- -
- 100%
- +
— Я не намерена с вами разговаривать в принципе. А если вы будете говорить в подобном тоне — я вызову охрану.
— В каком тоне? Я пока еще спокойна. И вам тоже предлагаю успокоиться и трезво посмотреть на вещи.
Да уж, ее спокойствию тогда точно можно было позавидовать. А вот моему — скорее нет. Внутри всё кипело, горело.
Мне хотелось встать, подорваться, вцепиться в ее идеально вытянутые волосы, хорошенько ее потрепать.
Эта гадина отняла у меня самое дорогое.
Семью.
Любимого мужчину.
Дочь, которой она внушила какие-то дикие, страшные вещи.
Я ведь реально даже не думала, что моя Василиса когда-нибудь может такое мне сказать! Обвинить меня! Моя милая, нежная, стойкая девочка, которую я любила безмерно, в которую вложила столько сил!
А она…
Аделина смотрела на меня бесстрастно. Но я всё-таки заметила, что она волнуется. Дрожала рука, которой она держала свою модную, дизайнерскую сумку.
— Трезво посмотреть на что? На то, что вы влезли в мою семью? Мужа соблазнили, с ребенком какую-то странную работу проводите, да?
— Я не влезала в семью. Как вы все не понимаете — нельзя влезть в семью, если она есть! Если мужчина любит, его никто не заставить пойти налево.
— Неужели?
— Именно. Если мужчина обращает внимание на другую женщину, это априори значит, что он уже не с вами. И зачем жить в иллюзиях? Нет, конечно, можно. Продолжать лгать себе и всем вокруг. А он будет продолжать гулять.
— Интересная теория у вас. Но вы ведь не замужем? И не были?
— Не была. Но собираюсь. За Артёма.
Она сказала это так спокойно и просто, а у меня внутри всё перевернулось, сжалось, заныло. И живот снова стало тянуть.
— За Артёма, значит?
— Я знаю, он вам сказал, что у нас ничего не было. Он вас жалеет. И боится признаться честно. Но… мы с ним давно близки, и я… в общем, мы не предохраняемся. Поэтому, возможно, я тоже в таком же положении, как и вы.
Это был удар.
Серьезный удар. По мне. По моему самолюбию. По моей душе.
Всё-таки, несмотря на то, что я тогда уже твердо решила, что разводу быть, во мне еще теплилась надежда, что Артём сказал правду.
Что ничего серьезного с этой тренершей у него нет, что это было затмение, пресловутый “бес в ребро”. И даже если это не спасет нас от развода, то хотя бы не будет так мерзко. И возможно — возможно! — когда-то я смогу его простить. Если он попытается заслужить это мое прощение.
Да, да, в тот момент вся я была погружена в эти эмоциональные качели.
С одной стороны — абсолютная, твердая решимость не прощать предателя. Выставить его из своей жизни. Закрыть эту тему раз и навсегда.
С другой — надежда на то, что всё-таки мой предатель заслужит пересмотра его дела. Заставит меня поверить в то, что есть чувства, и он готов доказать то, что эти чувства реальны.
Пусть я сама себе твердо сказала — прощения нет. Но всё равно же я тогда всё еще очень сильно любила мужа, было очень больно. И хотелось хотя бы верить в то, что его предательство на самом деле было ошибкой.
Аделина пришла ко мне тогда как раз затем, чтобы дать понять — никакой ошибки не было.
Артём предал сознательно.
И сознательно мне врал.
Я помню, как снова сильно сжался живот. Как скрутило всё внутри.
Как было больно.
— Я вас поздравляю, — ответила я сухо, стараясь не показать бурю, бушующую внутри, — только не понимаю, мне зачем эта информация?
— Не понимаете? — она усмехнулась. — Не лукавьте, Снежана. Всё вы прекрасно понимаете.
— Не надо разговаривать со мной в таком тоне, я вам не подружка.
— Я буду разговаривать в том тоне, который вы заслужили! Что это за цирк с беременностью? Вы не понимаете, насколько вы жалки? Вы пытаетесь пузом удержать мужчину, который выбрал другую женщину! Который любит другую! Вы понимаете, как это тупо? Да вы просто весь женский род позорите этими вашими дешевыми приемами!
— Убирайтесь отсюда! Вон!
— Успокойтесь и слушайте!
Я в ярости давила на кнопку вызова сестры, с ужасом понимая, что она не работает. Никто не придет на помощь. Не выставит эту нахалку!
— Я люблю Артёма, а Артём любит меня. Вы — лишняя! Но дело даже не в этом. Подумайте о своей дочери.
— Что? При чем тут моя дочь? Не смейте трогать моего ребенка!
— Меня зовут в Москву. В очень известный тренерский штаб. Это шанс для Василисы выйти на новый уровень. Абсолютно новый. Я готова вкладывать свои средства в ее развитие, готова тренировать ее больше и бесплатно. Она сможет участвовать в юниорском Гран-при, ее узнает вся страна. Она станет чемпионкой — это точно, учитывая ее потрясающие данные. Вот тот шанс, о котором я говорю. Шанс для вашей дочери. Один на миллион. И вы можете ей этот шанс дать. Или отнять. Отнять мечту у собственной дочери!
— Что вы хотите? — У меня не осталось сил ее слушать. Живот тянуло. Я мечтала, что она выскажет всё и свалит. Злилась на то, что вызов медсестры сломан. Мне просто надо было, чтобы Аделина ушла.
— Сделайте аборт. Отпустите Артёма. Живите дальше. Вы эффектная женщина, у вас еще будут мужчины. Оставьте его. Отпустите мужа и дочь со мной. Я сделаю их счастливыми. Я, а не вы. Вы для них уже пройденный этап.
Она говорила это так уверенно.
Пройденный этап!
Ладно, для мужа, но для дочки?
Я вспомнила глаза моей девочки, выражение ее лица, ее слова. Понятно было, что это не сама она всё придумала. Ее очень грамотно накрутили, подвели к тому, что она стала думать вот так. Стала считать маму — врагом. Помехой в карьере.
И сейчас получалось, что я на самом деле такой помехой являюсь.
— То есть… ты не только мужа моего хочешь украсть, а еще и дочь, да?
— Я никого не хочу украсть. Нельзя украсть то, что не принадлежит другому. Они не ваша собственность. Они сами за себя решают. И они выбирают меня. Вы можете продолжать цепляться за иллюзии и выглядеть жалко. А можете отступить. Поступить благородно. И сохранить лицо.
— Сделать аборт — это, по-твоему, благородство?
— В этой ситуации — да.
— Какая мерзость. Знаешь что, девочка… пошла-ка ты вон отсюда. Мужа моего можешь забирать, подавись, предатели мне не нужны. А вот дочь я не отдам. И никакого аборта не будет!
Она хотела еще что-то сказать, но в палату вошла Катя. Она как-то всё без слов поняла.
— А ну-ка, пошла отсюда! Пошла, пошла, пока я за охраной не сбегала, давай, вали, овца! И чтобы я тебя тут больше не видела!
Аделина закатила глаза, усмехнулась и ушла.
А я снова попала под капельницу.
И мне стало всё равно.
Я хотела одного — сохранить малыша.
И сохранила.
Вот мое чудо, так спокойно посапывает, пока самолет уже идет на посадку.
Закрываю глаза.
Что нас ждет тут, в Москве?
Мне не страшно.
Просто я за этот год уже выстроила нашу жизнь. Мою, Леры, Игорёшки. И в этой жизни, увы, пока нет места другим. Даже старшей дочери.
Я не хочу опять бороться, что-то доказывать.
Я хочу просто жить в покое.
Но что-то подсказывает — покой нам только снится.
Глава 8
Шум аэропорта дезориентирует, и я невольно ищу взглядом высокую фигуру Артёма. Он обещал встретить. У меня двое детей, сумка, чемодан, мне нужно, чтобы меня встретили.
Сердце бьется с перебоями, мой взгляд мечется, мечется.
Игорёшка оттягивает руку, второй рукой я держу ладошку Леры, которая щебечет без умолку. Она на адреналине после полета, она просто счастлива.
— А папа же придет? Придет? — спрашивает звонко.
— Папа…
— Снежана…
Я слышу его голос и замираю.
Что творится сейчас внутри, не описать словами.
Вокруг люди, много людей, а я никого не вижу.
Только его.
Бывшего мужа.
Предателя.
Когда-то любимого.
Мне горько. Больно.
Я думала, что чувства прошли, испарились, что они умерли.
После того, что сделал со мной Артём, после того, как я потеряла дочь, разве можно еще что-то чувствовать?
Где она — моя гордость?
Хотя вот она — в моей позе с выпрямленной спиной, в моих сжатых челюстях, в моем бесстрастном взгляде. И случайному попутчику я дарила бы больше эмоций и улыбок, чем когда-то любимому человеку.
— Здравствуй, Артём. Спасибо, что встретил.
Он будто спотыкается о мой безжизненный тон, о мой голос тверже гранита.
Я рассматриваю его. Не постарел, нет, но стал как-то внушительнее.
Серьезный такой, взрослый, лицо похудело, на нем щетина.
Выглядит измученным.
— Лерочка, иди к папе, — зовет он, видимо поняв, что от меня не дождется ничего доброго.
Дочка смотрит на меня вопросительно, я киваю — пусть подойдет.
— Папа! Я соскучилась!
— Я тоже!
Она летит в его объятия, я растерянно опускаю глаза, крепче прижимая к себе сына.
Конечно же, она соскучилась. Она не перестала любить папу.
Он родной, он любимый, для нее он не предатель.
Дети не мыслят такими категориями.
И я не имела права навязывать ей эту мысль, что папу надо вычеркнуть из жизни. Я, как жена, вычеркнула, но она его ребенок, его плоть и кровь.
Они должны поддерживать отношения. Это важно как для мальчика, так и для девочки…
Девочки…
Мысль о старшей дочери жжет как каленое железо.
И едва Артём и Лера размыкают объятия, как я спрашиваю:
— Когда мы поедем в больницу? Как Василиса? Что с ней?
Артём улыбался, а теперь улыбка стекает с его лица, как дождевая вода по стеклу. Он отводит взгляд. И сердце у меня готово остановиться.
Он что-то скрывает? Боится мне сказать?!
Или… или он прячет глаза, потому что в них я увижу вину?
Вину за то, что он, в мое отсутствие, довел дочь до больничной койки.
Он и его любовница. Эта Аделина, будь она неладна.
Я снова проваливаюсь в воспоминания.
Они так и кружат в моей голове, как черные вороны. Темные, неприятные, болезненные.
Как я всё же подала на развод.
Как бы Артём ни уговаривал, я была непреклонна.
Я считала, что у нас уже нет семьи, я не подпускала его к себе.
Не хотела говорить, обсуждать измену, обсуждать будущего малыша.
Я попросила его оставить меня в покое, чтобы я спокойно выносила ребенка.
Артём внял моим просьбам, съехал.
Я подозревала, что к ней, но проверять не хотела, ничего не спрашивала.
Оберегала себя от неприятных мыслей.
Мне помогала мама, иногда было так тяжело, что я не могла даже рукой пошевелить, так что ее помощь оказалась как нельзя кстати.
Никогда не знала, что можно заболеть от тоски, от горя.
Как и не знала, что боль могут причинить самые близкие.
Как и то, что это был не конец. Не самый черный день.
Самое страшное случилось, когда я не обнаружила вещей Василисы в ее комнате.
Меня словно каленой иглой прокололо, чуть не свихнулась, сразу же ей стала звонить.
Она взяла трубку как ни в чем не бывало.
— Я уехала жить к папе. Мне с ним будет лучше, — заявила она тогда.
Что сказать, я не знала. И уже совсем не понимала свою дочь.
Как подступиться. Как разговаривать. Как подобрать к ней ключик.
Господи, как она стала такой взрослой в тринадцать лет?
Неужели в ее тринадцать она уже не нуждалась во мне?
Почему она видела во мне исчадие ада?
Как ее могли так настроить против меня?
Я не знала, как воевать с собственной дочерью.
И с кем воевать за собственную дочь.
Как добиться ее любви. Как ее вернуть!
Артём уговаривал дать ей время, а потом…
А потом мы встретились у здания суда.
Он серьезный, я уже с приличным животом — нам всё давали и давали время на примирение, и Артём не давал мне развода.
А я не понимала — зачем? Зачем он мучал нас этими проволочками?
Отсрочить неизбежное ему всё равно не удалось.
Мы развелись.
И получив заветный вердикт, я решилась на еще один трудный и важный разговор.
Я давно хотела обсудить с Артёмом опеку над детьми, но понимала, что это еще сильнее затянет развод. А мне хотелось получить свободу.
Я физически задыхалась от понимания, что я всё еще жена Артёма. Не хотела иметь с ним ничего общего. Хотела сменить фамилию. Мне казалось, что, получив свободу, я смогу дышать свободнее.
Но опека...
В итоге я решила пойти на хитрость. Сначала развод, а потом разговор о том, где и как будут жить дети.
— Нам нужно обсудить опеку и место проживания Василисы, — сказала я так холодно, как только возможно, потому что она всё еще жила с ним.
— Василиса… она… она уехала в Москву.
— Что?
Глава 9
Смотрю на мужа сейчас, в реальности, в настоящем, и не могу избавиться от призраков прошлого.
От боли.
Я спрашиваю про Василису, а он… Он делает шаг, переводит взгляд на сына.
— Ну, привет, чемпион, узнаешь отца? Или забыл совсем?
Слова Артёма вызывают во мне почти неконтролируемую агрессию.
Хочется спросить — почему он должен тебя узнавать? Ты видел его за этот год всего несколько раз.
И именно ты виноват в том, что Игорёк родился раньше срока.
В тот злополучный день. День развода.
Когда Артём признался мне, что отпустил Василису в Москву.
Эта новость меня настолько шокировала, что у меня просто не было слов.
Слов не было. Был страх, ужас, ярость.
И боль.
Дикая боль, сковавшая мой живот.
— Снежка, что…
— Ребенок…
Только это могла тогда прохрипеть.
— Я отвезу тебя в роддом.
— Вызови “скорую”.
— Я сам, так быстрее.
Дальше всё было как в тумане. Он гнал. Нес меня на руках в приемный покой.
Суетились врачи.
Потом пришла мой главный доктор. Резко всех осадила.
— Будем рожать.
Схватки были болезненными. Такого с девочками я не испытывала.
Тогда я рожала вместе с Артёмом, он держал за руку, помогал.
На этот раз я не хотела его видеть.
— Уйди.
— Снежка, пожалуйста.
— Уйди я сказала! — Мой дикий крик напугал всех. — Ты мне никто. Мы развелись! Ты… Ты у меня дочь украл, к сыну я тебя на пушечный выстрел не подпущу!
— Спокойно, мамочка, силы бережем. А вы… выйдите.
Родила я быстро.
Когда мне на грудь положили моего мальчика — заплакала.
Нет, не от боли или горя.
От счастья.
От счастья, что он у меня есть!
Мой сын!
И больше никакие мужчины мне не нужны. Я родила себе идеального.
Артём просил разрешения зайти, но я отказала.
Выписывали нас через семь дней.
К счастью, мой малыш, несмотря на то, что родился раньше, по показателям был почти в норме. Стал быстро набирать вес, хорошо брал грудь, не было проблем с дыханием и со стулом.
Доктор нас хвалила.
А я… Я пыталась гнать все мрачные мысли.
Хотя, конечно же, не могла тогда не думать о Василисе.
Я ей писала.
Она отвечала односложно.
Да, в Москве. Живет у Аделины, хотя можно жить и в интернате. Многие спортсменки живут там.
У меня была масса вопросов. И к бывшему уже мужу, и к, с позволения сказать, тренеру. И вообще ко всей этой конторе.
Как они могли отправить мою дочь неизвестно куда?
Как могли не поставить меня, мать, в известность?
Я написала тренеру нашей спортшколы прямо из роддома. Она перезвонила.
— Извините, Снежана Игоревна, я понятия не имела, что вы ничего не знаете. Аделина Сергеевна сообщила, что родители в курсе перевода, и папа девочки дал документы.
Папа дал!
Не сказав мне ничего!
Как он… как он посмел?
— Что именно дал папа? А согласие матери теперь не требуется?
— Ну, я не знаю… У нас же есть ваше согласие? На выезды? Вы всё подписывали.
— Это же не просто выезд?
— Да… но формально… Простите, Снежана Игоревна, Антонова мне сказала, что у вас конфликт с мужем, и девочка живёт с отцом.
— А ваша Антонова вам не сказала, что она… что у нее связь с моим мужем? Что она… она прямо во время тренировок, в тренерской…
У меня горло перехватило, я не могла выговорить.
— Что? Вы… вы серьезно?
Я кивала, не понимая, что она не может меня видеть. Слезы душили. Перед глазами опять была та сцена.
Его рука на ее груди.
Я думала, что переболела, перегорело всё. Но нет.
Это было не так.
Боль не ушла.
Время не лечило.
Только притупляло.
И обида…
У меня отняли мужа. Дочь.
Семью…
Семью, которая была. Счастливую, полную радости.
А еще…
Еще я чувствовала, как мне со всех сторон пытаются навязать чувство вины.
Как просто сделать женщину во всем виноватой, да?
Плохая жена, если муж ушел.
Плохая мать, если ребенок ведет себя неправильно.
А в чем я была плохая?
Я создавала уют в доме. Я старалась для них. Я занималась с Василисой, возила на тренировки, была так же увлечена процессом: и коньки вместе с ней выбирала, и первые костюмы сама шила, а потом находила профессионалов, обсуждала с ними детали, прически на соревнования ей делала!
И при этом у меня был второй ребенок, который тоже требовал внимания!
И работа!
Работа тоже сложная, творческая во многом.
Но, конечно, во всем была виновата я.
А не муж, который решил, что он заскучал и ему хочется чего-то нового.
Не распущенная малолетка, которая считает, что можно взять и залезть на чужого мужика.
И не дочь… Дочь, у которой в ее тринадцать лет уже, наверное, должен был быть мозг…
Ладно, дочь я не винила. Я старалась понять.
И я реально постоянно думала о том, где я совершила ошибку, когда, как?
Но в какой-то момент сама себе сказала — хватит.
Вот просто хватит и всё!
Жизнь продолжается.
Жизнь не останавливается на моменте предательства.
Ты либо живешь дальше, либо ломаешься и варишься в этом клубке обид и упреков.
Я выбрала жизнь. И я жила.
В день выписки Артём приехал.
Я видела.
Специально попросила выпустить меня и сына через служебный вход.
Лера всё это время была у мамы, к маме мы и поехали.
Артём звонил. Приехал.
— Я хочу увидеть сына.
— Это не твой сын.
— В смысле? — Надо было видеть его лицо.
— Это мой сын. Твоего тебе пусть твоя фигуристка рожает.
— Снежана, пожалуйста…
Мать меня ругала.
— Ой, дурочка, что ж ты делаешь? Он же отец!
— Отец тот, кто хочет ребенка, а не вот это…
— Он хотел.
— Мама, пожалуйста! Можно я сама разберусь?
Он караулил нас, когда мы гуляли.
Приезжал к Лере. Всё-таки увидел Игорька…
Я видела, как он смахивал слезу.
Мне так хотелось сказать — ну что, стоило оно того? Стоила вот эта малолетняя дрянь твоей семьи, твоих детей?
Вероятно, стоила, потому что через месяц Артём мне сказал, что едет в Москву.
Мне казалось, я снова умираю.
Опять эта боль.
Мама тогда жила с нами. Капала мне на мозги, говорила, что надо попытаться, надо простить, что Артём явно один и ничего уже у него с тренершей нет.
И мы… однажды мы даже совсем спокойно погуляли вместе — я, сын, Лера и… бывший муж. Совсем как раньше.
Я уже почти приняла отъезд Василисы. Артём показывал видео с тренировок, которые она присылала. Четверные прыжки, вращения, элементы новой программы.
Я понимала, как всё это для нее важно.
И вот…
— Я еду в Москву.
— К Василисе или по работе?
— Я переезжаю. Открываю там филиал фирмы. Квартиру пока снял, рядом с катком, чтобы Ваське было удобно.
— Ваське? Или… твоей Аделине?
— Снеж, она не моя, у меня с ней ничего не было и нет. То, что ты видела…
— Не важно. Ты не должен оправдываться, Артём. Ты мне никто.
— Я… я твой муж.
— Бывший.
— Я отец твоих детей.
— Ну, для одного ребенка ты уже нашел… новую маму. Значит, я могу найти нового отца для других.
— Что ты сказала?
Он оскорбился! Обиделся.
А мне… мне было всё равно.
Я устала от боли.
Устала доказывать, что не виновата.
С Василисой мы почти не общались.
Артём приезжал. Сначала часто.
Пытался как-то наладить общение. Но я физически не могла с ним разговаривать. Просто давала коляску с сыном, готовила Леру к прогулке, и всё.
Последние три месяца он не приезжал.
Говорил, что очень много работы и Василисе нужна поддержка.
И теперь он хочет, чтобы сын его узнал!
— Так что, мы сразу в больницу? Или как?
— Поедем ко мне. Вам нужно разместиться, отдохнуть. Сегодня в больницу уже поздно.
— В смысле к тебе? Я не собираюсь с детьми жить у тебя и твоей…
— Мы с Василисой живем вдвоем.
— Мне плевать. Мне нужен номер в гостинице, желательно рядом с клиникой. Если ты не можешь обеспечить, я сама забронирую. И в больницу я хочу поехать сейчас. Еще есть время.
— Снежана…
— Адрес клиники, Артём.
Он вздыхает.
— Хорошо, поехали.
Не знаю, сколько мы едем, кажется, по столичным меркам — не так много. Прилетели мы в Шереметьево, это, кажется, север.
Игорь в машине ведет себя спокойно. Я даю ему грудь, потом докармливаю пюре из баночки, хорошо, что она в специальном подогреваемом термосе. Он сыт, крутит головой, что-то болтает на своем. Лера тоже сидит в кресле, она как-то притихла, может, на нее повлияла моя ссора с Артёмом. Надо стараться при ней быть спокойнее. И адекватнее.
Правда, слово “адекватно” я забываю, когда в клинике у палаты Василисы вижу ее.
Аделину.
— Неужели мамочка соизволила приехать к дочери?
Игнорирую ее, делая шаг к палате, но ее слова заставляют меня замереть.
— Это ты виновата в том, что Василиса сломалась!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.