Горизонт событий в отдельно взятом сознании

От автора

Эта книга не документальная. Все совпадения с реальными людьми, событиями и уголовными делами случайны. Но психологические состояния, описанные здесь, — результат многолетней клинической практики и личного опыта потери.

Я не хочу, чтобы читатель искал в романе ответы на вопрос «что такое реальность?». Ответа нет. Есть только вопрос, который мы задаём себе, глядя в ночное небо или на зелёный лист комнатного растения.

Книга родилась из разговоров в камере 407. Тот, кто сидел напротив, не разрешил назвать своё настоящее имя. Он остался «Пустотой». И я благодарен ему за то, что он позволил мне записать нашу историю.

Если после прочтения вам станет чуть легче дышать — значит, мы не зря потратили время.

Глава 1. Госзаказ

Алексей Борисович Нестеров предпочитал «клиент» или «собеседник». За двадцать три года практики он понял: никто никого не лечит. Ты просто сидишь напротив человека и говоришь так, чтобы ему стало чуть легче нести свою голову.

Мысль о самоубийстве была не абстрактной. Он вспомнил, как сидел на персидском ковре в той квартире на Кутузовском. Клиент — сорокапятилетний, с запахом дорогого одеколона и страха — сжимал в руке стакан с виски и повторял: «Я не чувствую ничего, доктор. Совсем ничего». Нестеров тогда сказал: «Боль — это не доказательство нереальности, а доказательство того, что организм ещё борется». Клиент посмотрел на него с такой тоской, что Нестеров до сих пор помнил этот взгляд. Через месяц клиент повесился в гараже. Нестеров не спал шесть недель. Потом сон вернулся, а вместе с ним — тупое, смирное чувство, похожее на старый зуб, который ноет при перемене погоды.

В десять утра вторника он сидел в своём кабинете на Большой Никитской, пил остывший кофе из автомата и смотрел на экран ноутбука. На почту пришло письмо от «Федерального казённого учреждения «Объединённая дирекция госзаказа»» с темой: «Уточнение условий контракта № 734/Антитеррор-ВИП/2024».

Нестеров не подавал заявку. Он перечитал письмо три раза. Короткое, строчек на двенадцать. Приглашение явиться для подписания контракта на оказание услуг психокоррекции лица, совершившего деяние по статье 205 УК РФ, с применением методов КПТ в условиях изоляции. Цена контракта: 4 200 000 рублей. Срок: три месяца. Место: ФКУ СИЗО-3 «Матросская Тишина». Внизу стояла виза: «Ваша кандидатура утверждена Межведомственной комиссией без альтернативы».

Он отпил кофе. Кофе был жидкий, с привкусом картона. За окном — серая московская мартовская муть. На подоконнике стоял фикус. Фикус не рос и не умирал — Нестеров поливал его ровно раз в неделю по воскресеньям.

Он набрал номер адвоката Михаила Наумовича. Тот ответил с шестого гудка и сказал, что контракт — это не предложение, а приказ в мягкой обёртке. «Ты понимаешь, Лёша, «без альтернативы» значит, что если откажешься, твою лицензию могут пересмотреть. Не отзовут, но начнут копать. А у тебя в отчётах за прошлый год есть творческие разночтения с методологией Минздрава».

Нестеров помолчал. Взглянул на фикус. Фикус молчал. «Сколько они платят?» — спросил он, хотя уже знал. «Четыре двести. Это твой годовой доход. А тут три месяца. Закроешь половину ипотеки». Ипотека осталась на нём после развода — дурацкая договорённость, на которую он подписался, потому что думал, что любил. «Ладно, — сказал он. — Пусть будет».

Он подписал бумажку и поехал в дирекцию на Садовом кольце.

Там пахло казённым линолеумом и перекисью водорода. На стойке сидела женщина с розовым гелем на ногтях. Она проверила паспорт, выдала карточку посетителя с надписью «Психолог-эксперт первого уровня» и отправила в кабинет 317.

В кабинете 317 сидел полковник в отставке Виталий Ильич Скородумов. Нестеров знал его по прошлым госзаказам. У полковника было лицо человека, который видел слишком много дерьма и научился на него не реагировать.

«Садись, Нестеров. Время мало, без лирики. Папка с делом — на столе. Забери, изучи. Первая встреча — завтра в девять утра. Твоя задача — не лечить. Составить психологический портрет для суда. Понять: он вменяем или нет. И если нет — насколько опасен».

«В деле уже есть три экспертизы, — сказал Нестеров. — И они противоречат друг другу». «Поэтому нужна четвёртая. Твоя. И она должна быть убедительной. Если скажешь, что невменяем — отправят в психбольницу на неопределённый срок. Если вменяем — пожизненное. Выбор за тобой». «Выбор не за мной, — тихо сказал Нестеров. — Выбор за фактами». Скородумов усмехнулся: «Факты, Нестеров, — это то, что проходит экспертизу. Желаю, чтобы твоя прошла».

Скородумов протянул папку. Нестеров взял её, почувствовал вес. «Четыре двести, — подумал он. — И шанс понять, что движет человеком, который считает себя единственной реальностью. Это интереснее, чем лечить панические атаки у топ-менеджеров». Он не сказал этого вслух, но Скородумов, кажется, прочитал по его лицу: «Не влюбись в него, Нестеров. Ты — эксперт, а не спасатель».

В папке лежало личное дело человека, которого в контракте называли «Пациент Пустота». Это было не кодовое имя. Так звали его по документам.

Нестеров не стал открывать папку в дирекции. Вышел на улицу, сел в старый «Форд Фокус» с облезлой обивкой. Снаружи моросил дождь со снегом. Он включил лампочку над головой и открыл папку.

Первая страница: Фамилия: Пустота. Имя: отсутствует. Отчество: отсутствует. Год рождения: 1989 (по словам субъекта, он «сам себя вспомнил» в 2015 году; до этого — «ничего не было, даже пустоты»). Место рождения: «я не был рождён, я возник». Гражданство: РФ. Образование: по данным субъекта — «университет сна»; по оперативным — семь классов вечерней школы в Саратове, затем ПТУ № 34.

Нестеров почувствовал, как затылок слегка защипало. Он видел шизофреников, психотиков, людей с бредом величия. Но «Пустота» в графе «имя» — это было ново.

Хронология: 2017 — зарегистрирован как ИП в Энгельсе, вид деятельности «психологическое консультирование онлайн», сайт Pustota.pro. Основной тезис: «Вы — единственное реальное существо во Вселенной. Всё остальное — ваша галлюцинация». Количество подписчиков в Telegram на пике: 47 тысяч. 2019 — переезд в Москву, клуб «Горизонт» на Павелецкой, семинары «Солипсизм как терапия повседневности». 2021 — уголовное дело по статье 110.1 УК РФ (склонение к суициду), закрыто за отсутствием состава. Экспертиза Института имени Сербского признала его «ограниченно вменяемым с признаками параноидного синдрома, не требующим принудительной госпитализации».

Нестеров почесал переносицу. Харизматичные шизоиды, создающие культы вокруг своей пустоты — он знал этот тип.

Далее: 2022, 14 сентября. Пациент Пустота совершил деяние, квалифицированное как теракт (ч. 3 ст. 205 УК РФ). В 8:47 на 98-м километре трассы М-5 «Урал» взорван автобус ПАЗ-32053, следовавший по маршруту Москва — Рязань. В автобусе находились 14 человек — все погибли. Пустота в тот момент находился в гостинице «Рязань» в номере 407, откуда позвонил в приёмную ФСИН и сообщил: «Это не теракт. Это ваш коллективный сон разомкнулся. Я просто нажал кнопку «выйти» для тех, кто застрял в петле». Задержан в 9:10, не сопротивлялся, улыбался.

На последней странице, перед заключениями экспертов, была приписка от руки, сделанная красным фломастером, другим почерком: «Примечание следователя: на вопрос "Кто вы?" ответил: "Я тот, кто смотрит на вас из зеркала, когда вы не ждёте". После этого отказался от дальнейших комментариев». Нестеров перечитал эту фразу трижды. Что-то в ней было — не угроза, не безумие, а странная, почти детская печаль.

Три экспертизы: первая (Сербский) — невменяем, нуждается в принудительном лечении; вторая (Минздрав) — вменяем, симулирует; третья (комиссия ООН) — «субъект демонстрирует уникальную когнитивную организацию, не подпадающую под существующие диагностические категории; рекомендовано дальнейшее наблюдение». Внизу — резолюция: «Утвердить Нестерова А.Б. Срок — 90 дней. Не подписывать бумаг о переводе в стационар до окончания контракта».

Нестеров закрыл папку. Посидел в машине, глядя на капли на стекле. Сердце билось ровно, но под рёбрами заворочалось профессиональное любопытство, смешанное с инстинктом самосохранения. Он завёл машину и поехал домой. Завтра в девять утра — первая встреча.

Дома его ждала пустая двушка в Хамовниках, которую он снимал после того, как бывшая жена Лена забрала трёшку в Сокольниках и двух котов. Котов звали Бодхи и Дзен — Лена была буддисткой-любительницей. Нестеров котов не любил, но скучал по их присутствию. Он разогрел замороженные пельмени, съел их из кастрюли, лёг на диван. В телевизоре шло ток-шоу про измены.

Нестеров смотрел на лица участников и думал: каждый убеждён, что он настоящий. Диагноз ставится не тому, у кого странные мысли, а тому, кто не может договориться с большинством о том, что считать реальностью. Пациент Пустота договориться не мог. Но его бред был элегантен, как математическое доказательство. «Вы мне снитесь» — это не крик, а философский тезис, который невозможно опровергнуть эмпирически.

Он выключил телевизор в час ночи, почистил зубы и лёг спать. Ему приснился автобус — не разбитый, а просто едущий по трассе М-5. В автобусе сидели люди с одинаковыми лицами — его собственными. Они молча смотрели в окна, за которыми была бесконечная серая пелена. Один из пассажиров обернулся и сказал: «Алексей Борисович, вы не выйдете на следующей?» Нестеров проснулся с сухим горлом. Было шесть утра.

Он встал, прошёл на кухню, сварил кофе. Подошёл к фикусу, потрогал лист. Лист был тёплым от солнца, которое уже садилось. «Ты живой, — сказал он вслух. — Ты не думаешь о том, что такое реальность. Ты просто растёшь. Может быть, это и есть ответ». Он полил фикус — в среду вместо воскресенья — и почувствовал, как нарушение ритуала отозвалось где-то в груди лёгким, почти приятным беспокойством.

В «Матросскую Тишину» он приехал к половине девятого. СИЗО-3 встретило его запахом нагретого бетона и хлорки. Он прошёл три КПП, предъявил паспорт, допуск, справку о вакцинации и электронный пропуск. На каждом КПП солдаты-срочники смотрели на него с одинаковым выражением: скука пополам с любопытством. Гражданские психологи здесь были редкостью.

На третьем КПП его встретил капитан внутренней службы Леонид Сергеевич Баранов — человек с лицом невыспавшегося бульдога, начальник режимного корпуса. Он провёл Нестерова по длинному коридору с низким потолком и дверями с глазками.

«Нестеров, — сказал Баранов, не глядя на него, — я сразу к делу. Этот ваш клиент... он не буянит, не психует, не жалуется. Но от него мурашки по коже. Потому что он всегда улыбается. И смотрит так, будто знает, что ты сделаешь через десять минут». «Это симптом, — сказал Нестеров. — Гиперрефлексия». «Доктор, вы не поняли. Он реально читает мысли. В прошлом месяце я зашёл к нему без предупреждения, а он мне, не оборачиваясь: «Леонид Сергеевич, вы забыли закрыть сейф. Код 1904 — это год вашего деда?» Откуда он знал про код? Я никому не говорил». Нестеров кивнул, но ничего не сказал.

Баранов привёл его к металлической двери с номером 407 и открыл замок. «Час даю. У меня на пульте тревожная кнопка. Если что — нажмёте». «Если что — нажму», — сказал Нестеров и вошёл.

Камера оказалась чистой, белые стены, одно окно под потолком, забранное решёткой. Койка, тумбочка, пластиковый стул. На тумбочке — несколько книг: что-то про квантовую механику, древнегреческий текст без перевода. На койке сидел человек лет тридцати пяти, худой, с короткими тёмными волосами и глубоко посаженными глазами. Обычная роба, тапочки на босу ногу. Он не встал при входе, но когда Нестеров переступил порог, произнёс:

«Алексей Борисович Нестеров. Сорок семь лет. Две книги, ни одной переизданной. Разведён. Спите плохо. Боитесь, что ваш фикус умрёт, но не знаете почему». Он поднял глаза, улыбнулся. Улыбка была не злой и не безумной — спокойной, как у человека, который смотрит на муравья, несущего хлебную крошку. «Садитесь. Только стул я вам не предлагаю. Его нет. Вы его сами себе представили».

Нестеров сел на пластиковый стул. Он был.

«Здравствуйте, — сказал Нестеров. — Меня зовут...» «Я знаю, как вас зовут, — перебил Пустота. — Но это не важно. Скажите, Алексей Борисович, вы когда-нибудь задумывались, что единственное, что отличает вас от меня, — это ваша уверенность в том, что вы не спите? А уверенность — это нейронный паттерн. Я могу его скопировать или стереть. Хотите проверим?»

Нестеров молчал, выдерживая паузу. Первое правило диалога с психотиком: не подыгрывать, но и не ломать его реальность сразу.

«Зачем вы взорвали автобус?» — спросил он ровно.

Пустота перестал улыбаться. Секунду он смотрел на Нестерова так, будто решал, стоит ли отвечать всерьёз. «Я не взрывал автобус. Я заставил четырнадцать человек проснуться. Автобус — это спецэффект, который нужен был их подсознанию, чтобы принять факт пробуждения. Представьте, что вы спите и видите сон, в котором едете в автобусе. И кто-то во сне говорит: «Ты на самом деле лежишь в кровати». Вы не поверите, потому что автобус очень реальный. А если этот кто-то разрушит автобус — вы проснётесь с криком».

«Но четырнадцать человек не проснулись, — сказал Нестеров. — Они погибли. Ожоги третьей степени, разрывы внутренних органов». Пустота вздохнул, как учитель, объясняющий очевидное: «Акты судебно-медицинской экспертизы — тоже часть сна. Вы не можете предъявить сновидению улику из того же сновидения». «Тогда как я могу вам доказать, что я реальный?» — спросил Нестеров. «Никак. Вот в чём проблема. Вы не можете доказать, что вы не моя галлюцинация. Всё, что вы скажете, будет моей мыслью. Всё, что вы сделаете, будет моим действием».

«Тогда зачем вы со мной разговариваете? — спросил Нестеров. — Если я — ваша галлюцинация, зачем тратить время на диалог с самим собой?»

Пауза. В камере стало тихо. Слышно было, как где-то далеко хлопнула дверь. Пустота посмотрел Нестерову прямо в зрачки: «Потому что, — сказал он очень тихо, — я скучаю. Даже единственному сознанию во Вселенной нужен собеседник. Даже если этот собеседник — пустота, которая притворяется психотерапевтом». Он снова улыбнулся, но теперь в улыбке было что-то, от чего Нестерову захотелось встать и выйти.

Первый час терапии закончился, не успев начаться.

Нестеров вышел в коридор, где его ждал Баранов. Капитан взглянул на него и спросил: «Ну что, доктор? Как впечатления?» Нестеров подумал секунду: «Он не психотик. Или психотик, но такой, который знает это и использует как инструмент. Сложнее, чем я думал». Баранов вздохнул: «Я же говорил — мурашки».

По дороге домой Нестеров включил диктофон и начал наговаривать первые наблюдения. Он выключил диктофон и остановился на красный свет. За окном моросил дождь. Он вдруг подумал: а что, если пациент прав? Не в том смысле, что автобус был сном, а в том, что единственное, на что можно опереться, — это собственное сознание. Всё остальное может исчезнуть в любую секунду. Как исчезла его семья. Как исчезнет когда-нибудь этот «Форд Фокус», эти пельмени, этот фикус.

Зелёный свет загорелся. Нестеров нажал на газ и поехал домой. Дома он не стал ужинать. Лёг на диван и уставился в потолок с трещиной, напоминающей очертания Австралии. Он думал о том, как будет выглядеть следующая встреча. И почему этот человек с пустотой вместо имени сказал про фикус. Фикус стоял на подоконнике, зеленел. Нестеров полил его вне очереди — просто так, чтобы доказать себе, что он не боится за фикус. Но он боялся. И не знал, почему.

Глава 2. Метод обратного удара

На следующее утро Нестеров проснулся от того, что будильник играл «В пещере горного короля» — мелодию, которую он поставил пять лет назад и с тех пор не менял.

Он лежал на спине, глядя на трещину-Австралию, и прокручивал в голове вчерашнюю встречу. Пустота. Улыбка. Глаза, которые смотрели не на него, а сквозь него. «Бред, — сказал он вслух. — Обычный параноидный бред с солипсической сверхценной идеей». Но голос прозвучал хрипло и неубедительно. Он сел, потёр лицо ладонями. «Почему я так зацепился за его слова? Потому что он сказал про фикус? Или потому, что он смотрел на меня так, будто знает что-то, чего не знаю я?»

Он встал, сходил в душ, побрился. В зеркале отразился мужчина сорока семи лет с мешками под глазами и сединой, которая за последний год стала не отдельными нитями, а целыми прядями. Он не был стар — он был уставшим.

Нестеров сварил кофе в турке — единственный ритуал, сохранившийся от семейной жизни. Выпил одну чашку, вторую. Посмотрел на фикус — тот стоял на подоконнике, чуть повернув листья к окну. Он пошевелил землю пальцем — влажная. Полил вчера, хотя было не воскресенье. Нарушил ритуал. Фикус не возражал.

Он открыл ноутбук, перечитал свои заметки и набросал план второй встречи: проверить когнитивные искажения, попробовать технику Сократовского диалога.

В десять утра он уже сидел в своём временном кабинете в «Матросской Тишине» — тесной комнате без окон, с металлическим столом, двумя стульями и видеокамерой под потолком. На столе лежало новое письмо от Пустоты, датированное вчерашним вечером.

Он развернул лист. Почерк — ровный, без нажима, будто писал принтер. «Вы ушли, не попрощавшись. Это невежливо, даже если я — ваша галлюцинация. Галлюцинации тоже заслуживают вежливости, иначе они становятся злыми. Вы же не хотите, чтобы я стал злым?» Нестеров перечитал эти строки трижды. «Злым», — повторил он про себя. Это был не просто намёк. Это была угроза, обёрнутая в философский фантик. Он положил письмо в папку и почувствовал, как под рёбрами заворочался холодок. Не страх — предчувствие.

«Он играет, — подумал Нестеров. — Он знает, что я прочитаю это письмо перед сеансом. Он хочет выбить меня из колеи». Он взял диктофон, включил запись и наговорил короткое резюме о возможной манипуляции. Выключил, сунул диктофон в карман и пошёл к камере.

В коридоре его перехватил Баранов. Капитан был бледнее обычного, и под левым глазом у него дёргался нерв. «Доктор, у меня к вам разговор». «Я спешу». «Насчёт Пустоты. Пять минут».

Они отошли к окну в конце коридора. За окном — внутренний двор СИЗО, мокрый асфальт, лужи, колючая проволока. Баранов закурил сигарету без фильтра, затянулся глубоко. «Вчера после вашего ухода я зашёл к нему в камеру — вечерний обход, 22:00. Он сидел на койке, читал книгу. Я спросил: «Как прошло?» Он закрыл книгу и говорит: «Леонид Сергеевич, вы знаете, что ваш начальник, полковник Ступин, завтра попадёт в больницу с сердцем?» Я ему: «Откуда ты знаешь?» А он: «Вы сами мне только что сказали. Только не вслух, а про себя». Баранов затянулся, выпустил дым в потолок. «Сегодня в 7:30 у Ступина случился острый панкреатит. Увезли в Склиф. Как он мог знать?» Нестеров молчал. «Совпадение, — сказал он наконец. — Панкреатит не предсказуем за двенадцать часов». Баранов усмехнулся: «Доктор, я три года работал в оперативной разработке. Я знаю, что такое совпадение. Он говорит такие вещи постоянно. И они сбываются». «Вы ведёте учёт?» «Какой учёт? Я не учёный, я капитан». Баранов погасил сигарету о подоконник. «Я просто хочу сказать: будьте осторожны. Этот человек — не псих. Он что-то другое». «Он псих, — сказал Нестеров твёрдо. — Просто очень умный». Баранов посмотрел на него с сомнением, но спорить не стал.

Нестеров уже хотел идти, но Баранов остановил его: «Доктор, вы не хотите взглянуть на список? Я всё записывал. Для себя. Чтобы не сойти с ума». Он достал из кармана сложенный лист, весь исписанный мелким почерком. Нестеров взял его. Там были даты, события, результаты: чайник, ДТП с Сафроновым, панкреатит Ступина. Но внизу, красной ручкой, было дописано ещё одно: «10.03.2025 — "Вы забудете закрыть дверь в свой кабинет, и я прочитаю ваши бумаги". Сбылось». Нестеров поднял глаза на Баранова: «Вы правда забыли закрыть дверь?» Капитан кивнул, и его лицо стало серым. «Я никогда не забываю запирать кабинет. Никогда. Но в тот день я вышел и через минуту вернулся — дверь была открыта». Нестеров посмотрел на лист ещё раз, потом сложил его и положил в карман. «Я подумаю, — сказал он. — Завтра будет новый сеанс».

Он пошёл к камере 407. Пустота встретил его так же, как вчера: сидел на койке, сложив руки на коленях. Только сегодня на тумбочке вместо книг лежал чистый лист бумаги и ручка.

«Здравствуйте, Алексей Борисович, — сказал Пустота без улыбки. — Проходите. Садитесь. Сегодня стул существует? Проверьте.» Нестеров сел. Стул под ним не провалился. «Я прочитал ваше письмо, — сказал Нестеров. — Вы пишете, что я боюсь задать себе вопрос, правы ли вы. Давайте зададим его открыто. Допустим, я спрашиваю: «А что, если Пациент Пустота прав и я — его галлюцинация?» Что из этого следует?»

Пустота чуть прищурился. Неожиданный ход. «Следует, что все ваши действия, мысли, чувства — не ваши. Они мои. Вы — персонаж моего сна, который вдруг начал сомневаться в своей реальности». «Хорошо, — Нестеров выдержал паузу. — Тогда объясните мне, как персонаж сна может сомневаться? Если я — ваша мысль, я должен делать только то, что вы думаете. Но я сейчас задаю вопросы, которые вы, возможно, не планировали. Значит, либо вы не контролируете сны, либо я не ваш сон». Пустота помолчал. В глазах мелькнуло удивлённое удовольствие. «Хороший аргумент. Я его запишу». Он взял ручку и действительно записал что-то на листе. «Но вы упускаете деталь. Во сне вы тоже можете задавать вопросы, которые сновидец не планировал. Сон — это импровизация подсознания. Вы не свободны. Вы просто кажетесь свободным». «Как мы можем это проверить?» «Никак. Солипсизм не опровергается эмпирически. Это позиция. Либо вы принимаете мир вне сознания — акт веры, либо не принимаете — тоже акт веры». «Тогда зачем вы взорвали автобус? — снова спросил Нестеров. — Если это акт веры, зачем насилие?» Пустота отложил ручку. «Я уже отвечал. Я помог им проснуться». «Они умерли. Их тела сгорели. Вдова до сих пор приходит на могилу. Вы хотите сказать, что её слёзы — тоже ваш сон?» «Да, — спокойно сказал Пустота. — И она, и могила. Всё это — декорации. Правда иногда выглядит жестоко для тех, кто спит слишком крепко».

Нестеров почувствовал злость. Профессиональная холодность дала трещину, но он подавил её. «Давайте сменим угол. Допустим, я принимаю вашу позицию. Я — ваш сон. Тогда зачем вы тратите время на разговоры со мной? Вы могли бы просто лежать на койке и смотреть в стену». Пустота улыбнулся, но улыбка была усталой. «Потому что даже сновидец устаёт от одиночества. Если я единственное сознание во Вселенной, вся бесконечность — это я. Каждая звезда, атом, слеза вдовы — это я. Это очень тяжело. Иногда хочется, чтобы появился кто-то другой — пусть галлюцинация, — и сказал что-то, чего я сам не ожидал». «То есть вы ищете в себе неожиданность», — сказал Нестеров. «Да. Вы — моя неожиданность. Вы сказали то, чего я не планировал. И мне это интересно».

«Он играет, — снова подумал Нестеров. — Но в этой игре есть что-то настоящее».

Они продолжили диалог о фактах, о прошлом Пустоты, о его родителях, об учёбе в ПТУ. Пустота отвечал уклончиво, переводил разговор в философское русло, но в одном месте запнулся — когда Нестеров спросил о чувствах к погибшим. «Что вы чувствовали, когда узнали, что четырнадцать человек погибли?» Пустота посмотрел в сторону. «Ничего. Я не чувствовал ничего. Это был эксперимент, который удался». «И вас это не пугает?» — спросил Нестеров. «А вас не пугает, что вы чувствуете вину за клиента, который повесился, хотя вы сделали всё, что могли? Вы не виноваты, но вы чувствуете. Я — не уязвим. Я свободен».

Нестеров похолодел. Он никогда не рассказывал Пустоте про повесившегося клиента. Это было не в деле. «Откуда вы знаете про клиента?» Пустота улыбнулся — почти сочувственно. «Вы сами мне сказали. Только что. Ваша мысль была такой громкой, что я не мог её не услышать». «Мысли не передаются по воздуху», — сказал Нестеров, хотя голос дрогнул. «Вы уверены? Или вы просто не знаете, как их услышать?»

За окном камеры раздались шаги. Нестеров взглянул на часы: прошло пятьдесят минут. «На сегодня хватит», — сказал он. Пустота кивнул: «Как скажете. Приходите завтра. Я буду ждать».

Нестеров встал, но на пороге обернулся: «Один вопрос. Вы сказали про фикус в первый раз. Откуда вы узнали про фикус? Это тоже была моя мысль?» Пустота взял ручку, снова что-то записал, потом поднял глаза: «Нет, про фикус я ничего не говорил. Это вы сами себе придумали».

Нестеров вышел. Дверь захлопнулась с металлическим лязгом. Он прошёл до конца коридора, не помня, как шёл. В кабинете сел на стул, положил руки на стол. Ладони были влажными. «Про фикус я ничего не говорил», — повторил он про себя. Но это было неправдой. Пустота сказал про фикус при первой встрече — «боитесь, что ваш фикус умрёт». Нестеров помнил эту фразу дословно.