глухую оборону и не шла на контакт, как Артём умолял простить, одуматься, не подавать на развод.

Я была тверда. Ничего не могло меня остановить.

Ни моя беременность, ни его мольбы, ни доводы разума.

Я не смогла бы простить измену ни за что в жизни!

А если бы и простила… ну, вдруг… То уже никогда бы не смогла доверять!

Женщин вокруг Артёма всегда было немало, и оно и понятно — высокий, мускулистый, крепкий мужчина, еще и обеспеченный.

Ну и что, что женатый? В наше время это мало кого останавливает.

— Я тебя прошу, не совершай глупость, о которой будешь жалеть всю жизнь. Не рушь семью.

— Я не буду жалеть, и это ты разрушил семью.

Такие разговоры велись у нас уже два дня.

Меня тошнило, Артём то смотрел взглядом побитой собаки, то бушевал, то пытался направить меня на “путь истинный”.

В итоге это всё довело меня до больницы. Я в обморок упала. Гипертонус. Врач сразу сказал — надо лечь на сохранение. Я не спорила.

Артём, конечно же, пришел, притащил вещи, продукты, и опять этот умоляющий взгляд.

— Пожалуйста, давай нормально поговорим, у меня там реально ничего не было. Один… один поцелуй…

Голос стал прерывистым, он и взгляд отвел. Я видела, что ему сейчас стыдно. Что он жалеет.

Но тогда! Тогда-то он наслаждался! Он ее хотел. ЕЕ. Не меня!

Что было бы, не зайди я в тот кабинет?!

Думать противно!

— Один поцелуй… — протянула я с горечью. — А что было до него? Ты о ней думал, ты о ней мечтал. Это предательство, Артём, понимаешь? Зачем у меня просил ребенка тогда? — Я всё никак не могла решить эту дилемму.

— Я хочу ребенка, хочу, Снежана… Я не хочу тебя терять, вас терять. Дай нам время. Я докажу, что она ничего не значит.

— Поздно, Артём, ты уже потерял. И время тут не поможет.

Я отвернулась, слезы потекли по щекам, увлажняя подушку.

Он молча сопел, но в итоге ушел, понял, что бесполезно со мной сейчас разговаривать.

Почувствовала движение рядом, кто-то сел на край постели.

Я повернулась и увидела женщину с добрыми глазами, крупную, полную, но молодую.

— Муж, да? — на дверь кивнула. — Налево пошел?

У меня не было злости на то, что она лезет не в свое дело. Совсем незнакомая девушка — казалось бы, я не должна была с ней на такие личные темы разговаривать. Но столько в ее глазах было мудрости, сочувствия и понимания, что я не выдержала.

Призналась.

— Застала его с молодой тренершей дочери.

Она вздохнула и закатила глаза.

— Сколько ему? Лет сорок?

Я опять кивнула, а она махнула рукой.

— Их в сорок всех несет. Мой тоже гульнул. С подругой на свадьбе. По пьяни. Но ничего, ребенок всё исправит.

Она погладила живот, и в глазах не было ни боли, ни тоски.

Я тогда удивилась и просто села на постели, вытирая слезы.

— И ты…

— Я, Катя, кстати, — улыбнулась она. — А ты Снежана, да?

Мне стало неловко, что она слышала весь наш разговор с мужем, раз имя знает, но я отбросила стеснение, потому что разговор был мне крайне важен. И нужен. От этой молодой женщины веяло мудростью, а глаза были очень взрослыми.

— Снежана. И как ты… ты простила?

— Простила. У нас дом, дети, у меня близнецы, мальчики, и вот, еще один будет. А у тебя?

— У меня две девочки, а он… очень просил мальчика…

— Значит, хотел!

— Если бы хотел, не стал бы… с ней… — понуро проговорила я, не желая принимать мировоззрение случайной знакомой.

Но вместе с тем нас что-то роднило, и мне очень хотелось услышать ее историю. Сердце екало и тревожно билось от волнения.

— Что там было-то? — Она снова махнула рукой. — Для мужчины измена — это другое. Это не любовь, а так, сброс напряжения, огонька им хочется, понимаешь? Но потом он всё равно возвращается в дом. Не руби с плеча, Снеж, всё же трое детей — зачем рушить семью из-за мелочи?

— Для меня это не мелочь. Я не смогу это забыть.

— А без него сможешь? — спросила она, поглядела прямо в глаза, и я вздрогнула.

Этот вопрос я себе не задавала.

А смогу ли я без Артёма? Справлюсь ли я одна с двумя детьми?

Не умру ли я от горя и тоски, воображая, как он поддается “наваждению” с той?

С ней…

Ведь, если я его прогоню, она не погнушается. Она его заберет.

Будет только рада.

— А как ты… а как ты смогла простить? — спросила я тогда.

Катя просто пожала плечами.

— Я его люблю — это самое главное.

Любовь?

Самое главное — это любовь?

Я тогда задумалась.

Можно ли простить ради любви?

Ради детей?

Я смогу или нет?

А потом, вечером того же для, открылась дверь, и в палату вошла она.

Аделина.

Глава 7

Перелет до Москвы довольно короткий. Вроде только взлетели, принесли обед, и почти сразу посадка.

Лерусик всему удивляется, с удовольствием ест всё, что принесли, пробует даже оливку, которую дома бы есть не стала, кривится сначала, а потом округляет глазки:

— Мам, как вкусно! Это, наверное, потому, что мы в воздухе. Летим. Тут всё такое волшебное получается, да?

Улыбаюсь ей, киваю — конечно да.

Мне удается так разместить Игорька, чтобы и самой немного перекусить, хотя кусок особенно в горло не лезет.

Потому что я думаю, думаю, думаю…

Вспоминаю.

Вспоминаю самое неприятное. Самое болезненное для меня.

Аделина.

Она реально пришла в перинатальный центр, где я лежала в отделении патологии беременности.

Соседка Катя, к несчастью, вышла, и мне пришлось встретить врага в одиночку.

— Здравствуйте, Снежана.

— Что вам нужно?

— Пришла поговорить. Спокойно поговорить.

— Вы считаете, мы можем говорить спокойно? Особенно сейчас, когда я в таком состоянии?

Она как-то очень цинично пожала плечами.

— Почему бы и нет? И что такого особенного в вашем состоянии? То, что вы беременны от вашего мужа?