Ночное рандеву Творца и Смерти

Ночная незнакомка

В забытом Богом маленьком районе,

В домишке, что был признан аварийным,

В старинном кресле, будто бы на троне

Сидел Творец – седой, как лунь, мужчина.

Стол перед ним… Печатная машинка –

И тишину рвёт стук лишь монотонный.

Не озаряет лик Творца улыбка,

А взгляд его – пустой, припорошённый.

Старик, окончив лист, прочёл работу

Затем, сердито сплюнув прямо на пол,

Он из кармана вынул мятую «Охоту»

И затянулся дымом горьковатым.

«Такую дрянь напишет и юнец!» –

Метались мысли серебристым роем.

– Похоже, что писателю конец. –

Своим же мыслям вслух мужчина вторил.

Он бросил взгляд в далёкий пыльный угол.

Там, отражая лунный луч украдкой,

Резное зеркало поймало взгляд безумный –

В глазах плясало пламя лихорадки.

Броском Творец послал рассказ в корзину –

Рука вдруг дрогнула, и листья разметались.

Слеза бессилия скатилась по морщинам,

Писатель встал. И тут – в дверь постучались.

На трость опёршись, он пошёл ко входу –

В висках стучало словно молотками.

Открыв же дверь, он вместе с непогодой

Впустил в дом девушку с печальными глазами.

– Постойте, барышня, вы кто? Случилось что–то? –

Мужчина озадачен был вторжением…

В ответ – лишь тихий смех. Под грома рокот

Сверкнула молния, как будто с сожалением.

Был вопль ужаса сокрыт раскатом грома.

Попятившись, упал седой писатель –

С косой в руке и балахоне тёмном

Не девушка была – людских душ собиратель.

Лебединая песнь

– Пора, Творец, тебе со мной в путь дальний, –

С улыбкой Смерть сказала, лезвием качнув.

Была хрупка она. И всё ж монументальней

Не видел ничего он, молча лишь кивнув.

И вдруг – опомнился: «Да как возможно это?

Ведь у меня – дела! Шедевры… книга…»

– Дела – у всех, чья песня вот уж спета.

Стремятся планы выполнить блицкригом

И говорят мне «Погоди, минутку»,

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно…»

Но жизнь отмерена и принцу, и ублюдку,

Что не успел – то потерял напрасно.

Холодный пот застил глаза мужчине,

Пытался с мыслями собраться он поспешно,

Смерть на него смотрела, как на сына,

Лишь повторяя: «Я ведь неизбежна».

– А если не мольба, но – предложение! –

Лицо мужчины словно прояснилось,

Рука дрожит от перевозбуждения.

– На всё готов я, лишь бы отцепилась.

– Как грубо, – усмехнулась Смерть лукаво, –

Ну что ты можешь дать мне, смертный муж?

Я с сотворения миров имею право

Курьером быть для хрупких ваших душ.

Я видела рождение двух братьев,

Что в мир открыли двери для греха.

Я буду наблюдать в пустынном мраке

Как в бездну рухнут с пирамид верха.

Древней меня на свете нет создания,

Где жизнь – там я. И, с Богом наравне,

Пожалуй, мы в основе мироздания.

Я повторюсь: что можешь дать ты мне?

Старик во время речи улыбался,

Как будто в голове составил план.

Кряхтя и чертыхаясь, он поднялся

И руку, как товарищу, подал.

– Одну лишь ночь, прошу. До первой птицы,

Что вечно под окном моим поёт.

Как только Гелиос проедет в колеснице

Коса твоя в рай душу отошлёт.

Ну а до той поры я постараюсь,

Вложить всю душу в новое творение.

И в этот раз, уж я не сомневаюсь,

Ты выразишь лишь только удивление.

– Ты хочешь удивить МЕНЯ, писатель? –

Смерть засмеялась звонко, как девчонка. –

Да… ты, похоже, тот ещё мечтатель.

Ну что ж… хватай своё перо, мальчонка.

– Прошу тебя лишь об одной услуге…

– Поосторожнее, с огнём уже играешь!

– Нет–нет, поверь, в том никакого трюка.

Скажи, со мною ночью… поболтаешь?

– Я? Поболтать? – Впервые с сотворения,

Казалось, что у Смерти нет ответа.

Творец же, не заметив напряжения,

Кивнул смиренно, глядя с пиететом.

– Я уж не молод, ты сама ведь знаешь,

Боюсь, что ночью и уснуть смогу.

А говоря с тобою, понимаешь,

Любой сонливостью я ведь пренебрегу.

– А что, вполне резонная причина.

На три вопроса я тебе отвечу,

Ну а сейчас, Творец – за писанину.

Посмотрим, удивишь ли ту, что вечна!

Соединились длани, заключая

Союз между писателем и Смертью.

И в тот же миг, как подпись оставляя,

Сверкнула молния в небесной круговерти.

Орудие жнеца

Часы пробили дважды. По–хозяйски

Уселась Смерть на старенький диванчик.

С окна тянуло ветром первомайским,

Был ветерок тот нежен и заманчив.

Творец достал бумагу, взял машинку,

Заправил лист, каретку сдвинул влево.

Потёр устало на носу горбинку.

И улыбнулся: «Вот теперь – за дело!»

Вновь монотонный стук разнёсся эхом.

Скучая, женщина разглядывала книги:

Их было много – в переплёте ветхом

С потёршимися буквами, безлики.

– Так что с вопросом? Можно задавать? –

Раздался в тишине мужчины голос.

– Коль видишь смысл в том, не мне мешать, –

Смерть засмеялась, поправляя волос.

Прищурившись, взглянула на Творца,

И молвила: «Вопрос твой отгадаю.

Что ждёт в загробной жизни мертвеца?

Отвечу тебе сразу – я не знаю!»

«Хоть и велик соблазн спросить о том, не скрою», –

В густых усах мелькнула тень усмешки. –

«Но… почему же именно косою

Людские жизни забираешь ты без спешки?»

Смерть замерла, мужчину смерив взглядом: –

«А твой вопрос хорош, скрывать не стану.

Быть может я должна быть с ядом? С препаратом?

Иль с камнем над тобой, как Каин, встану?

Приписывают много злодеяний

Лишь мне одной, мол «Смерть его забрала».

Но оставляют люди без внимания

Один момент… ведь я не убивала.

Я – тёмный жнец, что души провожает,

Я – проводник, я – гид, но не убийца.

Вот только много смертных забывает –

Убийству сами дали вы родиться!

Как думаешь, писатель, сколько смертных

Я проводила, скошенных недугом?

А сколько их от дел жестокосердных

Отправилось, исполненных испуга?

И одеяния мои чернее ночи

Не потому, что воплощенье зла я.

Ответ простой – я б тратила полночи

Чтоб с белой ткани кровь сошла людская!

Пороки, грязь, невежество и злоба –

Вот до чего весь мир вы довели.

Про то, что неисповедимы пути Бога,

Прошу тебя, мне байки не трави…

Но отвлеклась я и прошу прощения.

Ты говоришь, зачем нужна коса?

Скажу тебе, писатель, без сомнения –

Ведь в рай давно дорога заросла!»

И тишина вновь в доме воцарилась.

Писатель в руки взял «Охоты» пачку,

Заметил краем глаза – Смерть скривилась,

И виновато хмыкнул: «То – заначка.

Курить я бросил лет уж как двенадцать,

Но иногда вот тянет, признаю».

Взгляд на часы: «Ого… уж два пятнадцать,

Пора работу продолжать свою».

Нарушил тишину вновь скрип каретки.

Молчали оба. Каждый был в раздумьях.

Творец рассеянно разглядывал брюнетку,

А Смерть людское вспомнила безумие.

Сверхурочная работа

Настенные часы пробили трижды.

Смерть усмехнулась: «Два часа осталось.

Иль всё еще ты тешишься надеждой,

Что сможешь удивить меня хоть малость?

О чём хоть пишешь? – Не скажу пока, –

Лукаво подмигнув, сказал писатель. –

Но коль ты хочешь поболтать слегка,

Второй вопрос тебе могу задать я.

Я знаю, каждый день на этом свете

Ты провожаешь сотни тысяч мертвых.

Но всё же, постарайся вспомнить, есть ли

В твоей истории день самый… плодородный?

Не удивлюсь, коль связан он с войной…

Освенцим? Нагасаки? Хиросима?» –

Перечислял Творец наперебой,

Но Смерть ответила ему невозмутимо: –

«Не дашь ты, смертный, верного ответа.

Случилось то ещё до твоего рождения.

Задолго до гранат, до бомб, ракеты

Природное обрушилось явление.

Произошло всё в пять часов утра

В шестнадцатого века середине.

Погода, как сейчас, была хмура

В многострадальной той земной долине.

Китайская провинция Шэньси…

Ни до, ни после так я не трудилась.

Погибших – словно в тройке Хиросим.

Так слушай же, Творец, что там случилось.

Сама земля обрушилась на них –

Землетрясение, что равных не имеет…

За несколько часов весь мир затих,

И в жилах кровь от воплей леденеет.

Куда не глянешь – смерть и разрушения,

Холмы с долинами менялись там местами.

И не было ни шанса на спасение –

Китай омыт кровавыми слезами.

Пещеры, что служили многим домом,

Могилой стали братской в одночасье.

Кричали люди, рвали глотки хором

Ломались кости в многотонной массе

Земля дробилась… В трещинах, казалось,

Увидеть недра я могла земные…

А после катастрофы мне осталось

Дела свои исполнить должностные.

Я душ доставила чуть меньше миллиона:

Отцы и сыновья, мужья и жёны.

В загробном мире раздавались стоны

Всех павших, с миром вашим разлучённых».

Смерть замолчав, к окну с дивана встала –

На небо чёрные глаза глядят печально.

«Как от такой ты жизни не устала…» –

Шепнул писатель, направляясь в спальню.

Вернулся вскоре он. В руках – бокалы,

Янтарно–желтой жидкостью полны.

От них шёл аромат дубовый, пряный

И тёплый, как пришествие весны.

«Пожалуй, надо нам с тобой отвлечься» –

Вздохнул Творец, вручив напиток даме.

«Отчаянный ты. Можешь ведь обжечься.

Со Смертью пьешь ведь… словно в мелодраме»

Приняв бокал, галантно подмигнула

И сделала глоток, прикрыв глаза…

Писатель сел за стол, а Смерть вздохнула.

«Пиши скорей… Уже блестит роса»

История одного убийцы

Четырежды часы пробили в доме:

Творец писал, охваченный идеей.

Листы исписанные множились в объёме

Как будто то – доклад для ассамблеи.

А Смерть же, снова на диван вернувшись,

Задумчиво глядела сквозь бокал

На собеседника, тихонько усмехнувшись,

И вымолвив: «Уж лучше бы поспал».

«Ты знаешь, лучше высплюсь на том свете,

Ну а сейчас – последний мой вопрос:

Скажи, в смертельной этой эстафете

Хотя бы раз утёр тебе кто нос?

Бывало так, чтоб гибель избегали?

Иль может ты решила пощадить?»

Поморщившись, сказала Смерть: «Бывали,

Не очень хочется об этом говорить,

Но обещала я тебе ответить

На три вопроса, не кривя душой…

Однажды я решила переметить,

Все вехи, что поставлены судьбой.

Из мрака я следила за мальчишкой,

Был благодушен он, сестру любил

В церковном хоре звонким голосишкой

Всех прихожан на службу вмиг манил.

Сменил четыре школы, был повесой,

Писал стихи и песни сочинял,

По ним же сам пытался ставить пьесы

И в целом, никогда не унывал…

Ему – шестнадцать. А на лёгких – метка,

Я поняла, что жизнь пошла к концу,

И не сдержалась – стёрла ту отметку,

Продлила жизнь нелепому юнцу.

Летели годы. Мать свою парнишка,

Слезами обливаясь, схоронил.

Стал он грубее, яростный был слишком.

И на войну с улыбкой уходил.

Там рвался в бой, был храбрым и бесстрашным –

Не замечала я, что сердцем он черствеет.

Был для врагов судьей он и присяжным,

Вдруг – бомба взорвалась. И вот он, тлеет.

Глаза повержены, завесой тьмы закрыты,

На лёгких – вновь печать всех обречённых.

Опять не удержалась… были смыты

Водой из Стикса метки вознесённых.

Остался парень жив. Но только телом.

Душа его сгорела в том огне.

В дальнейшем это доказал он делом,

Весь мир столкнув в кровавой той войне».

Умолкла Смерть, Творец, как заведённый,

Сидел писал, не поднимая взгляда.

И вдруг – застыл, как громом пораженный.

На Смерть смотрел он, как на ренегата.

«Столкнув в войне… постой! Да быть не может!

Нет–нет–нет–нет, не верю… не Адольф.

И после этого тебя ничто не гложет?

Что скажешь? Материнская любовь?

И это ТЫ мне говоришь, что не убийца?

Что проводник ты, гид и наблюдатель?

Да за спасение треклятого австрийца

Всей твоей жизни кровь отмыть не хватит!»

«Довольно… прекрати…» – раздалось тихо,

Творец осёкся, гневом поперхнувшись.

Слеза жемчужная скользила вниз по лику

И скрылась в балахоне, изогнувшись.

«Скажи мне, смертный, сколько тысяч раз

Себя корила я за ту промашку?

Как я войну прошла, себя стыдясь,

И провожая жертв своей поблажки?

Я знаю, как никто на всей планете,

Сколь много боли, страха и страданий

Я причинила матерям, отцам и детям…

Благих дел путь мой кончился терзанием».

Смерть замолчала, слёзы вытирая.

Бокал опустошив, вздохнул писатель. –

«Ты знаешь… я сошёл с ума бы, зная,

Что я – такого чудища создатель…

Но всё же… почти век назад то было.

Быть может, вовсе ты не виновата?

Кто знает, как оно бы всё проплыло,

Коль не спасла б ты жизнь тому… солдату.

Хоть я поступок твой и порицаю,

Но как представлю – вечность в одиночку…

Такого и врагу не пожелаю…»

Часов звон в разговоре ставит точку.

Душа, что удивила смерть

«Часы пробили снова. Пять утра.

Пора, писатель… где твоё творение?» –

Была Смерть неулыбчива, хмура.

Творец же будто выражал смирение.

Учтиво даме руку предложив,

Он усадил её за стол на своё место.

Листы вручая, был нетороплив: –

«Надеюсь, тебе будет интересно».

Стараясь скрыть сомнения во взгляде,

Смерть углубилась в чтение рассказа.

Вдруг – замерла, как часовой в наряде,

Расхохоталась: «Ну ты и зараза!

«Тебе отвечу я на три вопроса,

А после – твою душу заберу.

Смотри, писатель, не останься с носом,

Ведь удивить собрался ты не ту!»

Так получается, что весь наш разговор,

Ты просто переписывал стихами?»

Был слышен в женском голосе укор,

Но смех бурлил за тёмными глазами.

«Твоя взяла, мальчишка. Удивил.

Сдаётся, знаю я, что ты попросишь.

Во всяком случае, ты это заслужил

И, как Адольф, судьбу свою не скосишь».

Улыбкой тёплой одарив Творца

Смерть, подойдя к нему, рукою нежной

Коснулась ласково морщин его лица:

«Ну, смертный муж… Знакомая ли внешность?»

В резное зеркало писатель глянул кротко.

Оттуда на него смотрел мужчина

Лет тридцати, с короткою бородкой:

«А я уж позабыл, что был блондином».

Смерть, отвернувшись, хмыкнула: «Пошла я.

Ну а тебе найдётся, чем заняться.

Твой же рассказ я… позже дочитаю.

Ну что, писатель… нам пора прощаться».

Она шагнула в сторону порога,

И по щеке слеза опять скатилась.

«Послушай… Стой ты, подожди немного

Разве я молодость просил, скажи на милость?»

Смерть замерла, услышав те слова.

И обернулась: «Что ж тогда ты хочешь?»

«Хочу я, чтоб со мною ты была!

Сейчас и навсегда… как этой ночью».

– Постой! Ты снова станешь молодым!

– Но без тебя мне этого не надо.

Что молодость? Пройдет опять, как дым,

Такой, как ты, не будет больше рядом».

Творец не сдерживал уже своих эмоций –

Сквозь слёзы Смерть он за руку схватил.

Прижал к груди, чтоб слышала, как бьётся

Сердце писателя, что снова полюбил.

И улыбнулась Смерть тепло и нежно.

«Пари ты выиграл. Слову я верна!»

Прильнул Творец к губам цвета черешни:

«Я здесь, с тобой. Ты больше не одна».

В забытом Богом маленьком районе,

В домишке, что был признан аварийным

В старинном кресле, будто бы на троне

Сидел мертвец – седой как лунь мужчина.

А за окном, встречая лучик солнца,

Стояли две фигуры в балахонах.

Пусть хоть вся вечность мимо пронесётся,

Но будем помнить мы историю влюблённых.

14.07.2021г.

Орион Изотов